Стивен Кинг 
Противостояние. Том II

, OCR, Conv. &amp; ReadCheck - XtraVert http://lib.rus.ec/
«Противостояние. Том 2»: АСТ, Мир; Москва; 1998
ISBN 5-237-01355-4, 5-03-003093-Х
Аннотация

Из секретной лаборатории министерства обороны США в результате трагической случайности вырвался на свободу опаснейший вирус. Последствия оказались катастрофическими — страна почти обезлюдела. Немногие уцелевшие разделились на два лагеря: одни остались верны идеалам прошлого, другие примкнули к загадочного Черному Человеку, который стремился к мировому господству. Так началось противостояние…
Читайте «Противостояние» — бестселлер короля триллеров Стивена Кинга!

Стивен Кинг
Противостояние. Том II

Глава 47

Когда это произошло, то произошло быстро.
Было четверть десятого утра 30 июля. Они выехали на дорогу не более часа назад. Двигались медленно, поскольку минувшей ночью прошли проливные дожди и дорога была еще скользкой. Они вчетвером мало разговаривали между собой со вчерашнего утра, когда Стю разбудил сперва Фрэнни, а потом Гарольда и Глена, чтобы рассказать о самоубийстве Перион. Он винил себя, с горечью подумала Фрэн, винил за то, в чем был виноват не больше, чем в разразившейся грозе.
Ей очень хотелось сказать ему об этом — отчасти потому, что его нужно было отругать за самоистязания, а еще потому, что она любила его. Последнее она уже не могла больше скрывать от себя. Она полагала, что сумела бы убедить его в том, что смерть Перион — не его вина, но… Эти увещевания неизбежно покажут ему ее истинные чувства. Это все равно что приколоть свое сердечко булавкой к рукаву, чтобы он увидел его. К сожалению, Гарольд тоже сумеет его увидеть. Значит, это отпадало… но лишь пока. Она думала, рано или поздно ей придется открыться независимо от реакции Гарольда. Она не могла оберегать его вечно от этого удара. Рано или поздно ему придется узнать… и принять это или не принять. Она боялась, что Гарольд скорее всего выберет последнее. А такое решение может привести к чему-нибудь ужасному. В конце концов, они тащат с собой полным-полно стреляющих железок.
Она размышляла над всем этим, когда шоссе сделало поворот, и они увидели посреди дороги огромный перевернутый домашний трейлер, перегораживающий шоссе от одной обочины до другой. Его розовый покореженный бок еще блестел от ночного дождя. Одно это уже вызывало достаточное удивление, но было и еще кое-что: три машины — все фургоны — и большой грузовик техпомощи стояли по краям дороги. Вокруг них столпились люди, по меньшей мере дюжина.
Фрэн так поразилась, что слишком резко нажала на тормоз. Ее «хонду» занесло на мокром асфальте, и ее чуть не выбросило из седла, прежде чем она смогла выровнять мотоцикл. Потом все четверо остановились чуть ли не в одну поперечную линию и замерли, моргая от изумления при виде такого количества живых людей.
— Ладно, слезайте, — сказал один из мужчин. Он был высокий, рыжебородый и носил темные очки. На мгновение Фрэнни мысленно перенеслась во времени к блокпосту штата Мэн, и… ей показалось, будто ее остановил патрульный штата за превышение скорости.
«Сейчас он пожелает взглянуть на наши водительские права»,  — подумала Фрэн. Но это был не Одинокий Патрульный, ловивший нарушителей и выписывавший штрафные квитки. Тут было четверо мужчин; трое из них стояли на небольшом расстоянии друг от друга за спиной бородатого. Все остальные, по меньшей мере человек восемь, были женщины. Они выглядели бледными, напуганными и маленькими группками жались к фургонам.
У бородатого был пистолет. У всех мужчин позади него — винтовки. Двое из них были частично одеты в армейскую форму.
— Слезайте,  черт бы вас побрал, — снова сказал бородатый, и один из мужчин, стоявших позади, зарядил винтовку. Лязг затвора прозвучал громко и резко в туманном утреннем воздухе.
Глен и Гарольд выглядели озадаченными и растерянными — и ничего больше. «Мы удобная мишень»,  — подумала Фрэнни с нарастающим страхом. Она сама еще до конца не поняла всю ситуацию, но видела в этой группе незнакомцев какое-то несоответствие. «Четверо мужчин, восемь женщин», —  билось у нее в мозгу, и она повторила это вслух голосом, полным ужаса:
— Четверо мужчин! Восемь женщин! 
— Гарольд! — тихо позвал Стю. Что-то появилось у него во взгляде. Какое-то понимание. — Гарольд, не… — А потом все и произошло.
Винтовка Стю висела у него за спиной. Он опустил одно плечо, чтобы ремень соскользнул вниз, и винтовка оказалась у него в руках.
— Не делай этого! — яростно заорал бородатый. — Гарви! Вирдж! Ронни! Взять их! Женщину не убивать!
Гарольд начал хвататься за свои пистолеты, позабыв, что они все еще в застегнутых кобурах.
Глен Бейтман по-прежнему сидел за спиной Гарольда, застыв от изумления.
— Гарольд!  — снова рявкнул Стю.
Фрэнни начала снимать свою винтовку. Ей вдруг показалось, что все пространство вокруг нее заполнилось какой-то невидимой патокой, вязким веществом, сквозь которое ей ни за что не удастся пробиться вовремя. До нее дошло, что они скорее всего погибнут здесь.
Одна из девчонок крикнула:
— СЕЙЧАС!
Взгляд Фрэнни, продолжавшей бороться со своей винтовкой, переметнулся к девчонке. Нет, на самом деле не к девчонке — ей было не меньше двадцати пяти. Ее светлые, пепельные волосы торчали на голове рваными клочьями, словно она недавно искромсала их садовыми ножницами.
Не все женщины двинулись с места, некоторых, казалось, охватил столбняк от страха. Но блондинка и три других подались вперед.
Все это произошло в течение семи секунд.
Бородатый держал Стю под прицелом своего пистолета. Когда молодая блондинка крикнула «Сейчас!»,  ствол слегка дернулся в ее сторону, как лоза, почуявшая воду. Прогремел выстрел — звук был как от куска стали, пробивающего картон. Стю слетел со своего мотоцикла, и Фрэнни выкрикнула его имя.
Стю приподнялся на локтях (оба были содраны от удара об асфальт, а «хонда» придавила ему ногу) и выстрелил. Бородатый откачнулся назад в каком-то танцевальном па, как артист варьете, покидающий сцену после вызова на бис. Его клетчатая рубаха вздулась и выбилась из штанов, а автоматический пистолет задрался к небу, и тот звук от пробивающей картон стали повторился четыре раза. Потом он рухнул на спину.
Двое из трех мужчин, стоявших за ним, круто обернулись на крик блондинки. Один нажал сразу оба спусковых крючка на своем старомодном двенадцатизарядном «ремингтоне». Приклад пушки ни на что не опирался — он держал ее у правого бедра, и когда, как громовой раскат в маленькой комнатке, прогремели выстрелы, «ремингтон» вырвался из его рук, содрав кожу с пальцев, и брякнулся на дорогу. Пуля разворотила лицо одной из женщин, никак не отреагировавших на крик блондинки, и из раны хлынул невероятный фонтан крови. На мгновение Фрэнни показалось, что она слышит, как кровь заливает мостовую, словно внезапно разразившийся ливень. Один чудом уцелевший глаз торчал на кровавой маске, в которую превратилось лицо женщины. Он был мутным и бессмысленным. Потом женщина ничком упала на шоссе. Фургон «кантри-сквайр» позади нее был усеян кровавыми брызгами, одно из стекол покрылось сеткой мелких трещин.
Блондинка сцепилась со вторым повернувшимся к ней парнем. Ружье, которое он держал в руках, оказалось зажатым между их телами. Одна из девушек потянулась к «ремингтону», валявшемуся на дороге.
Третий мужчина, который не  обернулся на женский крик, начал стрелять по Фрэн. Фрэнни сидела на седле своего мотоцикла, держа в руках винтовку, и моргала, тупо уставясь на него. Кожа оливкового цвета делала его похожим на итальянца. Она услышала, как пуля просвистела у ее виска.
Гарольд наконец вытащил один из своих пистолетов. Он прицелился и выстрелил в парня с оливковой кожей. Расстояние между ними было шагов в пятнадцать. Он промахнулся. Пулевое отверстие появилось в обшивке розового трейлера, чуть левее головы оливкового. Тот взглянул на Гарольда и сказал:
— Сейчас я тебя прикончу, сссукин сын.
— Не надо!  — заверещал Гарольд. Он уронил пистолет и выставил вперед пустые ладони.
Оливковый трижды выстрелил в Гарольда и все три раза промахнулся. Третий выстрел оказался ближе всех к цели — пуля сорвала выхлопную трубу у «ямахи» Гарольда. Мотоцикл рухнул, сбросив с себя Гарольда и Глена.
Прошло уже двадцать секунд с начала стычки. Гарольд и Стю лежали неподвижно. Глен, скрестив ноги, сидел на дороге и все еще выглядел так, словно не совсем понимал, где находится и что происходит. Фрэнни отчаянно пыталась застрелить оливкового, прежде чем он успеет прикончить Гарольда или Стю, но ее ружье не стреляло, спусковой крючок даже не двигался, потому что она забыла снять ружье с предохранителя. Блондинка продолжала бороться со вторым мужчиной, а к женщине, тянувшейся к упавшему «ремингтону», теперь присоединилась еще одна, и они вдвоем стали бороться за ствол.
Выругавшись на явно итальянском языке, оливковый снова прицелился в Гарольда, и тогда выстрелил Стю. Лоб оливкового вмялся внутрь, и он рухнул как мешок с картошкой.
Еще одна женщина присоединилась к возне вокруг «ремингтона». Мужчина, который выронил его, попытался отпихнуть ее в сторону. Она просунула руку у него между ног, ухватилась за ширинку на его джинсах и крепко сдавила ее. Фрэн увидела, как вздулись сухожилия на ее руке от кисти до локтя. Мужик заорал. Мужик утратил всякий интерес к стволу. Мужик схватился за свои причиндалы и, согнувшись, поплелся прочь.
Гарольд пополз туда, где валялся брошенный им пистолет, схватил его и выстрелил в мужика, держащегося за свои причиндалы. Он выстрелил трижды и все три раза промахнулся.
«Это как „Бонни и Клайд“,  — подумала Фрэнни. — Господи Иисусе, ведь кровь повсюду!» 
Блондинка с искромсанными волосами проиграла сражение за винтовку второго. Он рывком выдернул ствол и ударил ее своим тяжелым башмаком, целясь, вероятно, в живот, но угодил в бедро. Она откачнулась, сделала торопливый шаг назад, взмахнула руками, теряя равновесие, и шлепнулась на задницу.
«Теперь он застрелит ее»,  — подумала Фрэнни; но второй круто развернулся, как пьяный солдат в драке, и принялся торопливо налить по трем женщинам, все еще жавшимся в страхе к кузову «кантри-сквайра».
— А-а-а, ссуки! А-а-а! — орал сей джентльмен. — А-а-а, ссуки! А-а-а!
Одна из женщин упала и начала биться на мостовой между фургоном и перевернутым трейлером как выброшенная на сушу рыба. Две остальные побежали. Стю прицелился в стрелка и промахнулся. Тот выстрелил в одну из бегущих и попал. Она вскинула руки и упала. Другая метнулась влево и забежала за розовый трейлер.
Третий мужик, тот, что не сумел отвоевать оброненный им «ремингтон», все еще раскачивался из стороны в сторону, держась за мошонку. Одна из женщин направила на него двустволку и нажала на оба курка, зажмурив глаза и скривив рот в ожидании грома. Гром не раздался. Двустволка была пуста. Она ухватила ее за оба ствола, и приклад описал резкую дугу в воздухе. Она угодила мужику не в голову, а в правую ключицу. Он рухнул на колени и пополз прочь. Женщина — на ней была майка с надписью УНИВЕРСИТЕТ, ШТАТ КЕНТ и рваные джинсы — шла за ним, колотя его прикладом. Мужик продолжал ползти, кровь текла с него ручьями, а женщина в майке Кентского университета продолжала охаживать его прикладом.
— А-а-а, ссуки ! — опять заорал второй и выстрелил в тупо уставившуюся перед собой и что-то бормочущую женщину средних лет. Расстояние между ней и мушкой прицела было не больше трех футов; если бы она протянула руку, то почти коснулась бы ствола своим розовым пальчиком. Он промахнулся. Снова нажал на курок, но на этот раз винтовка отозвалась лишь пустым щелчком.
Гарольд, державший теперь свой пистолет обеими руками, как полицейские, которых он видел в кино, нажал на спуск, и пуля раздробила локоть второго. Тот выронил винтовку и стал приплясывать на месте, издавая резкие, пронзительные звуки. Фрэнни показалось, они были немного похожи на причитания Кролика Роджера: «П-п-пожалста!» 
— Я попал в него! — ликующе вскричал Гарольд. — Попал! Клянусь Богом, попал!
Фрэнни наконец вспомнила про предохранитель на своей винтовке. Она сдернула его как раз, когда Стю снова выстрелил. Второй парень упал, ухватившись уже не за локоть, а за живот. Он продолжал орать.
— Боже мой, Боже мой, — тихо произнес Глен, закрыл лицо руками и заплакал.
Гарольд снова выстрелил из пистолета. Тело второго парня дернулось, и он перестал орать.
Женщина в майке Кентского университета взмахнула еще раз двустволкой, приклад описал очередную дугу, и удар обрушился точно на голову ползущего человека с таким звуком, с каким Джим Райс отражал высокую мощную подачу. Ореховый приклад винтовки и голова человека треснули одновременно.
На мгновение наступила тишина. Раздался птичий щебет: «Фьюить… фьюить… фьюить…»
Затем женщина в майке встала над телом третьего мужика и издала долгий первобытный вопль триумфа, который потом преследовал Фрэн Голдсмит весь остаток ее жизни.

Блондинка была Дайной Джургенз из Ксении, штат Огайо. Девушка в майке Кентского университета оказалась Сюзан Стерн. Третью женщину, ту, что ухватила стрелка за мошонку, звали Патти Кроугер. Две другие были немного старше. Самую старшую, по словам Дайны, звали Шерли Хаммет. Имени другой они не знали — той на вид было где-то между тридцатью и сорока; она была в шоке, когда два дня назад Эл, Гарви, Вирдж и Ронни подобрали ее в городке под названием Арчболд.
Вдевятером они сошли с шоссе и устроились в фермерском домике, где-то западнее Колумбии, уже за границей штата Индиана. Все они были в шоке, и позже, через несколько дней, Фрэн пришло в голову, что их пеший проход через поле, от перевернутого розового трейлера на большаке к ферме, выглядел для постороннего глаза как прогулка обитателей местного приюта для умалишенных. Густая, высокая и все еще сырая от прошедшего ночью дождя трава очень скоро насквозь вымочила их штаны. Белые бабочки, очень медлительные, поскольку крылья их были еще тяжелы от влаги, описывали вокруг них неровные круги и восьмерки. Солнце старалось выбиться из-за туч, но пока безуспешно — оно еще было лишь ярким пятном, тускло подсвечивавшим сплошное белое покрывало из облаков, раскинувшееся от одного края горизонта до другого. Но с облачным покрывалом там или без него, день был уже жарким, удушливо-сырым, а воздух наполнился противными хриплыми криками кружившихся вороньих стай. «Теперь ворон больше, чем людей, — отрешенно подумала Фрэн. — Если мы не будем бдительны, они склюют нас без остатка. Месть черных птиц. А вороны — хищники?» Она боялась, что да.
Под тонким слоем этой чепухи, почти невидимая, словно солнце за тающим покрывалом облаков (но полная силы, как и солнце в это кошмарное сырое утро 30 июля 1990-го), в голове беспрестанно прокручивалась картина перестрелки. Лицо женщины, разваливающееся на части от прямого попадания. Падающий Стю. Мгновение дикого ужаса, когда она была уверена, что он мертв. Мужчина, кричащий: «А-а-а, ссуки!»,  а потом, когда его подстрелил Гарольд, визжащий что-то, как Кролик Роджер. Пистолетный выстрел бородатого, похожий на звук, с которым сталь пробивает картон. Первобытный победный клич Сюзан Стерн, стоящей над телом своего врага, из проломленного черепа которого вытекают еще теплые мозги.
Глен шел рядом с ней; его худое лицо, обычно имевшее довольно-таки сардоническое выражение, теперь казалось просто обезумевшим, пряди его седых волос колыхались вокруг головы, словно подражая полету бабочек. Он сжимал ее руку и все время непроизвольно поглаживал ее.
— Ты не должна распускаться и впадать в уныние, — сказал он. — Такие ужасы… обязательно случаются. Лучшая защита — в численности. В обществе, знаешь ли. Общество — краеугольный камень здания, которое мы называем цивилизацией, и это — единственное противодействие беззаконию. Ты должна принимать… принимать подобные вещи, как… как… как неизбежность. Нынешнее происшествие просто одно в ряду многих других. Думай о них как о троллях. Да! Троллях, или бесах, или другой нечисти. Монстрах особого рода. Я принимаю это. Я считаю это истиной, не требующей доказательств, этикой социальных структур, если можно так выразиться. Ха-ха!
Смех его походил на стон. Она отмечала каждую его мудреную мысль фразой «Да, Глен», но он, казалось, даже не слышал этого. От Глена слегка попахивало рвотой. Бабочки порхали вокруг них, а потом улетали прочь по своим, бабочкиным делам. Они были уже почти у дома. Сражение длилось меньше минуты. Меньше минуты, но она подозревала, что не скоро перестанет об этом думать. Глен гладил ее руку. Она хотела сказать ему, чтобы он прекратил, но боялась, что, если скажет так, он может заплакать. То, что он гладил ее руку, она могла стерпеть. Она не была уверена, сможет ли вынести вид плачущего Глена Бейтмана.
Стю шел с Гарольдом по одну сторону и блондинкой Дайной Джургенз — по другую. Сюзан Стерн и Патти Кроугер поддерживали безымянную женщину, которую в состоянии шока подобрали в Арчболде. Шерли Хаммет — та женщина, в которую чудом не попал парень, подражавший перед тем, как умер, Кролику Роджеру, — шла немного в стороне, слева от всех, что-то бормоча и время от времени пытаясь поймать пролетавшую бабочку. Вся группа шла медленно, но Шерли Хаммет шла еще медленнее. Ее растрепанные седые волосы свисали прямо на лицо, а безумные глаза смотрели на белый свет, как глаза испуганной мыши, выглядывающей из своего временного убежища.
Гарольд сконфуженно взглянул на Стю.
— Мы разгромили их, а, Стю? Мы убрали их с дороги. Начистили им задницы.
— Похоже на то, Гарольд.
— Послушай, но ведь нам пришлось, —  серьезно произнес Гарольд, словно Стю считал иначе. — Тут ведь или мы, или они!
— Они бы разнесли вам головы вдребезги, — тихо сказала Дайна Джургенз. — Я была с двумя парнями, когда они напали на нас. Они застрелили Рича и Деймона из кустов. А когда все было кончено, всадили каждому в голову по обойме для верности. Какие уж тут законы! Вам пришлось, это точно. Иначе вас сейчас не было бы в живых.
— Иначе нас сейчас не было бы в живых! — воскликнул Гарольд, обращаясь к Стю.
— Все нормально, — сказал Стю. — Не бери в голову, Гарольд.
— Конечно! Это все нервы! — с жаром произнес Гарольд. Он рывком сунул руку в свой рюкзак, достал шоколадку «Пейдей» и чуть не выронил ее, разворачивая обертку. Он смачно выругался, а потом, держа обеими руками, начал жадно поглощать ее.
Наконец они добрались до фермерского дома. Гарольд, пока ел свою шоколадку, все время воровато ощупывал себя — должен был убедиться, что не ранен. Он очень плохо себя чувствовал. И он боялся взглянуть вниз, на свою ширинку. Он был почти уверен, что обмочился сразу, как только представление там, возле розового трейлера, стало набирать обороты.

За этим сумбурным поздним завтраком, во время которого все лишь вяло поковыряли вилками, но так толком ничего и не съели, говорили в основном Дайна и Сюзан. Иногда в разговор вставляла что-то и Патти Кроугер, удивительно хорошенькая семнадцатилетняя девушка. Безымянная женщина забралась в самый дальний угол пыльной кухни. Шерли Хаммет сидела со всеми за столом, ела черствые медовые пряники и что-то бормотала себе под нос.
Дайна выехала из Ксении в компании Ричарда Дарлисса и Деймона Бракнелла. Сколько еще осталось в живых в Ксении после гриппа? Она видела только троих — очень старого мужчину, женщину и маленькую девочку. Дайна и ее друзья предложили этим троим присоединиться к ним, но старик лишь отмахнулся от них, сказав что-то про «дело в пустыне».
К 8 июля Дайне, Ричарду и Деймону начали сниться дурные сны про какого-то монстра. Жуткие сны. Ричард, по словам Дайны, забрал себе в голову, что этот монстр реален и живет в Калифорнии. Он считал, что этот человек, если это и впрямь был человек, именно то самое «дело в пустыне», которым думали заняться те трое повстречавшихся им людей. Она и Деймон стали опасаться за рассудок Рича. Тот называл человека из снов бандитом и говорил, что он собирает армию  бандитов. Он говорил, что скоро эта армия хлынет с запада и поработит всех оставшихся в живых — сначала в Америке, а потом во всем остальном мире. Дайна и Деймон начали тайком обсуждать, как бы им потихоньку ускользнуть от Рича однажды ночью, и постепенно приходили к мысли, что их собственные сны являлись результатом сильного воздействия мании Рича Дарлисса.
В Уильямстауне, прямо за поворотом шоссе, они наткнулись на огромный грузовик, лежащий на боку посреди дороги. Рядом, на обочине, стоял фургон и машина техпомощи.
— Нам показалось, что здесь произошла очередная авария, — сказала Дайна, нервно кроша пальцами медовый пряник, — как разумеется, и было рассчитано. 
Они слезли с мотоциклов, чтобы, ведя их руками, обойти стороной лежавший грузовик, тогда-то четверо бандитов, если пользоваться терминологией Рича, и выскочили из канавы.
Они убили Рича и Деймона, а Дайну взяли в плен. Она стала четвертой в том, что они называли то «зоопарком», то «гаремом». Одной из их прежних трех пленниц оказалась теперь постоянно бормочущая Шерли Хаммет, которая в то время была почти нормальной, хотя ее постоянно насиловали всевозможными, в том числе садистскими, способами все четверо.
— И однажды, — сказала Дайна, — когда она не смогла дотерпеть до того времени, когда один из них поведет ее в кусты по нужде, Ронни отхлестал ее по заду пучком колючей проволоки. Кровь шла три дня.
— Господи Иисусе, — выдохнул Стю. — Который из них?
— Парень с «ремингтоном», — сказала Сюзан Стерн. — Тот, кому я раскроила башку. Хотела бы я, чтобы он сейчас валялся здесь на полу, я бы сделала это еще разок.
Бородатого человека в очках они знали только под кличкой «Док». Он и Вирдж служили в войсковом подразделении, которое было послано в Акрон, когда разразилась эпидемия. Их задача заключалась в «отношениях со средствами массовой информации», что являлось армейским эвфемизмом для «упразднения» этих самых средств. Когда эта работа была выполнена, они перешли к «контролю толпы» — армейскому эвфемизму для отстрела мародеров, которые удирали, и повешения тех, которые не удирали. К 27 июня, сказал им Док, в цепочке командного состава было уже больше дыр, чем звеньев. Многие из их подчиненных тоже были слишком больны, чтобы нести службу, но к этому времени это уже не имело большого значения, поскольку жители Акрона слишком ослабли, чтобы читать или писать новости, не говоря уже о грабеже банков и ювелирных магазинов.
К 30 июня их войсковое подразделение распалось — его члены или были мертвы, или умирали, или сбежали. Сбежавших оказалось всего двое — Док и Вирдж, которые с тех пор начали новую жизнь в качестве владельцев и смотрителей «зоопарка». Гарви присоединился к ним 1 июля, а Ронни — 3-го.
На этом этапе они решили не принимать больше новых членов в свой странный маленький клуб.
— Но через какое-то время вас уже стало больше, чем их, — сказал Глен.
Неожиданно ему ответила Шерли Хаммет.
— Таблетки, — сказала она, глядя на них своими глазами затравленной мыши из-под свисавших пучков седых волос. — Таблетки каждое утро — чтобы встать, каждый вечер — чтобы заснуть. Встать — лечь, встать — лечь. — Ее голос стал оседать, и последние слова были, почти неслышны. Она помолчала и снова стала бормотать что-то себе под нос.
Продолжила рассказ Сюзан Стерн. Ее вместе с одной из убитых женщин, Рейчел Кармоди, подобрали 17 июля за Колумбусом. К тому времени вся группа ехала караваном, состоявшем из двух фургонов и машины техпомощи. В зависимости от обстоятельств мужчины на техпомощи или расчищали дорогу от изуродованных автомобилей, или, наоборот, устраивали завалы, блокируя шоссе. Док носил медицинские препараты в мешочке, пристегнутом к поясу. Сильное снотворное на ночь; транквилизаторы в пути; красненькие горошины для расслабления.
— Я вставала, с утра меня два-три раза насиловали, и я ждала, когда Док раздаст таблетки, — спокойно рассказывала Сюзан. — Я хочу сказать, дневные таблетки. На третий день у меня появились ссадины в… ну во влагалище, и любой нормальный половой акт стал очень болезненным. Я все время надеялась на Ронни, потому что Ронни признавал только в рот. Но после таблеток становишься очень спокойной. Не сонной, а просто спокойной. После нескольких голубеньких таблеток все перестает иметь значение. И хочется только сидеть, сложив руки на коленях, и смотреть, как за окном машины мелькает пейзаж или как они убирают что-то с дороги. Однажды Гарви распсиховался из-за того, что эта девочка — ей было не больше двенадцати, и она не могла… Ладно, не стану этого вам говорить. Это было ужасно. И Гарви прострелил ей голову. А мне было все равно. Я была просто… спокойной. Через некоторое время уже почти перестаешь помышлять о побеге. Таблеток хочется намного сильнее, чем свободы.
Дайна и Патти Кроугер кивали.
Но, кажется, оптимальным количеством женщин они считали восьмерых, сказала Патти. Когда они подобрали ее 22 июля, убив пятидесятилетнего мужчину, с которым она ехала, они прикончили пожилую женщину, бывшую в «зоопарке» около недели. Когда возле Арчболда они подобрали безымянную девушку, сидевшую сейчас в углу кухни, шестнадцатилетнюю девчонку с сыпью на теле застрелили и бросили в канаву.
— Док любил шутить насчет этого, — сообщила Патти. — Он говорил: «Я не прохожу под лестницами, не иду по дороге, которую перебежала черная кошка, и не тронусь с места, пока нас будет тринадцать».
29-го они впервые заметили Стю и остальных. «Зоопарк» расположился на полянке для пикничка возле регионального шоссе как раз в тот момент, когда четверо незнакомцев проезжали мимо.
— Ты очень приглянулась Гарви, — сказала Сюзан, кивая Фрэнни. Фрэнни вздрогнула.
Дайна подвинулась к ним поближе и мягко сказала:
— И они довольно ясно дали понять, чье место ты займешь. — Она почти незаметно кивнула на Шерли Хаммет, которая по-прежнему что-то бормотала и ела медовые пряники.
— Бедная женщина, — прошептала Фрэнни.
— Это Дайна решила, что вы, ребята, наш лучший шанс, — сказала Патти. — Или, быть может, наш последний шанс. В вашей группе было трое мужчин — это видели и она, и Элен Роужей. Трое вооруженных  мужчин. А Док был чересчур уверен в трюке с перевернутым трейлером. Док всегда действовал как некий представитель власти, и мужчины в тех группах, которые ему встречались — когда там были  мужчины, — сразу ловились на это. И платили жизнью. Этот трюк действовал безотказно.
— Дайна попросила нас припрятать таблетки и не глотать их сегодня утром, — продолжила Сюзан. — Они и раньше уже довольно небрежно следили за тем, как мы их принимаем, а еще мы знали, что этим утром они будут заняты — надо ведь вытащить трейлер на дорогу и перевернуть его. Мы не стали говорить всем. Знали только Дайна, Патти и Элен Роужей… одна из тех, кого Ронни застрелил там. Ну и я, конечно. Элен сказала: «Если они увидят, что мы выплевываем таблетки себе на ладонь, они убьют нас». А Дайна сказала, что они рано или поздно в любом случае убьют нас, и чем скорее, тем нам больше повезет, и, конечно, мы знали, что она права. И мы решились.
— Мне пришлось держать свою таблетку во рту довольно долго, — сказала Патти, — и она начала таять, когда я улучила момент и выплюнула ее. — Она взглянула на Дайну. — По-моему, Элен пришлось все-таки проглотить свою. Я думаю, поэтому она и двигалась так медленно.
Дайна кивнула. Она смотрела на Стю с явной теплотой, от которой Фрэнни стало не по себе.
— Но у нас ничего бы не вышло, если бы ты вовремя не поумнел, красавец.
— Похоже, я поумнел с большим опозданием, — возразил Стю. — В следующий раз постараюсь соображать быстрее. — Он встал, подошел к окну и выглянул наружу. — Знаете, меня это здорово пугает, — сказал он. — То, как мы все умнеем.
Симпатия, с которой Дайна проводила его взглядом, совсем не понравилась Фрэн. Она не имела права так смотреть после того, через что она прошла. «И она намного красивее меня, несмотря ни на что, —  подумала Фрэн. — И потом, она вряд ли беременна». 
— В этом мире приходится умнеть, красавец, — сказала Дайна. — Или поумнеешь, или помрешь.
Стю повернулся, посмотрел на нее так, словно увидел впервые, и Фрэн ощутила жестокий приступ ревности. «Я слишком долго ждала,  — подумала она. — О Господи, я опоздала, я слишком долго ждала». 
Она случайно взглянула на Гарольда и увидела, что тот улыбается тайком, прижимая ладонь ко рту, чтобы никто не заметил. Это была улыбка облегчения. Неожиданно она почувствовала дикое желание встать, небрежно подойти к Гарольду и выцарапать ему глаза.
«Никогда, Гарольд!  — крикнула бы она, делая это. — Никогда!» 
Никогда?

Из дневника Фрэн Голдсмит

19 июля, 1990 
О Господи. Случилось самое худшее. Когда это случается в книжках, то по крайней мере хоть кончается, то есть что-то меняется,  но в реальной жизни этому, кажется, просто нет конца, как в мыльной опере, где все растянуто до беспредельности. Может быть, мне надо самой что-то предпринять, рискнуть прояснить ситуацию, но я так боюсь, что у них что-то произойдет, и… Нельзя заканчивать предложение словом «и», но я боюсь написать то, что может оказаться за этим союзом.
Дневник, мой родной, давай же я расскажу тебе все, хотя писать про это — не большое удовольствие. Мне противно даже думать об этом.
Глен и Стю отправились в город (Джирард, штат Огайо) ближе к вечеру поискать какой-нибудь еды, если повезет — консервов или сухих и мороженых концентратов. Их легко нести, а некоторые довольно вкусные, хотя для меня лично у всей подобной снеди один и тот же вкус — индюшачьих потрохов. А вы когда-нибудь пользовались сушеными индюшачьими потрохами в качестве основной точки отсчета для сравнений? Ладно-ладно, дневничок, кой о чем всегда молчок — ха-ха.
Они спросили Гарольда и меня, не хотим ли мы тоже съездить, но я сказала, что если они могут обойтись без меня, то на сегодня с меня хватит гонок на мотоциклах; Гарольд тоже сказал «нет» — он лучше наберет воды и вскипятит ее. Наверное, он уже тогда вынашивал свои планы. Жаль, что приходится выставлять его таким интриганом, но что же делать, если он такой и есть.
[Примечание . Нам всем жутко надоела кипяченая вода — она противная на вкус, и в ней НАПРОЧЬ ОТСУТСТВУЕТ кислород, но Марк с Гленом в один голос твердят, что фабрики, заводы и т. п. еще не так давно перестали работать, чтобы реки и ручьи успели очиститься, особенно на промышленном северо-востоке и в так называемом грязевом поясе, так что мы на всякий случай всегда кипятим воду. Мы все надеемся, что рано или поздно отыщем большой запас минеральной воды в бутылках, и, как говорит Гарольд, давно должны были отыскать, если бы только большая часть этих запасов каким-то таинственным образом не исчезла. Стю думает, что множество людей решили, что они заразились водой из-под крана, и поэтому пили перед смертью только минералку.]
Итак, Марк и Перион куда-то отошли — наверное, собирали дикие ягоды, чтобы скрасить наше меню, а может, занимались чем-то другим — они этого совершенно не скрывают, и черт с ними, вот что я вам скажу. Я же сначала собирала хворост для костра, а собрав, стала ждать Гарольда с водой, и… довольно скоро он вернулся с полным чайником (впрочем, этого времени ему хватило, чтобы умыться и вымыть голову). Он повесил его на… как-там-это-называется, что ставят над костром, а потом подошел ко мне и присел рядом.
Мы сидели на бревне, болтая о том о сем, когда он вдруг облапил меня и попытался поцеловать. Я сказала «попытался», но на самом деле это ему удалось, по крайней мере сначала, потому что я просто опешила. Потом я отпрянула от него — теперь это движение кажется мне жутко комичным сальто, о котором я очень жалею, — и свалилась с бревна прямо на спину. Моя блузка задралась на спине, и я оцарапала о бревно целый ярд кожи. Наверное, история всегда повторяется, потому что это было очень похоже на эпизод с Джессом на волнорезе, когда я прикусила себе язык… очень похоже по степени приятности ощущений.
В ту же секунду Гарольд очутился на одном колене возле меня, спрашивая, все ли со мной в порядке, и краснея до самых корней своих вымытых волос. Гарольд иногда старается быть таким холодным, таким искушенным — он всегда напоминает мне пресыщенного молодого писателя, постоянно рыщущего в поисках того самого особенного «Кафе печали» на Западном побережье, где можно проболтаться весь день, рассуждая про Жана Поля Сартра и попивая дешевую бурду, — но в глубине под всем этим прячется мальчишка с гораздо менее зрелыми фантазиями. Или так, во всяком случае, мне кажется. В основном это фантазии из субботних дневных киносеансов: Тайрон Пауэр в «Капитане из Кастилии», Хамфри Богарт в «Темном переулке», Стив Маккуин в «Буллите». В минуты стресса в нем всегда всплывает эта сторона, может, оттого, что он так яростно подавлял ее еще ребенком, — не знаю. Как бы там ни было, когда он опускается до роли сыщика, то лишь напоминает мне того парня, который трал сыщика в фильме Вуди Аллена «Сыграй это снова, Сэм».
И вот, когда он склонился надо мной и спросил: «С тобой все в порядке, малышка?» — я начала хихикать. Ну вот и говори теперь, что история не повторяется! Но, знаете, тут было что-то большее, чем комичность самой ситуации. Если бы только комичность, я сумела бы сдержаться. Нет, это скорее походило на истерику. Дурные сны, волнения насчет ребенка, попытка разобраться с теми чувствами, которые я испытываю к Стю, этот каждодневный путь вперед, боль от потери родителей, сумасшедшие перемены… — все это отразилось сначала в хихиканье, а потом в истерическом хохоте, от которого я не смогла удержаться.
— Что тут смешного? — спросил Гарольд, вставая. Наверное, он хотел произнести это страшно серьезно, но я тогда уже перестала думать о Гарольде, и в голове у меня возник какой-то безумный образ утенка Дональда Дака, бродящего по руинам всей западной цивилизации и сердито крякающего: «Что тут смешного, кря? Что тут смешного? Что тут, мать вашу, смешного?»  Я закрыла лицо руками и хихикала, и всхлипывала, и снова хихикала, пока Гарольд, наверное, не решил, что я совсем спятила.
Вскоре мне удалось совладать с собой. Я утерла слезы и хотела попросить Гарольда посмотреть на мою спину, сильно ли она исцарапана. Но я не попросила, потому что испугалась, что он примет это за сигнал к СВОБОДЕ. Жизнь, свобода и влечение к Фрэнни — о-го-го, это уже не смешно.
— Фрэн, — говорит Гарольд, — мне очень трудно это сказать.
— Тогда, может, лучше не говорить, — предполагаю я.
— Я должен, — говорит он, и я начинаю понимать, что он не примет отрицательного ответа, если ему не скажешь напрямую. — Фрэнни, — говорит он, — я люблю тебя.
Думаю, я все время знала, что все обстоит именно так. Было бы проще, если бы он просто хотел спать со мной. Любовь гораздо опаснее, чем возня в койке, и я попала в ловушку. Как сказать Гарольду «нет»? Наверное, существует только один способ — не важно, кому вам приходится это говорить.
— Я не люблю тебя, Гарольд. — Вот и все, что я ему сказала.
Его лицо словно распалось на кусочки.
— Это он, да? — спросил он, и лицо его исказила отвратительная гримаса. — Стю Редман, верно?
— Я не знаю, — сказала я. У меня такой вспыльчивый характер, что я не всегда могу справиться с ним, наверное, подарок с материнской стороны, так я думаю. Когда дело касалось Гарольда, я боролась с этим изо всех сил, но теперь я чувствовала, что поводок натянут до предела.
— А я знаю. — Его голос стал пронзительным и полным жалости к самому себе. — Я прекрасно знаю. С того самого дня, когда мы повстречали его. Я не хотел, чтобы он ехал с нами, потому что знал.  А он сказал…
— Что он сказал?
— Что он тебя не хочет! Что я могу забрать тебя себе!
— Просто так, словно принять от него в подарок пару новых туфель, да, Гарольд?
Он не ответил, быть может, сообразив, что зашел слишком далеко. Я без труда вспомнила тот день и сцену в Фабиане. Мгновенная реакция Гарольда на Стю была реакцией пса, во двор которого зашел другой пес, чужак. Вторгся в его владения. Я буквально видела вставшую дыбом шерсть сзади, на шее Гарольда. Я понимала, Стю сказал так, чтобы мы и впрямь не превратились из людей в собак. А разве не в этом именно все и дело? Я хочу сказать, эта жуткая схватка, в которую мы все оказались вовлечены? Если же нет, тогда зачем вообще утруждать себя какими-то правилами приличия?
— Я никому не принадлежу, Гарольд.
Он что-то пробормотал.
— Что ты сказал?
— Я сказал, что тебе, быть может, придется переменить свою точку зрения.
Мне пришел на ум очень резкий ответ, но я не произнесла его вслух. Взгляд Гарольда устремился куда-то вдаль, а выражение лица стало очень спокойным и открытым. Он сказал:
— Я видел таких парней раньше. Можешь мне поверить, Фрэнни. Он из тех, кого делают защитником в команде, но кто в классе сидит и плюет в других бумажными шариками и корчит рожи, потому что знает: учитель поставит ему по крайней о мере средний балл, чтобы он мог спокойненько продолжать играть за школьную команду. Он из тех, кто постоянно водит дружбу с самой красивой болельщицей, а она воображает, что он — сам Иисус Христос с кошельком. Из тех, кто злится и завидует, когда учитель английского просит тебя прочесть свое сочинение, потому что оно — лучшее в классе. Да, я знаю таких выблядков, как он. Счастливо оставаться, Фрэн.
И он просто ушел. Но он не хотел изображать БОЛЬШОЙ и ГОРДЫЙ УХОД, в этом я совершенно уверена. Это скорее походило на то, как если бы у него была какая-то тайная мечта, а я взяла и пробила в ней здоровую брешь, причем не одну, в его мечте о том, что все изменилось, тогда как реальность свидетельствовала об обратном. Ей-богу, я страшно переживала за него, потому что, уходя, он не играл в усталый цинизм, а был полон НАСТОЯЩЕГО цинизма, и не усталого, а острого и опасного, как лезвие ножа. Его отхлестали, выпороли. Ох, но ведь Гарольд так и не понял и никак не поймет, что его голова  должна сначала немножко измениться, что мир будет оставаться для него прежним до тех пор, пока Гарольд сам  не изменится. А он хранит свои неудачи, как пираты, должно быть, хранили свои сокровища…
Ладно. Все уже вернулись, ужин съеден, сигареты выкурены, веронал роздан (моя порция у меня в кармане вместо того, чтобы таять в желудке), мы устраиваемся на ночь. У нас с Гарольдом произошла болезненная стычка, после которой меня не покидает чувство, будто на самом деле ничего так и не решилось, ничего не изменилось, разве что теперь он будет следить за мной и Стю, чтобы узнать, что произойдет дальше. Я раздражаюсь и ужасно злюсь, когда пишу это. Какое он имеет право следить за нами? Какое у него право еще больше усложнять то несчастное положение, в котором мы все очутились?
Что надо запомнить.  Прости меня, дневник. Наверное, все дело в моем состоянии. Я ничегошеньки не могу вспомнить.

Когда Фрэнни подошла к Стю, он сидел на камне и курил сигару. Каблуком ботинка он проделал маленькую ямку в земле и стряхивал туда пепел. Взгляд его был устремлен на запад — туда, где садилось солнце. Тучи в той части неба слегка разошлись, и сквозь образовавшийся просвет проглядывало красное солнце. Хотя четверых женщин они повстречали и приняли в свою компанию только вчера, это уже казалось далеким прошлым. Они довольно легко вытащили один из фургонов из канавы, и теперь вместе с мотоциклами у них получился целый караван, медленно двигавшийся по шоссе на запад.
Запах его сигары навеял на нее мысли об отце и его трубке. Вместе с воспоминаниями пришла печаль, близкая к ностальгии. «Я начинаю справляться с тем, что потеряла тебя, папа, — подумала она. — Вряд ли ты был бы против».
Стю оглянулся.
— Фрэнни, — произнес он с искренней радостью. — Что ты тут делаешь?
Она пожала плечами.
— Просто брожу.
— Хочешь посидеть со мной и посмотреть на закат?
Она села рядом, сердце ее забилось чуть быстрее. Но, в конце концов, зачем же еще она пришла сюда? Она знала, в какую сторону он пошел, точно так же, как знала, что Гарольд, Глен и две девушки отправились в Брайтон поискать радиопередатчик (идея для разнообразия пришла в голову Глену, а не Гарольду). Патти Кроугер осталась в лагере нянчиться с двумя вышедшими из строя пациентками. У Шерли Хаммет появились какие-то признаки улучшения, она потихоньку выходила из ступора, но сегодня около часу ночи она разбудила всех криком во сне, и руки ее молотили воздух, словно отталкивая кого-то. Другую женщину, ту, чье имя никто не знал, похоже, тянуло в противоположную сторону. Она сидела. Она ела, если ее кормили. Она справляла свои естественные потребности. Но она не реагировала на вопросы. По-настоящему она оживала только во сне. Даже с тяжелыми дозами веронала она часто стонала, а иногда даже кричала. Фрэнни казалось, она знала, что снилось несчастной женщине.
— Похоже, нам еще долго ехать? — спросила она.
Он секунду молчал, а потом сказал:
— Это дальше, чем мы предполагали. Та старая женщина… она уже покинула Небраску.
— Я знаю… — начала она и тут же осеклась.
Он взглянул на нее с легкой усмешкой.
— Вы тайком увиливаете от лекарств, мэм.
— Моя тайна раскрыта, — слабо улыбнулась она.
— Не только мы это делаем, — сказал Стю. — Сегодня днем я поговорил с Дайной (она ощутила внутри укол ревности и страха — от того, как запросто он назвал ее по имени), и она сказала, что они с Сюзан тоже не хотят принимать таблетки.
Фрэн кивнула.
— А почему вы прекратили? Они давали вам наркотики… в том заведении?
Он стряхнул пепел в свою самодельную пепельницу в земле.
— Легкий транквилизатор на ночь, и все. Им не нужно было пичкать меня наркотиками. Я был надежно заперт. Нет, я перестал принимать их три дня назад, потому что почувствовал, что… нарушается связь. — Он задумался на мгновение, а потом выпалил: — Глен и Гарольд отправились за радиопередатчиком — это отличная идея. Зачем нужна двухсторонняя рация? Чтобы можно было связаться с кем-то. Один мой приятель там, в Арнетте, его звали Тони Леоминстер, так вот он всегда возил РП в своем «скауте». Отличная штуковина. Можно просто поболтать с дружками, а можно и позвать на помощь, если попал в беду. Эти сны, они почти как РП, только в голове, правда, передатчик, кажется, сломан и мы можем только принимать…
— Может быть, мы все-таки передаем , — тихо сказала Фрэн.
Какое-то время они сидели молча. Солнце выглянуло из-за туч, словно затем, чтобы сказать короткое «прощай», прежде чем скрыться за горизонтом. Фрэн понимала, почему древние люди поклонялись ему. Чем больше гигантская тишина почти пустынной страны давила на нее день за днем, отпечатываясь всем своим весом в ее мозгу, тем сильнее солнце — кстати, и луна в этом смысле тоже — начинало казаться необходимым и значительным. Эти яркие небесные светила стали восприниматься как что-то очень личное. Они смотрели на тебя, как когда-то.
— Так или иначе, я отказался от таблеток, — сказал Стю. — Прошлой ночью мне опять приснился черный человек. Это было хуже, чем прежде. Он расположился где-то в пустыне. По-моему, в Лас-Вегасе. И, Фрэнни… Я думаю, он распинает людей. Тех, кто мешает ему.
— Он… что  делает?
— Так мне снилось. Ряды крестов вдоль шоссе 15, сделанных из балок от сараев и телеграфных столбов. На них висят люди.
— Это просто… сон, — с трудом выговорила она.
— Может быть. — Он курил и смотрел на запад, туда, где плыли красноватые облака. — Но в предыдущие две ночи, как раз перед тем, как мы встретили этих маньяков, захвативших женщин, мне снилась она — та старуха, что зовет себя Матушкой Абагейл. Она сидела в кабине старого грузовика, стоявшего на обочине шоссе 76. Я стоял на земле, опираясь одной рукой на стекло грузовика, и разговаривал с ней так же просто и естественно, как сейчас с тобой. И она сказала: «Ты должен поторопить их, Стюарт; если уж такая старуха, как я, смогла это сделать, то уж здоровенный красавец из Техаса вроде тебя просто обязан.» — Стю засмеялся, бросил сигару на землю и затоптал каблуком. Совершенно непроизвольно, словно не отдавая себе отчета в том, что делает, он обнял Фрэнни за плечи.
— Они едут в Колорадо, — сказала она.
— Ну да, я думаю, туда.
— А… Дайне или Сюзан она тоже снилась?
— Обеим. А прошлой ночью Сюзан приснились кресты. Точно как мне.
— С этой старухой теперь уже много людей.
— Человек двадцать или больше, — согласно кивнул Стю. — Знаете, мы ведь проезжаем мимо людей почти каждый день. Только они прячутся и ждут, пока мы проедем. Они боятся нас, но она… По-моему, они придут к ней. В свое время.
— Или к тому — другому, — сказала Фрэнни.
— Да, или к нему, — кивнул Стю. — Фрэн, почему вы перестали принимать веронал?
Она легонько вздохнула и подумала: сказать или не сказать ему. Она чувствовала, что должна, и хотела сказать, но боялась того, как он отреагирует на это.
— Как можно предугадать, что выкинут женщины, — в конце концов сказала она.
— Нельзя, — согласился он. — Но, может быть, можно выяснить, что они думают.
— Что… — начала было она, но он закрыл ей рот поцелуем.

Они лежали в траве в уже сгустившихся сумерках. Пока они занимались любовью, кричаще-красный отсвет облаков уже сменился более приглушенным, пурпурным оттенком, и теперь Фрэнни были видны звезды, светящие сквозь остатки туч. Завтра будет хорошая погода для путешествия. Если повезет, они сумеют одолеть большую часть пути через Индиану.
Стю лениво прихлопнул комара у себя на груди. Его рубашка висела на соседнем кусте. Рубашка Фрэн осталась на ней, но была расстегнута. Она взглянула на свою вырисовывающуюся под тканью грудь и подумала: «Я толстею, пока еще чуть-чуть, но уже заметно… по крайней мере мне». 
— Я хотел тебя уже давно, — сказал Стю, не поворачивая к ней головы. — Думаю, ты это знаешь.
— Я хотела избежать неприятностей с Гарольдом, — сказала она. — И потом, есть еще одна вещь, которая…
— Еще неизвестно, что получится из Гарольда, — заметил Стю, — но где-то внутри у него есть задатки неплохого парня, если только он не будет распускаться. Он тебе нравится, правда?
— Это не совсем верное слово. В английском языке вообще нет точного слова, которым я могла бы выразить свое отношение к Гарольду.
— А как ты относишься ко мне? — спросил он.
Она взглянула на него и поняла, что не может произнести простые слова «Я люблю тебя», буквально не может их выговорить, хотя ей и очень хочется.
— Нет, — сказал он так, словно она возражала ему, — я лишь хочу, чтобы все было ясно. Ты, наверное, предпочла бы, чтобы Гарольд пока не знал обо всем случившемся. Я прав?
— Да, — благодарно выдохнула она.
— Ладно, это не так уж глупо. Если мы сейчас затаимся, все может уладиться само собой. Я видел, как он смотрел на Патти. Они примерно одного возраста.
— Я не знаю…
— Ты испытываешь к нему чувство благодарности? Чувствуешь себя перед ним в долгу, верно?
— Пожалуй. Нас тогда осталось только двое в Оганкуите, и…
— Это была чистая случайность, не более того, Фрэнни. Ты ведь не захочешь позволить кому-то связать тебя по рукам и ногам из-за какой-то случайности?
— Я думаю, да.
— Наверное, я люблю тебя, — сказал он. — Мне не так-то просто выговорить это.
— По-моему, я тоже люблю тебя. Но есть еще кое-что…
— Я знал это.
— Ты спрашивал меня, почему я перестала принимать таблетки. — Она теребила свою рубашку, не смея взглянуть на него. Ее губы стали неестественно сухими. — Я боялась, что они могут повредить ребенку, — прошептала она.
— Повредить… — он осекся, а потом схватил ее и повернул к себе лицом. — Ты беременна ?
Она кивнула.
— И ты никому об этом не говорила?
— Никому.
— А Гарольд… Гарольд знает?
— Никто не знает, кроме тебя.
— Господи-Боже-мой-черт-меня-возьми, — выдохнул он.
Он так сосредоточенно смотрел ей прямо в глаза, что это испугало ее. Она представляла себе два возможных варианта: или он бросит ее немедленно (как наверняка бросил бы Джесс, узнай он, что она беременна от другого мужчины), или заключит ее в объятия, попросит не волноваться и скажет, что сам обо всем позаботится. Она никак не ожидала этого изумленно-изучающего взгляда и неожиданно вспомнила ту ночь, когда она созналась во всем своему отцу в саду. Его взгляд тогда был очень похож на этот. Она пожалела, что не сказала Стю про свое положение до того, как они занялись любовью. Может быть, тогда они вообще бы не лежали сейчас в траве, но по крайней мере он смог бы не чувствовать себя так, словно его каким-то образом надули, словно она была… Как это раньше называли? Подпорченным товаром. Он сейчас думает об этом? Она не знала и терялась в догадках.
— Стю, — окликнула она его испуганным голосом.
— Ты никому не сказала, — повторил он.
— Я не знала, как сказать. — В ее голосе слышались слезы.
— Когда у тебя подходит срок?
— В январе, — сказала она, и слезы прорвались наружу.
Он обнял ее и заставил понять, что все в порядке, не говоря ни слова. Он не сказал ей, чтобы она не волновалась или что он сам обо всем позаботится, он просто снова занялся с ней любовью, и она… она думала, что никогда раньше не была так счастлива.
Никто из них не заметил Гарольда, неслышной тенью, словно это был сам темный человек, стоявшего в кустах и смотревшего на них. Никто из них не знал, что его глазки сузились в две маленькие смертоносные щелочки, когда Фрэн вскрикнула от наслаждения в конце, испытав сильный оргазм.
К тому времени, как они закончили, было уже совсем темно. Гарольд бесшумно скользнул прочь.

Из дневника Фрэнни Голдсмит

1 августа, 1990 
Вчера ночью ничего не писала — была слишком возбуждена и слишком счастлива. Стю и я, теперь мы вместе.
Он согласен, что мне лучше сохранять в тайне моего Одинокого Странника как можно дольше — в идеале, пока мы не доберемся до места. Если это окажется в Колорадо, то я не против, мне там будет хорошо. Сегодня я такая счастливая, что мне было бы хорошо и на лунных горах. Я похожа на потрясенную школьницу? Что ж… если дама не может походить на школьницу в своем собственном дневнике, то где же она тогда может  позволить себе такое?
Но прежде чем оставить тему Одинокого Странника, я должна сказать еще одну вещь. Она касается моего «материнского инстинкта». Существует ли такая штука? Я думаю, да. Может, на гормональном уровне. Я не чувствую себя самой собой уже несколько недель, но очень трудно отделить перемени, вызванные моей беременностью, от тех перемен, которые произошли из-за ужасного бедствия, обрушившегося на весь мир. Но все-таки во мне, бесспорно, ЕСТЬ чувство ревности («ревность» — не совсем верное слово, но, кажется, самое подходящее из тех, что я могу подобрать сегодня вечером), чувство, что ты подвинулась чуть ближе к центру Вселенной и должна теперь защищать это свое место. Вот почему веронал кажется большим риском, чем дурные сны, хотя мой трезвый рассудок уверен, что веронал ничем не может повредить малышу — во всяком случае, в тех мизерных дозах, в которых его принимают мои спутники. И я полагаю, это чувство ревности — еще и часть той любви, которую я испытываю к Стю Редману. Я чувствую, что люблю, как и ем, за двоих.
Кроме того, я должна спешить. Мне нужно спать, независимо от того, какие сны мне приснятся. Мы проехали через Индиану не так быстро, как рассчитывали, — нас задержал огромный завал на перекрестке в Элкхарте. Большинство машин армейские. Были и мертвые солдаты. Глен, Сюзан, Стерн, Дайна и Стю забрали все оружие, какое только нашли: около двух дюжин винтовок, несколько гранат и — да, ребята, это чистая правда — ракетную установку. Пока я сейчас пишу, Гарольд и Стю пытаются разобраться в этой установке, при которой имеется 17 или 18 ракет. Господи, не дай им подорваться на них.
Что касается Гарольда, то должна сказать тебе, мой дорогой дневничок, что он НИЧЕГО НЕ ПОДОЗРЕВАЕТ (звучит как строчка из старого фильма с Бетт Дейвис, правда?). Когда мы отыщем караван Матушки Абагейл, я думаю, ему нужно будет сказать; будь что будет, но скрывать дольше уже нечестно.
Но я еще никогда не видела его таким веселым и радостным, как сегодня. Он так много улыбался, что мне казалось, его лицо просто треснет! Это он предложил Стю помочь с этой опасной штуковиной — ракетной установкой, и…
Но вот они возвращаются. Закончу потом.

Фрэнни спала крепко и без всяких сновидений, как и все остальные, исключая Гарольда Лодера. Где-то вскоре после полуночи он поднялся, тихонько прошел туда, где лежала Фрэнни, и постоял, глядя на нее сверху вниз. Теперь он не улыбался, хотя улыбка не сходила с его лица в течение целого дня. Временами ему казалось, что от этой улыбки лицо его треснет как раз посередине, и его кипящие мозги выплеснутся наружу. Это могло бы стать облегчением.
Теперь он стоял, глядя на нее и прислушиваясь к стрекоту летних сверчков. «У нас сейчас собачьи дни»,  — подумал он. Собачьи дни длятся с 25 июля по 28 августа, если верить «Уэбстеру», и называются так, потому что именно в это время собаки чаще всего заболевают бешенством. Он не отрываясь смотрел на сладко спящую Фрэнни. Свитер она свернула и подложила под голову вместо подушки; ее рюкзак лежал рядом с ней.
«У каждой собаки свой день, Фрэнни». 
Он опустился на колени, похолодел от треска своих согнувшихся суставов, но никто не шевельнулся. Он расстегнул ее рюкзак, развязал веревку и полез внутрь, осветив содержимое маленьким фонариком. Фрэнни что-то пробормотала во сне, потянулась, и Гарольд затаил дыхание. Он отыскал то, что хотел, на самом дне, под тремя чистыми блузками и карманным дорожным атласом. Блокнот. Он вытащил его, раскрыл на первой странице и осветил фонариком убористый, но очень разборчивый почерк Фрэнни.

6 июля, 1990 
«После недолгих уговоров мистер Бейтман согласился поехать с нами…»

Гарольд захлопнул блокнот и заполз с ним в свой спальный мешок. Он чувствовал себя тем маленьким мальчиком, которым был когда-то, мальчиком, у которого было мало друзей (он очень недолго пробыл прелестным малышом — с трех лет превратился в жирное и противное существо, вызывавшее насмешки), но много врагов, мальчика, которого с грехом пополам терпели собственные родители — все их внимание сосредоточилось на Эми, как только она начала свой долгий путь к Мисс Америка/Атлантик-Сити, мальчика, обратившегося за утешением к книгам, мальчика, которого никогда не брали играть в бейсбол и не назначали в других играх ни Джоном Сильвером, ни Тарзаном, ни Филипом Кентом… мальчика, который превращался в этих героев под своим одеялом, не замечая запаха собственного пота, с расширенными от возбуждения глазами освещавшего фонариком книжные страницы; именно этот мальчик заполз теперь в самую глубь своего спальника с дневником Фрэнни и маленьким фонариком.
Когда он навел луч на обложку блокнота, его озарил миг просветления. На одно мгновение часть его рассудка закричала: «Гарольд! Прекрати!»  — так громко, что дрожь охватила все его тело от шеи до пят. И он едва не остановился. На какую-то секунду это показалось возможным —  остановиться, положить дневник туда, откуда он его взял, отказаться от нее, оставить их в покое, пока не случилось что-то ужасное и непоправимое. На это одно мгновение ему показалось, что он может отказаться от этого горького питья, вылить его из чаши и наполнить ее тем, что предназначалось в этом мире ему. «Оставь это, Гарольд»,  — просил голос разума, но, наверное, было уже слишком поздно.
В шестнадцать лет он забросил Берроуза, Стивенсона и Роберта Говарда ради других фантазий, которые одновременно и любил, и ненавидел. Он мечтал не о ракетах и пиратах, а о девчонках в шелковых прозрачных пижамах, опускавшихся перед ним на колени на сатиновые подушки, тогда как он, Гарольд Великий, развалившийся голым на своем троне, готовился хлестать их маленькими кожаными плетками и тросточками с серебряными набалдашниками. Это были злые фантазии, в которых в свое время наказанию подвергалась каждая хорошенькая девчонка оганкуитской средней школы. Эти мечты всегда кончались напряжением в паху и семяизвержением, бывшим скорее мучением, чем удовольствием. А потом он засыпал с засыхающей спермой на животе. У каждой собаки свой день.
И теперь он собрал воедино, как полосы бульварной газетенки, те злые фантазии, старые обиды, верные его спутники, которые так никогда и не умерли, чьи зубы так и не затупились, чья злобная сила так и не иссякла.
Он открыл первую страницу, высветил фонариком слова и начал читать.

За час до рассвета он положил дневник обратно в рюкзак Фрэн и застегнул застежки. Он не принимал специальных предосторожностей. Если она проснется, холодно думал он, он убьет ее и убежит. Куда? На запад. Только он не станет останавливаться в Небраске или даже в Колорадо. О нет.
Она не проснулась.
Он вернулся в свой спальный мешок и стал яростно мастурбировать. Наступивший сон был неглубоким. Ему снилось, что он умирает, летя вниз с отвесного склона, образованного нагромождением каменных глыб. Высоко над ним в теплом ночном воздухе кружились стервятники, ждущие, когда он превратится в добычу для них. Не было ни луны, ни звезд…
А потом страшный красный глаз раскрылся во тьме, лукавый и грозный. Этот глаз одновременно и пугал, и привлекал его.
Глаз манил его к себе.
На запад, где уже сейчас собирались тени на свою сумрачную пляску смерти.

Когда они разбили лагерь на закате следующего дня, это было уже западнее Джолиета, штат Иллинойс. Нашелся ящик пива, завязался веселый разговор, то и дело раздавался смех. Все обратили внимание на Гарольда, который никогда раньше не был таким веселым.
— Ты знаешь, Гарольд, — сказала Фрэнни в тот вечер, когда ужин подходил к концу и все начали разбредаться, — я никогда не видела тебя в таком хорошем настроении. Отчего это?
Он хитро подмигнул ей:
— У каждой собаки свой день, Фрэн.
Она ответила ему улыбкой, слегка озадаченной. Но потом решила, что Гарольд в своем обычном амплуа изощренного в подтексте умника. Это не имело значения. Главное, что все наконец-то уладилось — все шло как надо.
В ту ночь Гарольд начал вести свой дневник.

Глава 48

Пошатываясь и размахивая руками, он взбирался на пологий подъем; солнце поджаривало его желудок и припекало мозги. Блестящая поверхность шоссе излучала жар. Когда-то он был Дональдом Мервином Элбертом, а теперь — Мусорщиком и только Мусорщиком на веки вечные, и он видел перед собой сказочный город Циболу — одно из Семи чудес света.
Как долго он шел на запад? Как долго со времени встречи с Малышом? Одному Богу известно, но только не Мусорщику. Много дней. И ночей. Ночей — о да, ночи он помнил!
Он стоял, пошатываясь, в своих лохмотьях и смотрел на Город Надежд, Город Снов. Он был калекой. Запястье, которое он сломал, когда спрыгнул с лестницы на цистерне «Чири ойл», срослось неправильно и торчало уродливым сучком, обмотанным грязным обтрепанным бинтом. Все пальцы искалеченной руки скрючило, и кисть превратилась в клешню Квазимодо. Его левая рука представляла собой медленно заживающую массу сожженной ткани от локтя до плеча. Она больше не гноилась и не пахла скверно, но новая плоть была безволосой и розовой, как пластиковое тело дешевой куклы. Его ухмыляющаяся, безумная, заросшая бородой до самой шеи физиономия обгорела на солнце и шелушилась. Она была сплошь покрыта ссадинами от падения с велосипеда, когда его переднее колесо отвалилось от рамы. На нем была голубая рабочая спецовка, вся в темных кругах от пота, и грязные вельветовые штаны. Рюкзак, еще не так давно совсем новенький, стал похож на своего хозяина: одна лямка порвалась, Мусорщик связал оборванные концы как сумел, и теперь рюкзак висел у него за спиной криво, как ставень на разваливающемся домике; он был весь в пыли, а в его складки набился песок. Из старых кед, перевязанных обрывками бечевки, торчали выпачканные в песке, исцарапанные щиколотки без малейшего намека на носки.
Он уставился на раскинувшийся внизу, далеко впереди город, потом задрал лицо к сверкавшему блеском ружейного ствола небу, к раскаленному солнцу, которое окутывало его своим палящим зноем. И закричал. Это был резкий торжествующий вопль, очень похожий на тот, что издала Сюзан Стерн, когда разбила череп Кролика Роджера прикладом его собственного ружья.
Он начал исполнять какой-то дикий победный танец на горячем блестящем асфальте регионального шоссе 15, а ветерок в пустыне посыпал шоссе песком, и голубые пики горной гряды Пахранагат и Споттед своими острыми зубьями равнодушно пронзали прозрачное небо, как делали это уже много тысячелетий. На противоположной стороне шоссе «линкольн-континенталь» и «тандерберд», за небьющимися стеклами которых застыли мумифицировавшиеся обитатели, почти совсем зарылись в песок. Впереди, на той стороне шоссе, где плясал Мусорщик, лежал перевернутый вверх днищем пикап, до предела погрузившийся в песок, так что торчали лишь колеса и бамперы.
Он плясал. Его ноги, обутые в разваливающиеся, перевязанные бечевкой кеды, выделывали на шоссе кривые па матросского танца. Выбившийся сзади подол его рубахи вздулся пузырем. Фляга билась о рюкзак. Лохматые края бинта теребил горячий ветер. Розовая гладкая ткань на месте ожога тускло блестела. На висках набухли узелки вен. Уже неделю он жарился на Господней сковородке, двигаясь на юго-запад через Юту, кусочек Аризоны в Неваду, и от этого совершенно спятил.
Танцуя, он монотонно напевал одни и те же слова на мотив, популярный в те времена, когда он торчал в заведении в Терре-Хоте, — песенка называлась «На пути в ночной клуб», ее сочинила негритянская группа под названием «Тауэр оф Пауэр». Но слова были его собственные. Он пел:
— Ци-а-бола, Ци-а-бола, бампти-бампти-бамп ! Ци-а-бола, Ци-а-бола, бампти-бампти-бамп ! — За каждым финальным «бамп! » следовало судорожное па матросской пляски, пока от жары все вокруг не поплыло, яркое небо не стало тускло-серым и он не свалился на дорогу в полуобмороке, с безумно колотящимся сердцем в пересохшей груди. Из последних сил, что-то бормоча и ухмыляясь, он дополз до перевернутого пикапа и улегся в его тающей тени, тяжело дыша и дрожа от зноя.
— Цибола! — прохрипел он. — Бамп-ти, бамп-ти, бамп! 
Своей клешнеобразной рукой он стащил флягу с плеча и встряхнул ее. Она была почти пуста. Ну и что с того? Он выпьет все до последней капли и полежит здесь, пока не сядет солнце, а потом он спустится по шоссе в Циболу, в сказочный город, одно из Семи чудес. Сегодня вечером он напьется из вечно бьющих фонтанов, украшенных золотом. Но не раньше, чем зайдет это убийственное солнце. Бог — самый великий поджигатель из всех. Когда-то давным-давно мальчик по имени Дональд Мервин Элберт спалил пенсионный чек старухи Семпл. Тот же самый мальчик поджег методистскую церковь в Поутэнвилле, и если что-то в этой оболочке еще оставалось от Дональда Мервина Элберта, то оно, несомненно, подверглось кремации вместе с цистернами в Гэри, штат Индиана. Их было больше девяти дюжин, и они все взлетели на воздух одной вспышкой яростного фейерверка, и, кстати, как по заказу — к Четвертому июля. Здорово. И во всем этом буйстве пламени уцелел лишь один Мусорщик, с левой рукой, превратившейся в сломанный и опаленный обрубок, и полыхающим внутри его тела огнем, который, казалось, никогда не погаснет… по крайней мере пока для него есть топливо — само это тело.
А сегодня вечером он выпьет воды в Циболе, о да, и по вкусу она будет как вино.
Он запрокинул флягу, и остаток теплой, как моча, воды проскочил через глотку в желудок. Допив воду, он отшвырнул флягу в пустыню. Пот выступил у него на лбу, словно капли росы. Он лежал, вздрагивая от наслаждения, полученного от последних капель влаги.
— Цибола! — бормотал он. — Цибола! Я иду! Я иду! Я сделаю все, что ты захочешь! Жизнь отдам за тебя! Бампти-бампти-бамп !
Теперь, когда он слегка утолил жажду, на него начала надвигаться дремота. Он уже почти засыпал, как вдруг совершенно противоположная мысль поднялась с самого дна его рассудка и пронзила его ледяным лезвием кинжала: «А что, если Цибола лишь мираж?» 
— Нет, — пробормотал он. — Нет, мм, нет.
Но простое отрицание не могло прогнать эту мысль. Лезвие пронзало и буравило его, не подпуская сон ближе чем на расстояние вытянутой руки. Что, если он допил остатки своей воды в честь миража? Он по-своему сознавал собственное безумие, как это нередко бывает с сумасшедшими. Если это мираж, он умрет здесь, в пустыне, и его сожрут на обед канюки.
В конце концов, не в силах больше думать о возможности такого исхода, он с трудом поднялся на ноги и поплелся обратно к дороге, борясь с накатывающими волнами слабости и головокружения, старавшимися вновь уложить его на песок. На вершине холма он с тревогой вгляделся в гладкую равнину, простиравшуюся внизу, поросшую юккой, перекати-полем и чертополохом. Воздух застрял у него в глотке, а потом вырвался наружу вздохом, по звуку похожим на распарываемую гвоздем ткань.
Она была там.
Цибола, древняя сказка, которую искали многие, а нашел Мусорщик!
Далеко в пустыне, окруженная голубыми горами, сама голубая в дымке разделяющего их пространства, со своими башнями и улицами, сверкавшими при свете дня. Там были пальмы… он видел пальмы… и движение… и воду! 
— О-о, Цибола… — простонал он и поплелся обратно к тени пикапа. Цибола была дальше, чем казалась, теперь он знал это. Вечером, когда Божий фонарь уберется с неба, он пойдет туда, он будет идти, как не ходил еще никогда в жизни. Он дойдет до Циболы и первым делом сунет голову в первый же фонтан на своем пути. Потом он отыщет его,  человека, который приказал ему прийти сюда. Человека, который протащил его через долины и горы и в конце концов завел в пустыню — и Мусорщик справился с этим всего за один месяц, несмотря на страшно обожженную руку.
Он тот, кто он ЕСТЬ, —  темный человек, варвар. Он ждал Мусорщика в Циболе, и ему  принадлежали армии ночи, ему  принадлежали бледные всадники смерти, которые хлынут с запада и устремятся прямо к лику восходящего солнца. Они придут с ревом, ухмыляясь и воняя потом и порохом. Будут вопли, но Мусорщика мало заботили вопли, будут насилие и порабощение, что волновало его еще меньше, будут убийства и что-то еще вовсе нереальное, и…
…И будет Великий Поджог.
А вот это здорово заботило его. В снах темный человек приходил к нему, и простирал руки с какого-то высокого места, и показывал Мусорщику страну в огне. Города взрывались как бомбы. Засеянные поля полыхали огнем. Реки в Чикаго, Питсбурге, Детройте и Бирмингеме сверкали от разлившейся нефти. И темный человек говорил ему очень простую вещь в снах, то, что заставляло его упорно бежать вперед: «Ты займешь высокое место в моей артиллерии. Ты тот, кто мне нужен». 
Он перевернулся на бок, щеки и ресницы саднило от песка. Он терял надежду — да, с тех самых пор, когда от его велосипеда отвалилось колесо, он начал терять надежду. Казалось, Бог — Бог шерифов-отцеубийц, Бог Карли Йейтса — все же был сильнее темного человека. И все-таки он сохранял свою веру. И наконец, когда уже казалось, что солнце спалит его в пустыне, прежде чем он доберется до Циболы, где ждет темный человек, он увидел ее далеко внизу, дремлющую на солнцепеке.
— Цибола! — прошептал он и заснул.

Первый сон посетил его в Гэри, примерно месяц назад, когда он обжег себе руку. Той ночью он заснул с уверенностью, что умрет; никто не может, обгорев так, как он, остаться в живых. В мозгу билась одна фраза: «Огнем живешь, от огня и умрешь. Им живешь, от него и умрешь». 
В маленьком городском парке ему отказали ноги, и он упал; левая рука откинулась в сторону, как мертвое существо, рукав рубашки истлел. Боль была чудовищной, невыносимой. Он никогда не подозревал, что на свете может существовать такая боль. Он радостно перебегал от одной цистерны с нефтью к другой, ставя на них примитивные взрывные устройства — каждое состояло из стальной трубки, где легковоспламеняющаяся керосиновая смесь отделялась от маленькой лужицы кислоты стальной перегородкой. Он заталкивал эти устройства в выводные трубы наверху цистерн. Он рассчитывал, что, как только кислота разъест стальную перегородку, керосин загорится, и цистерны взорвутся. Он намеревался добраться до западной стороны Гэри, к узловой развязке дорог, ведущих к Чикаго и Милуоки, прежде чем раздастся взрыв. Ему хотелось целиком увидеть грандиозное зрелище того, как весь этот грязный городишко полыхнет пожаром.
Но или он ошибся, устанавливая последнее устройство, или просто неудачно сделал его. Оно взорвалось, когда он отворачивал гаечным ключом болты на крышке трубы. Сверкнула ослепительная белая вспышка, и горящий керосин вырвался из трубки, опалив его левую руку огнем. То была не безобидная огненная перчатка от начинки зажигалки, которую, встряхнув в воздухе рукой, можно загасить, как большую спичку. То была нестерпимая боль, словно рука погрузилась в огнедышащий вулкан.
С воплями он принялся бегать по крыше цистерны, отскакивая от доходящей до пояса ограды, как живой бильярдный шар. Не будь там ограды, он сорвался бы с цистерны и полетел вниз, крутясь и кувыркаясь, как брошенный в колодец фонарь. Жизнь ему спас случай: он споткнулся и упал, накрыв своим телом левую руку и сбив пламя.
Он уселся на крыше цистерны, все еще оглушенный болью. Позже ему пришло в голову, что лишь чистое везение — или вмешательство темного человека — спасло его от мучительной смерти в огне. Ему на руку попала лишь малая часть горящего керосина, так что ему следовало благодарить судьбу, но благодарность пришла позже, а в тот момент он мог лишь реветь и раскачиваться из стороны в сторону, держа изуродованную руку на отлете и глядя, как дымится, трескается и сжимается кожа.
Когда небо стало темнеть, до него смутно дошло, что он уже поставил около дюжины взрывных устройств. Они могли взорваться в любой момент. Умереть и избавиться от своих невыносимых страданий было бы чудесно, но погибнуть в пламени было бы просто чудовищно.
Кое-как он сполз с цистерны и поплелся прочь, пробираясь между дохлыми тачками и по-прежнему держа искалеченную руку так, чтобы она не касалась тела.
Когда он добрался до маленького парка около центра города, солнце уже садилось. Он опустился на траву между двумя баскетбольными площадками и попытался сообразить, что делают при ожогах. Помажь их маслом, сказала бы мать Дональда Мервина Элберта. Но это годится, когда ошпаришься или когда кусок жира подпрыгнет слишком высоко на сковородке и забрызгает тебя горячими каплями. Он не представлял себе, как можно намазать маслом потрескавшееся и почерневшее месиво между локтем и плечом; ему страшно было даже просто дотронуться до этого места.
Убить себя.  Вот оно, вот выход. Он сам покончит с этим кошмаром, как старый пес…
Вдруг с восточной стороны города раздался гигантский взрыв, словно вся Вселенная раскололась на части. Фонтан пламени взметнулся в темнеющее небо. Ему пришлось прищурить глаза, чтобы они наполнились влагой.
Даже при такой жуткой боли огонь доставил ему удовольствие… нет, больше — принес радость и восторг. Огонь — лучшее лекарство, он даже лучше, чем морфий, который он отыскал на следующий день (как пользующийся привилегиями, в тюрьме он работал не только в гараже, но и в библиотеке, и в санчасти и знал про морфий). Он не связывал свою адскую боль с фонтаном огня. Он знал лишь, что огонь — это хорошо, огонь — это красиво, огонь — это то, что ему всегда было и будет нужно. Чудесный огонь!
Через несколько мгновений взорвалась вторая цистерна, и даже здесь, в трех милях от нее, он почувствовал теплую волну воздуха. Взорвалась еще одна цистерна. Потом еще. Короткая пауза, а потом сразу шесть взлетело на воздух, и теперь туда уже невозможно было смотреть, но он все равно смотрел, ухмыляясь, забыв про раненую руку и про мысли о самоубийстве, и в глазах у него плясали желтые языки пламени.
Больше двух часов ушло на все цистерны, и к тому времени солнце уже село, только темно не стало — ночь была вся оранжево-желтая от огня. Весь горизонт на востоке плясал в огне. Это напомнило ему о книжке комиксов по «Войне миров» Герберта Уэллса, которая была у него в детстве. Теперь, много лет спустя, тот мальчик, который листал эту книжку, исчез, но Мусорщик был здесь и ему принадлежала чудесная, страшная тайна марсианского луча смерти.
Пора было уходить из парка. Температура уже поднялась градусов на десять. Ему нужно идти на запад, опередить огонь, как он сделал в Поутэнвилле, учинив страшную цепь разрушений. Но он был не в состоянии бежать и заснул здесь, прямо в траве, и отблески огня плясали на его лице усталого, измученного ребенка.
Во сне пришел темный человек в своей рясе с капюшоном, с невидимым лицом, но… Все же Мусорщику казалось, что он встречал этого человека раньше. Когда завсегдатаи кондитерской и пивной там, в Поутэнвилле, дразнили его, казалось, этот человек был среди них, молчаливый и задумчивый. Когда он работал в «Скрубба-Дубба» (мыл фары, прикреплял стеклоочистители, мыл бамперы, «эй, мистер, не пройтись ли полировочной?») и носил на правой руке губку-перчатку и рука своей бледностью напоминала дохлую рыбу, а ногти — свежую слоновую кость, ему казалось, он видел лицо этого человека, огненное и сверкающее безумным весельем, сквозь струйки воды, стекавшие по ветровому стеклу. Когда шериф отправил его в дурдом в Терре-Хот, тот человек под видом ассистента психиатра усмехался, стоя над его головой в комнате, где устраивали сеансы электрошока, держа пальцы на контрольных кнопках («Щас я выжгу, тебе мозги, парень, помогу из Дональда Мервина Элберта стать Мусорщиком, не хочешь пройтись, здесь полировочкой?»),  готовый послать-тысячу вольт жужжать в его мозгу. Он хорошо знал этого темного человека — ему принадлежало лицо, которое невозможно как следует увидеть, ему принадлежали руки, посылавшие все заряды с контрольной панели, глаза, сверкавшие за языками пламени, усмешка из могилы всего белого света.
— Я  сделаю все, что ты хочешь, — благодарно сказал он во сне. — Жизнь отдам за тебя!
Темный человек поднял руки под своей хламидой, придав ей форму черного бумажного змея. Они стояли на каком-то высоком месте, а внизу, под ними, Америка лежала в огне.
«Ты займешь высокое место в моей артиллерии. Ты тот, кто мне нужен». 
Потом он увидал десятитысячную армию всякого сброда, отщепенцев, двигавшуюся через пустыню на восток, в горы, грубую скотскую армию, чье время наконец-то пришло. Они ехали в фургонах, джипах, на грузовиках и танках; у каждого мужчины и каждой женщины на шее висел темный камень, и в глубине некоторых из этих камней мерцало красное пятно, похожее на глаз или на ключ. И он увидел себя, ехавшего вместе с ними наверху огромного фургона с цистерной, и он знал, что цистерна полна жидкого напалма… и за ним ехала целая колонна грузовиков, нагруженных бомбами, минами и пластиковой взрывчаткой, огнеметами и самонаводящимися ракетами, гранатами и пулеметами, ракетными установками. Должна была вот-вот начаться пляска смерти, уже дымились струны скрипок и гитар, и воздух был пропитан запахом серы и кордита.
Темный человек снова поднял руки, а когда опустил их, все вокруг дышало холодом и безмолвием, огни исчезли, даже зола была холодной, и на одно лишь мгновение Мусорщик снова стал Дональдом Мервином Элбертом, маленьким, смущенным и испуганным. Только на одно мгновение он заподозрил, что он — всего лишь еще одна пешка в огромной шахматной партии темного человека и что его обманули.
Потом он увидел, что лицо темного человека уже не целиком спрятано: два темно-красных угля горели во впадинах, где должны были находиться глаза, и освещали узкий, как кинжал, нос.
— Я сделаю все, что ты хочешь, — благодарно произнес Мусорщик во сне. — Отдам тебе мою жизнь! Отдам свою душу!
— У меня ты займешься поджогами, — мрачно сказал темный человек. — Ты должен прийти в мой город, и там все станет ясно.
— Где это? Где? — воскликнул он, охваченный надеждой и предвкушением.
— На западе, — сказал темный человек, исчезая. — На западе. За горами.
Тогда он проснулся, и была по-прежнему ночь, и по-прежнему было светло. Огонь приближался. Стояла удушливая жара. Взрывались дома. Звезды исчезли в плотной пелене нефтяного дыма. Пошел настоящий дождь из сажи. Баскетбольные площадки покрылись черным снегом.
Теперь, когда у него появилась цель, он обнаружил, что может идти. Хромая, он пошел на запад, и время от времени видел еще несколько людей, покидавших Гэри и оборачивавшихся, чтобы поглядеть на разрушения. Дураки, подумал Мусорщик почти с сочувствием. Вы сгорите. В свое время вы сгорите. Они не обращали на него внимания; для них Мусорщик был всего лишь еще одним уцелевшим. Они пропадали в дыму, и где-то вскоре после рассвета Мусорщик пересек границу штата Иллинойс. На севере лежал Чикаго, Джолиет — на юго-западе, а позади огонь исчез за плотной дымовой завесой. Это было утром 2 июля.
Он забыл о своей мечте сжечь Чикаго дотла; его мечты о других цистернах с нефтью и газом остались позади, повиснув на железнодорожных шпалах и обугленных жилых домах. Ему стало совершенно наплевать на этот город ветров. Около полудня он вломился во врачебный офис в Чикаго-Хайтсе и украл чемодан с ампулами морфия. Морфий немного убавлял боль, но у него имелся гораздо более важный побочный эффект: он помогал ему меньше обращать внимание на ту боль, которая все-таки  оставалась.
Вечером он взял большой флакон вазелина в аптеке и покрыл обожженный участок руки дюймовым слоем мази. Ему очень хотелось пить, казалось, его непрерывно мучила жажда. Видения с темным человеком кружились в его мозгу, как тучи мух. Когда настали сумерки и он свалился без сил, он уже начал думать, что город, в который позвал его темный человек, это — Цибола, Обещанный Город Семи чудес.
Той ночью темный человек снова пришел к нему во сне и с сардонической усмешкой подтвердил, что так оно и есть.

Мусорщик пробудился от сумбурных снов-воспоминаний, и его кинуло в дрожь от пронизывающего холода пустыни. В пустыне всегда либо лед, либо огонь и нет ничего промежуточного.
Слабо постанывая, он поднялся и поежился. Над его головой сверкал триллион звезд, таких близких, что, казалось, до них можно дотянуться руками и потрогать, и пустыня вся купалась в их холодном колдовском сиянии.
Он пошел обратно к дороге, морщась от боли, причиняемой сухой раздраженной кожей, и от множества других слабых и сильных болей. Теперь они очень мало заботили его. На мгновение он остановился и взглянул вниз на город, спящий в ночи (тут и там мелькали крохотные искры огоньков, как от походных костров). Потом он пошел дальше.

Несколько часов спустя рассвет окрасил небо, но Цибола была столь же далекой, как и тогда, когда он впервые одолел подъем и увидел ее. А он как дурак выпил всю свою воду, позабыв о том, каким обманчивым здесь все кажется. Он не осмеливался долго идти после восхода солнца, потому что боялся обезвоживания. Ему придется опять где-нибудь залечь, прежде чем солнце начнет жарить во всю свою силу.
Через час после рассвета он набрел на съехавший с дороги «мерседес-бенц», вся правая сторона которого утопала в песке по самые дверцы. Он открыл одну дверцу с левой стороны и вытащил из машины два сморщенных тела ездоков, похожих на обезьян, — старуху со множеством браслетов и старика с неестественно белыми, как театральный парик, волосами. Бормоча себе под нос, Мусор вытащил ключи зажигания, обошел тачку и открыл багажник. Их чемоданы не были заперты. Он развесил разную одежду на окнах «мерседеса», придавив ее на крыше булыжниками. Теперь в его распоряжении имелась темная прохладная пещера.
Он заполз в нее и заснул. В нескольких милях к западу от него город Лас-Вегас сверкал в лучах летнего солнца.

Он не умел водить машину, никто не учил его этому в тюрьме, но он умел ездить на велосипеде. 4 июля, в день, когда Ларри Андервуд обнаружил, что Рита Блейкмур приняла слишком большую дозу снотворного и умерла во сне, Мусорщик отыскал десятискоростной велосипед и поехал на нем дальше. Поначалу он продвигался очень медленно, поскольку от его левой руки было совсем мало толку. В первый день он падал дважды, причем один раз — прямо на свой ожог, что вызвало приступ жуткой боли. К этому времени ожог здорово гноился под вазелином, и запах от него исходил кошмарный. Иногда ему приходили в голову мысли о гангрене, но он не разрешал себе долго думать об этом. Он начал смешивать вазелин с дезинфицирующей мазью, не зная, поможет ли это, но чувствуя, что уж вреда, во всяком случае, не принесет. В результате получилось вязкое желе молочного цвета, похожее на сперму.
Мало-помалу он приспособился управлять велосипедом в основном одной рукой и начал передвигаться быстрее. Земля стала ровнее, и большую часть времени он мог быстро катить вперед. В седле он держался ровно и не вилял, несмотря на ожог и туман в голове от постоянного употребления морфия. Он пил воду галлонами и невероятно много ел. Он тщательно обдумывал слова темного человека: «Ты займешь высокое место в моей артиллерии. Ты тот, кто мне нужен».  Какие дивные слова — разве был он хоть кому-нибудь нужен раньше? Слова снова и снова звенели в его мозгу, пока он крутил педали под жарким солнцем Среднего Запада. И он замычал про себя мелодию коротенькой песенки под названием «По дороге в ночной клуб». Нужные слова («Ци-а-бола! Бампти-бампти-бамп! ») пришли в нужное время. Тогда он еще не был таким безумным, каким вскоре стал, но уже приближался к этому.
8 июля, в день, когда Ник Андрос и Том Каллен увидели буйвола, пасущегося в округе Команче, штат Канзас, Мусорщик пересек Миссисипи у четверки городов — Давенпорта, Рок-Айленда, Беттендорфа и Молина. Он очутился в Айове.
14-го, когда Ларри Андервуд проснулся возле большого белого дома в восточном Нью-Хэмпшире, Мусорщик пересек Миссури севернее Каунсил-Блафс и въехал в Небраску. К нему вернулась ограниченная способность двигать левой рукой, мышцы ног окрепли, и он все сильнее нажимал на педали, чувствуя непреодолимую потребность спешить-спешить-спешить.
На западном берегу Миссури Мусорщик вдруг в первый раз заподозрил, что, возможно, Сам Господь Бог встает между Мусорщиком и его судьбой. Что-то не то было в Небраске, что-то жутко неправильное, что-то нагоняющее на него страх. С виду все было точно так же, как и в Айове, но… по сути иначе. Раньше темный человек снился ему каждую ночь, но стоило Мусору попасть в Небраску, и темный человек больше не появлялся.
Вместо него ему начала сниться старуха. В этих снах он видел себя валявшимся на брюхе в кукурузном поле, почти парализованным от ненависти и страха. Было ясное утро. До него доносилось карканье ворон. Прямо перед ним стояла стена из широких кукурузных листьев. Сам того не желая, по будучи не в силах удержаться, он трясущейся рукой раздвигал листья и смотрел в образовавшийся просвет. Он видел старый дом посредине поляны. Дом стоял на сваях или чем-то в этом роде. Неподалеку росла яблоня, с ветки которой свешивалась автомобильная шина. А на крыльце сидела старая негритянка, играла на гитаре и распевала какой-то старый спиричуэл. В каждом сне песня была другая, и Мусорщик знал большинство из них, потому что когда-то давным-давно он знал одну женщину, мать мальчика по имени Дональд Мервин Элберт, которая пела эти песни, когда занималась домашней уборкой.
Этот сон был настоящим кошмаром, но не только потому, что в конце происходило нечто ужасное. Поначалу могло показаться, что ничего пугающего в самом сне нет. Кукуруза? Голубое небо? Старуха? Шина-качели? Что могло быть во всем этом такого уж страшного? Старухи не бросаются камнями и не дразнятся, особенно те старухи, которые распевают старинные песенки про Иисуса вроде «В то великое утро», «Прости-прощай, Отче Наш». Камни в этом мире швыряли Карли Иейтсы, а не старухи.
Но задолго до конца сна его сковывал страх, словно он смотрел из-за листьев вовсе не на старуху, а на какую-то тайну, на какой-то едва замаскированный свет, который как будто готов был вырваться наружу и засиять вокруг нее таким ярким ореолом, что по сравнению с ним пылающие нефтяные цистерны в Гэри показались бы свечками на ветру. Это сияние, наверное, будет таким сильным, что ослепит его глаза. И во время этой части сна в мозгу его билась лишь одна мысль: «Ох, пожалуйста, дай мне убраться от нее подальше, я не хочу иметь никаких дел с этой каргой, пожалуйста, ох, пожалуйста, вытащи меня из Небраски!» 
Потом, какую бы песню старуха ни исполняла, ее игра резко и внезапно обрывалась. Она смотрела прямо туда, откуда он подглядывал за ней через маленькую щель в сплошной стене листьев. Ее лицо было очень старым и морщинистым, волосы — такими редкими, что сквозь них просвечивала коричневая кожа на черепе, но глаза — яркими как бриллианты и полными того света, которого он так страшился.
Старым, надтреснутым, но сильным голосом она выкрикивала: «Ласки в кукурузе!»  — и тогда он чувствовал в себе какую-то перемену, смотрел вниз и видел, что превратился в ласку, пушистое черно-коричневое крадущееся существо с длинным и острым носом, с черными глазами-бусинками и когтями вместо пальцев. Он стал лаской, трусливым ночным зверьком, нападавшим на тех, кто меньше и слабее.
Тогда он начинал кричать и в конце концов просыпался от этого крика, весь в поту и с безумными, вытаращенными глазами. Его руки судорожно шарили по всему телу, чтобы убедиться, что все человеческие части его на месте. И в конце этой панической проверки он хватался за голову, чтобы удостовериться, что это все еще человеческая  голова, а не нечто длинное, покрытое гладким мехом, формой напоминающее пулю.
Он одолел четыреста миль по Небраске за три дня, подгоняемый в основном диким ужасом, а когда пересек границу штата Колорадо возле Джулесберга, этот сон начал тускнеть и таять.
(Что касается Матушки Абагейл, то она проснулась в ночь на 15 июля — вскоре после того, как Мусорщик двинулся на север от Хемингфорд-Хоума, — от жуткого холода, с ощущением, в котором сплелись жалость и страх, жалость к кому-то или к чему-то незнакомому. Она подумала, что ей, наверное, приснился ее внук Андерс, который нелепо погиб от случайного выстрела на охоте, когда ему еще не исполнилось шести лет.)
18 июля к юго-западу от Стерлинга, штат Колорадо, в нескольких милях от Браша, он встретил Малыша.

Мусорщик проснулся, как раз когда начало смеркаться. Несмотря на шмотки, которыми он завесил окна, «мерседес» здорово нагрелся. Глотка у Мусорщика превратилась в пересохший колодец с натертыми наждаком стенками. В висках у него стучало. Он высунул язык, дотронулся до него пальцем, и ему показалось, что он коснулся сухой ветки. Усевшись, он положил руку на руль «мерседеса» и тут же отдернул ее, шипя от боли. Ему пришлось обернуть дверную ручку подолом рубахи, чтобы выбраться наружу. Он полагал, что легко выйдет из машины, по переоценил свои силы и недооценил степень обезвоживания своего организма в этот августовский вечер: ноги у него подкосились, и он упал на горячий асфальт. Со стонами он, как старая искалеченная ворона, заполз в тень, отбрасываемую «мерседесом», и уселся там, тяжело дыша, свесив голову между высоко поднятыми коленями. Он с ужасом уставился на два тела, которые вытащил из машины, — старуху с браслетами на скрюченных руках и мужчину с неестественно белой копной волос над высохшим сморщенным обезьяньим личиком.
Он должен добраться до Циболы до завтрашнего восхода солнца. Иначе он умрет… и это тогда, когда он уже видит свою цель! Наверняка темный человек не может быть таким жестоким — конечно же, нет!
— Жизнь отдам за тебя, — прошептал Мусорщик, и когда солнце зашло за гряду гор, он поднялся на ноги и пошел по направлению к башням, минаретам и улицам Циболы, где вновь мелькали проблески света.
Как только дневная жара сменилась прохладой ночной пустыни, идти стало легче. Его разодранные и перевязанные веревкой спортивные тапочки на резиновой подошве шаркали по асфальту шоссе 15. Он из последних сил тащился вперед, голова его свисала, как цветок увядающего подсолнуха, и он не заметил возникший у него на пути зеленый знак с отражателем, гласивший: ЛАС-ВЕГАС — 30.
Он думал о Малыше. По всем правилам Малыш сейчас должен был быть с ним. Они бы въехали в Цнболу вместе под разносящееся по пустыне громкое эхо от выхлопных труб двухместной тачки Малыша. Но Малыш расписался в своей никчемности, и Мусорщика отправили в пустыню одного.
Его ступни поднимались и впечатывались в мостовую.
— Ци-а-бола! — хрипел он. — Бампти-бампти-бамп !
Около полуночи он рухнул на обочину дороги и погрузился в тяжелую дремоту. Город был уже близко.
Он справится.
Он был вполне уверен, что справится.

Он услышал Малыша гораздо раньше, чем увидел. Это был тяжелый рев выхлопных труб без глушителей, несущийся на него с востока и оскверняющий день. Звук поднимался по шоссе 34 от Юмы, штат Колорадо. Его первым импульсом было спрятаться, как он прятался от нескольких уцелевших людей, которых видел еще в Гэри. Но в этот раз что-то заставило его остаться на месте — встать со своим велосипедом на обочине дороги, боязливо оглядываясь через плечо.
Рев становился все громче и громче, а потом на хроме сверкнуло солнце и (ОГОНЬ??!) что-то яркое и оранжевое.
Водитель увидел его. Он затормозил так, что выхлопные трубы выдали целую пулеметную очередь. На расплавленном асфальте остались глубокие следы от покрышек, а потом машина очутилась рядом с ним, но подъехала не плавно, а рывками, тяжело дыша, как загнанный зверь, которого не известно, можно ли приручить. Оттуда стал вылезать водитель, однако поначалу Мусорщик пялился только на тачку. Он разбирался в машинах и любил их, хотя никогда не имел даже ученических прав. Эта была просто красоткой — кто-то годами работал над ней, потратил тысячи долларов на эту штуковину, которую можно было увидеть лишь на выставках экзотических автомобилей, вложил в нее труд и любовь.
Это был двухместный «форд» 1932-го, но хозяин не ограничился обычными усовершенствованиями. Он продолжал возиться с «фордом», превращая его в пародию на все американские тачки, в сверкающий экипаж из научной фантастики, с нарисованными от руки языками пламени, вырывавшимися из многочисленных нарисованных труб. Рисунок отливал золотом. В хромированных выхлопных трубах, вытянутых почти во всю длину машины, яростно отражалось солнце. Ветровое стекло вздулось пузырем. Чтобы установить на задние колеса такие гигантские шины, владельцу пришлось пойти на немалые ухищрения. Из капота вырастал похожий на кошмарный радиатор отопления компрессор наддува. Крыша сзади сужалась в черный акулий хвост, усеянный красными, похожими на угольки пятнышками. На обоих боках красовалось одно слово с наклоном назад, чтобы усилить ощущение скорости: «МАЛЫШ».
— Эй ты, длинный уродец, — растягивая слова, окликнул его шофер, и Мусорщик переключил внимание с нарисованных языков пламени на водителя этой бомбы на колесах.
Ростом он был около пяти футов и трех дюймов. Завитые, уложенные, напомаженные и покрытые бриллиантином волосы добавляли к его росту еще дюйма три. Все локоны соединялись над воротничком не просто в утиной гузке, а живом воплощении всех причесок а-ля утиная гузка, обожаемых панками и хулиганами по всему белому свету. На ногах у него были остроносые черные сапоги с эластичными голенищами и каблуками, прибавлявшими к росту Малыша еще три дюйма и, таким образом, приближавшими его к вполне приличным пяти и девяти. Его узкие полинявшие джинсы были такими тесными, что легко угадывались все цифры на монетках в карманах. Каждая обтянутая тканью изящная маленькая ягодица казалась скульптурно вылепленной, а ширинка выглядела так, словно он засунул туда замшевую сумку с мячиками для гольфа. Он носил шелковую рубашку «Западный стиль» цвета бургундского вина, украшенную желтой отделкой и пуговицами из фальшивых сапфиров. Его запонки были похожи на отполированную кость, и позже Мусорщик убедился, что так оно и было на самом деле. Малыш имел два набора запонок: одни — из человеческих коренных зубов, другие — из резцов доберман-пинчера. Поверх фантастической рубашки, несмотря на дикую жару, он надел черную кожаную куртку мотоциклиста с орлом на спине. Она вся была испещрена молниями, зубцы которых сверкали как бриллианты. С плечей и пояса свисали три заячьи лапки — белая, коричневая и ярко-зеленая. Куртка, еще более вычурная, чем рубашка, щеголевато поскрипывала от обильной масляной пропитки. Поверх орла белой шелковой ниткой было вышито все то же слово: МАЛЫШ. Из щели между высокой копной блестящих волос и поднятого воротника сверкающей мотоциклетной куртки выглядывало крошечное бледное кукольное личико с крупными, но безупречно вырезанными надутыми губками, мертвыми серыми глазами, широким лбом без складок и морщин и пухлыми щечками. Он был похож на Крошку Элвиса.
Два револьверных пояса пересекались крест-накрест на его плоском животе, и из каждой болтающейся на бедре кобуры торчал громадный 45-й.
— Эй, парень, чего скажешь? — протянул Малыш.
И единственное, что Мусорщик мог додуматься произнести, было:
— Мне нравится твоя машина.
Это были верные слова. Быть может, единственно  верные. Через пять минут Мусорщик сидел на месте пассажира, а двухместный автомобиль разгонялся до обычной скорости Малыша — где-то около девяноста пяти. Велосипед, на котором Мусорщик доехал сюда от восточной части Иллинойса, превратился в крохотное пятнышко на горизонте.
Мусорщик робко заметил, что на такой скорости Малыш не сумеет вовремя обнаружить аварию или затор на дороге, если они наткнутся на таковой (кстати, они уже несколько раз натыкались на преграды, и Малыш под яростный протест громадных шин устраивал настоящий слалом).
— Эй, парень, — сказал Малыш, — у меня ведь реакция. И точный расчет времени. До трех пятых секунды. Ты мне веришь?
— Да, сэр, — слабым голосом произнес Мусорщик. Он чувствовал себя как человек, случайно разворошивший палкой змеиное гнездо.
— Ты мне нравишься, парень, — своим странным монотонным голосом сказал Малыш. Его кукольные глазки уставились поверх светящегося оранжевого руля на мерцающую дорогу. Большие пластиковые игральные кости с черепами вместо точек свисали с зеркала заднего обзора. — Достань-ка пивка там, сзади.
Пиво «Курс» было теплым, а Мусорщик терпеть не мог пива, но он быстро опорожнил одну банку и сказал, до чего же оно вкусное.
— Эй, парень, — отреагировал Малыш, — нет пива, окромя «Курса». Я бы ссал  «Курсом», если б мог. Веришь в эти хенки-пенки?
Мусорщик сказал, что, конечно же, верит.
— Меня зовут Малыш. Из Шривпорта, Луизиана. Тебе известно, где это? Эта вот зверюга получала первые призы на всех выставках тачек на Юге. Веришь в эти хенки-пенки?
Мусорщик сказал, что верит, и взял еще одну банку теплого пива. Похоже, это был самый правильный шаг в сложившейся ситуации.
— А как тебя кличут, парень?
— Мусорщик.
— Как?  — На одно жуткое мгновение мертвые кукольные глазки задержались на лице Мусорщика. — Ты шутишь со мной, парень? Никому не стоит шутить с Малышом. И тебе лучше поверить в эти  хенки-пенки.
— Я верю, — со всей серьезностью заявил Мусорщик, — но меня так называют. Потому что я раньше любил поджигать мусорные баки, почтовые ящики и многое другое. Я спалил пенсионный чек старухи Семпл. За это меня отправили в исправилку. А еще я спалил методистскую церковь в Поутэнвилле, Индиана.
— Да ну?  — восхищенно воскликнул Малыш. — Парень, да ты вроде еще психованней, чем крыса в сортире. Это классно. Мне нравятся психи. Я и сам псих. Совсем спятил. Мусорщик, м-мм?.. Это мне по душе. Из нас получится та еще парочка. Ё…й Малыш и ё…й Мусорщик. Лапу, Мусор.
Малыш протянул свою руку, и Мусорщик пожал ее так быстро, как только мог, чтобы Малыш снова мог обеими руками взяться за руль. Они резко рванули за поворот, и перед ними вырос «бекинз», почти полностью перегородивший шоссе. Мусорщик закрыл лицо руками, приготовившись к немедленному переходу в астральное измерение. Малыш и бровью не повел. Двухместная тачка скользнула вдоль левой обочины шоссе, как водяной клоп, оставив на кабине грузовика немного краски.
— Класс, — выговорил Мусорщик, как только почувствовал, что может говорить без дрожи в голосе.
— Эй, парень, — спокойно сказал Малыш. Потом один из его кукольных глаз торжественно подмигнул Мусору. — Ты мне не рассказывай — я сам тебе расскажу. Как тебе пиво? Резковато, мать его, верно? Бьет по шарам после езды на том детском велике, а?
— Конечно, бьет, — согласился Мусорщик и сделал очередной глоток теплого «Курса». Он был сумасшедшим, но не настолько, чтобы спорить с Малышом, когда тот вел машину. Ни в коем разе.
— Ну ладно, что толку ходить вокруг, мать его, да около, — сказал Малыш и потянулся назад, чтобы достать себе банку этой бормотухи. — Похоже, мы едем в одно и то же место.
— Наверное, — осторожно кивнул Мусорщик.
— Едем присоединиться, — сказал Малыш. — Едем на запад. Чтобы сорвать свой долбаный куш. Веришь в эти хенки-пенки?
— Наверное.
— Тебе снились сны про этого лешего в черном летном костюме, а?
— Ты хочешь сказать, священника?
— Я всегда хочу сказать то, что говорю, и говорю то, что хочу, — ровным тоном произнес Малыш. — И ты, ё…й клоп, мне не рассказывай — я сам тебе расскажу. Это черный летный костюм, и парень носит защитные очки. Как в том фильме Джона Уэйна про Больших Двоих. Очки такие здоровые, что за ними не видно его ё…й рожи. Темная он лошадка, верно?
— Ага, — сказал Мусорщик и глотнул теплого пива. Голова у него начала гудеть.
Малыш навис над оранжевым рулевым колесом и принялся подражать военному летчику — тому, вероятно, который выделывал свои трюки в «Больших Двоих» в жаркой схватке. Двухместную тачку стало опасно мотать из стороны в сторону, когда он имитировал нырки, бочки и мертвые петли.
— Иииииияаааааааах… тюх-тюх-тюх …… ду-да-ду-да…  На, жри, крыса ё…я… Капитан! Бандиты прямо по курсу!.. Разверни на них пушку с воздушным охлаждением, мудозвон ты ё…й… Та-та-та… Та-та-та-та-та!  Мы сбили их, сэр! Все чисто… Уррррааааа! Садимся, ребята! УРРРРААААААА! 
Выражение его лица ни капельки не изменилось, когда он играл в воздушный бой; ни один напомаженный волосок не колыхнулся, когда он снова повел машину прямо и перестал мотать ее от одной обочины к другой. Сердце Мусорщика гулко колотилось в груди. Пот струился по телу так, словно он принял душ. Он глотнул пива. Ему надо было отвлечься.
— Но он меня не пугает, — сказал Малыш, словно прежняя тема разговора совсем не прерывалась. — Да ничуть, мать его. Он крутой крошка, но Малышу приходилось справляться с крутыми крошками и раньше. Сначала я укорачивал им язык, а потом и жизнь. Точно, как говорит Босс. Веришь в эти хенки-пенки?
— Конечно, — сказал Мусорщик.
— Сечешь Босса?
— Конечно, — сказал Мусорщик. Он понятия не имел, кто такой или кем был Босс.
— Тебе, мать твою, лучше как следует  усекать Босса. Слушай, знаешь, что я собираюсь делать?
— Нет. А что?
— Я ненадолго затаюсь. Проверю, как там дела. Усекаешь эти хенки-пенки?
— Конечно, — сказал Мусорщик.
— Мать твою. Ты мне не рассказывай, мать твою, — я сам тебе расскажу. Просто проверю, как и что. Проверю этого лешего. А потом…
Малыш замолчал, согнувшись над оранжевым рулем.
— Что потом? — поколебавшись, спросил Мусорщик.
— Заткну ему пасть. Отправлю его прогуляться до могилы мертвеца. Пошлю его к черту на рога. Веришь мне?
— Ага… Конечно, верю.
— Я покончу с ним, — доверительно сообщил Малыш. — Выпущу ему кишки и отправлю к черту на рога. Ты держись за меня, Мусорщик, или как тебя там, мать твою, кличут. Мы больше не станем жрать свинину с бобами. Мы сожрем столько курятины, что и представить нельзя.
Двухместная тачка, разрисованная языками пламени, вырывавшимися из труб, с ревом неслась по шоссе. Мусорщик сидел на месте пассажира с банкой теплого пива на коленях в полном смятении чувств.

Утром 5 августа уже почти рассвело, когда Мусорщик вошел в Циболу, известную еще под названием Вегас. Где-то на последних пяти милях он потерял свой левый тапочек, и теперь, когда он спускался по извилистому съезду с шоссе, его шаги звучали как: шлеп-БУМП, шлеп-БУМП, шлеп-БУМП.  Это напоминало шлепанье спущенной шины.
Он был почти у цели, но им вдруг овладело легкое удивление, когда он спускался по шоссе, усеянному дохлыми тачками и очень немногими мертвецами, над большинством из которых как следует поработали канюки. Он был тут, в Циболе. Его подвергли экзамену, и он выдержал этот экзамен.
Он видел сотни ночных клубов для белых, вывески, гласившие: СВОБОДНЫЕ СТОЯНКИ, СВАДЕБНАЯ ЧАСОВНЯ «ГОЛУБОЙ КОЛОКОЛ» — ВЕНЧАНИЕ ЗА ОДНУ МИНУТУ, НО НА ВСЮ ЖИЗНЬ! Он видел «роллс-ройс» «Серебряный призрак», въехавший в витрину книжного магазина для взрослых. Он видел обнаженную женщину, висевшую вниз головой на фонарном столбе. Он видел две странички лас-вегасской «Сан», прошелестевшие мимо. Заголовок, вертящийся вместе с хлопающей и переворачивающейся газетой, гласил: ЭПИДЕМИЯ ЧУМЫ РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ. ВАШИНГТОН МОЛЧИТ. Он видел громадную вывеску с надписью НЕЙЛ ДАЙМОНД! ОТЕЛЬ «АМЕРИКАНА» 15 ИЮНЯ — 30 АВГУСТА! Кто-то нацарапал: УМРИ, ЛАС-ВЕГАС, ЗА СВОИ ГРЕХИ! — на витрине ювелирного магазина, специализировавшегося, казалось, лишь на обручальных кольцах. Он видел огромный перевернутый рояль, лежавший посредине улицы, как огромная дохлая деревянная лошадь. Глаза Мусорщика расширились от таких диковинных чудес.
Потом ему стали попадаться по дороге другие вывески; их неоновые лампы потухли в середине лета впервые за многие годы. «Фламинго». «Источник». «Дюны». «Сахара». «Хрустальные башмачки». «Империал». Но где же люди? И где вода?
Плохо отдавая себе отчет в том, что делает, и предоставив ногам самим выбирать себе дорогу, Мусорщик сошел с шоссе. Голова его свесилась вниз, подбородок уперся в грудь. Он дремал на ходу. И когда его нога зацепились за бордюр тротуара, когда он упал плашмя и расквасил нос о мостовую, когда он поднял взгляд и увидел, что было впереди, он с трудом сумел поверить своим глазам. Он не обращал внимания на кровь, текущую из носа и заливавшую его изорванную голубую рубаху. Он словно все еще дремал и видел это во сне.
Высокое белое здание уходило в пустынное небо — монолит в пустыне, игла, памятник, каждая крошечная частичка которого излучала волшебство, как Сфинкс или Великая Пирамида. В окнах восточной его стороны как знамение отражалось пламя восходящего солнца. Перед этим белоснежным пустынным сооружением, почти у самого входа, стояли две огромные золоченые пирамиды. Над козырьком у входа красовался внушительный золотой медальон с вырезанной на нем оскаленной мордой льва.
Над ним — тоже бронзовая — сверкала надпись, простая, но могущественная: MGM GRAND HOTEL.
Но приковало его взгляд то, что находилось на поросшем травой квадратном газоне между парковочной стоянкой и подъездной дорожкой. Мусорщик уставился на это, и его охватила столь яростная дрожь оргазма, что на мгновение он смог лишь приподняться на своих окровавленных руках, между которыми мотался развязавшийся конец бинта, и вытаращить на фонтан свои потускневшие, к этому времени полуослепшие от яркого света голубые глаза. Из его горла вырвался слабенький стон.
Фонтан работал. Это была величественная конструкция из камня и слоновой кости, обрамленная и украшенная золотом. Цветные огни подсветки играли в струях, делая воду то пурпурной, то желто-оранжевой, то красной, то зеленой. Непрекращающийся гул, с которым струи падали обратно в чашу фонтана, был очень громким.
— Цибола, — пробормотал он и с трудом поднялся на ноги. Из носа у него по-прежнему текла кровь.
Он заковылял к фонтану. С медленного шага он перешел на быстрый, потом на бег, скорость которого нарастала с каждой секундой. Его ободранные колени поднимались, как рычаги, почти до самой шеи. Одно слово складывалось и вылетало из его рта, длинное, как бумажная лента, вздымающаяся в небо, из окон высоко наверху стали высовываться люди (а кто их видел? быть может, Бог или дьявол, но уж точно не Мусорщик). Слово звучало все пронзительнее, поднималось все выше и выше, росло, пока он бежал к фонтану, и слово это было:
— ЦИИИИИБОЛАААААААААААА!
Звук последнего «а-аа» все звенел и звенел — крик всех наслаждений, которые знали люди, когда-либо жившие на земле, — и закончился лишь тогда, когда Мусорщик ударился грудью о высокий бордюр фонтана, рванулся вверх и рухнул в невероятно прохладную благословенную ванну. Он почувствовал, как все поры его тела раскрываются, будто миллионы ртов, и вбирают в себя воду словно губка. Он закричал, опустил голову, вдохнул носом воду и выдохнул ее обратно с кашлем, кровью и соплями, украсив бордюр фонтана могучим плевком. Потом снова опустил голову и стал пить, как корова.
— Цибола! Цибола! — восторженно выкрикивал Мусорщик. — Жизнь отдам за тебя!
Он барахтался по-собачьи в фонтане, снова пил, а потом перелез через бордюр и неуклюже рухнул на траву с глухим стуком. Дело того стоило — оно стоило чего угодно. Его желудок вдруг свело судорогой, и он неожиданно блеванул с громким рыком. Но даже блевать было прекрасно.
Он поднялся на ноги и, держась за горловину фонтана искалеченной рукой-клешней, снова стал пить. На этот раз его желудок с благодарностью принял воду.
Булькая, как наполненный курдюк, он заковылял к алебастровым ступенькам, ведущим к дверям этого сказочного места, ступенькам, лежащим между двумя золотыми пирамидами. На полпути судороги в желудке снова согнули его пополам. Когда они прошли, он весело устремился вперед. Двери были вращающимися, и ему потребовался весь остаток его сил, чтобы сдвинуть с места одну из створок. Он протиснулся в холл, покрытый ворсистым ковром и показавшийся ему длиной в несколько миль. Ковер цвета клюквы был толстым и мягким. Здесь находилась регистрационная стойка, почтовый отдел, стопка портье и окошки кассиров. И ни одной живой души. Справа от него, за узорчатой решеткой, было казино. Мусорщик с благоговейным страхом уставился туда, на ряды игральных автоматов, выстроившихся как солдаты на параде, за ними виднелись рулетка и столики для игры в кости; мраморные загородки обрамляли столы для баккара.
— Кто здесь? — прохрипел Мусорщик, но никакого ответа не последовало.
Тогда он испугался, потому что это было место привидений — место, где тебя могут подстерегать монстры, но страх притупился от усталости. Он спустился по ступенькам и прошел в казино мимо бара «Куб», где в тени, наблюдая за ним, тихо сидел со стаканом минеральной воды в руке Ллойд Хенрид.
Мусорщик подошел к столу, обитому зеленой бязью, с вышитой таинственной надписью БАНКОМЕТ ОБЯЗАН ВЫДАВАТЬ ДО 16 и ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ НА 17, залез на него и мгновенно заснул. Вскоре около полдюжины мужчин собралось вокруг спящего оборванца, звавшегося Мусорщиком.
— Что нам с ним делать? — спросил Кен Демотт.
— Дай ему поспать, — ответил Ллойд. — Он нужен Флаггу.
— Да? А между прочим, где же, Господи, сам  Флагг? — спросил другой.
Ллойд повернулся и взглянул на того, кто это сказал, — лысеющего мужика на добрый фут выше самого Ллойда. Тем не менее тот отступил на шаг под взглядом Ллойда. Камень, висевший на шее Ллойда, оказался единственным, который не был сплошь черным; в центре его мерцало маленькое и тревожащее красное пятнышко.
— Тебе так не терпится повидать его, Гек? — спросил Ллойд.
— Нет, — пробормотал лысеющий. — Слушай, Ллойд, ты же знаешь, я вовсе не…
— Конечно, — Ллойд взглянул на спящего на столе для блек-джека. — Флагг будет здесь, — сказал он. — Он ждал этого парня. Этот малый — кое-что особенное.
На столе Мусорщик, не слышавший ничего этого, продолжал спать.

Ночь на 18 июля Мусорщик и Малыш провели в мотеле в Голдене, штат Колорадо. Малыш выбрал две смежные комнаты. Соединяющая их дверь оказалась заперта. Малыш, теперь изрядно захмелевший, разрешил эту маленькую проблему, попросту продырявив замок тремя пулями из пушки 45-го калибра.
Потом Малыш поднял один из своих миниатюрных сапожков и пнул дверь. Она распахнулась, окутанная красивым голубым дымом от выстрелов.
— Вот так, мать ее, — сказал он. — Какую хочешь комнатку? Выбирай, Мусорок.
Мусорщик выбрал комнату справа, и на некоторое время его оставили одного. Малыш куда-то слинял. Мусорщик медленно обдумывал мысль о том, чтобы просто исчезнуть, раствориться в сумерках, пока не произошло нечто и в самом деле поганое, он пытался прикинуть, как ему обойтись без транспорта, когда вернулся Малыш. Мусорщик пришел в ужас, когда увидел, что тот катит магазинную тележку, нагруженную доверху упаковками с пивом «Курс». Его кукольные глазки налились кровью и были обрамлены красными кругами. Прическа а-ля Помпадур вздыбилась, как выскочившая сломанная пружина от часов, и сальные патлы свисали на уши и щеки Малыша, отчего он стал похож на опасного (хотя и нелепого) пещерного жителя, отыскавшего и напялившего кожаную куртку, оставленную каким-то путешественником во времени.
— Оно теплое, — сказал Малыш, — но кого это колышет, верно я говорю?
— Совершенно верно, — сказал Мусорщик.
— Выпей пивка, жопа, — сказал Малыш и бросил ему банку.
Когда Мусорщик потянул за кольцо, всю его физиономию окатила пена, и Малыш разразился странным тоненьким хохотом, обеими руками ухватившись за свой плоский живот. Мусорщик слабо улыбнулся. Он решил, что ночью, когда это маленькое чудовище сморит сон, он удерет. С него было достаточно И что там Малыш сказал про темного священника… Страх Мусорщика по этому поводу был так велик, что он даже не мог до конца его осознать. Говорить такие вещи, пусть даже в шутку, было все равно что срать на алтарь в церкви или задирать лицо к небу во время грозы и просить молнию врезать по тебе.
Самое плохое заключалось в том, что ему отнюдь не казалось, будто Малыш пошутил.
Мусорщик не собирался ехать в горы через все крутые повороты с этим сумасшедшим карликом, который пил целыми днями (и скорее всего ночами) и болтал про то, как он свергнет темного человека и сам займет его место.
Тем временем Малыш опорожнил две банки пива за пару минут, смял пустые жестянки и равнодушно швырнул их на одну из кроватей в комнате. С новой банкой «Курса» в одной руке и 45-м, с помощью которого он справился с замком на двери, — в другой, он ледяным взглядом уставился на цветной телевизор.
— Нет ё…го электричества, нет и ё…го телика, — сказал он. Чем больше он пьянел, тем сильнее чувствовался его южный акцент, словно обволакивающий слова в мех. — Не то чтобы я страдал по нему. Мне нравится, что всех этих задниц повымело, но, Господи-старый-лысый-дерганый-Иисусе, где же все киношки? Где эти чертовы спортивные матчи? Где канал «Плейбоя»? Этот-то был неплох, Мусорок. Я хочу сказать, там никогда не показывали разных засранцев, жующих волосатый пирожок, эту бородатую ракушку, понимаешь меня, да? Но у кое-каких тамошних дамочек ножки доходили аж до подбородков,  понимаешь, мать твою, о чем я?
— Конечно, — сказал Мусорщик.
— Вот так вот, мать твою. Ты мне не рассказывай — я сам тебе расскажу.
Малыш уставился на мертвый телевизор.
— Ах ты, п…да немая, — сказал он и выстрелил в экран. Кинескоп с грохотом взорвался дождем осколков, брызнувших на ковер. Мусорщик поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и пиво из банки, которую он держал, выплеснулось на зеленый нейлоновый ворс ковра.
— Ты что делаешь, мудак! — воскликнул Малыш. В голосе его слышалась слепая ярость. Неожиданно дуло револьвера 45-го калибра, здоровенное и черное, как дымовая труба океанского лайнера, нацелилось на Мусорщика. Тот почувствовал, как у него немеет мошонка. Он подумал, что описался, но не мог сказать наверняка.
— Щас я тебе за это провентилирую твою думающую машинку, — сказал Малыш. — Не смей проливать пиво. Будь это другой сорт, я не стал бы этого делать, но ты пролил «Курс». Я  бы ссал  «Курсом», если б мог, веришь в эти хенки-пенки?
— Конечно, — прошептал Мусорщик.
— Ты что, Мусор, думаешь, теперь делают еще «Курс», а? Ты, наверное, так думаешь, мать твою?
— Нет, — прошептал Мусорщик. — Наверное, не делают.
— Ты прав, мать твою. Это опасные речи. — Он слегка приподнял револьвер. Мусорщик подумал, что его жизни пришел конец, точно конец. Потом Малыш снова опустил револьвер… чуть-чуть. У него было совершенно отрешенное выражение лица. Мусорщик догадался, что это выражение свидетельствует о напряженной работе мысли. — Вот что я тебе скажу, Мусор. А ну-ка возьми еще одну банку и выпей ее в один прием. Если сумеешь вмазать всю, я не пошлю тебя к черту на рога. Веришь в эти хенки-пенки?
— А что… что такое вмазать?
— Господи Иисусе, парень, да ты туп как пробка ! Выпить всю банку разом —  вот что такое вмазать! Ты где ошивался всю жизнь, мать твою, в Африке, что ли? Лучше тебе стать поумней, Мусорок. Если я тебе всажу, то прямо в глаз. Я зарядил этот отсосник болвашками. Ты превратишься в месиво и станешь ё…м ужином для тараканов в этом гадючнике. — Он повел дулом револьвера, уставившись налитыми кровью глазами на Мусорщика. На верхней губе у него повисла пена от пива.
Мусорщик подошел к картонному ящику, взял банку пива и дернул за колечко.
— Давай. Все до капли. И если сблюешь, то ты — покойник, мать твою!
Мусорщик раскрыл рот и поднял банку. Пиво потекло ему в горло. Он конвульсивно глотал его, кадык Мусорщика прыгал вверх и вниз, как обезьяна на ветке. Когда банка опустела, он уронил ее, выдержал, казалось, бесконечную битву с собственной отрыжкой и отвоевал свою жизнь одним долгим и звучным выдохом. Малыш откинул свою маленькую головку и довольно расхохотался. Мусорщик пошатывался и слабо улыбался. Он вдруг разом здорово опьянел.
Малыш сунул в кобуру свою пушку.
— Ладно. Неплохо, Мусорщик. Совсем нехило, твою матушку.
Малыш продолжал пить. На кровати росла груда смятых банок. Мусорщик держал банку «Курса» у себя на колене и отпивал глоток, как только ему казалось, что Малыш бросает на него недовольный взгляд. Малыш болтал без умолку, и чем больше росла груда пустых банок на кровати, тем глуше становился его голос и тем явственнее чувствовался южный акцент. Он говорил о разных местах, где бывал раньше. О гонках, которые выигрывал. О грузе наркотиков, который он перевез через границу из Мексики в прачечном фургоне с фантастически мощным двигателем под капотом. Поганое зелье, сказал он. Все наркотики — ё…е поганое зелье. Сам он никогда к ним не притрагивался, но, елки-палки, если ты перевез пару мешков с этим говном, ты можешь подтираться туалетной бумагой из чистого золота. В конце концов он начал клевать носом, маленькие красные глазки закрывались все чаще и чаще и с усилием приоткрывались лишь наполовину.
— Я его достану, Мусорок, — бормотал Малыш, — съезжу туда, осмотрюсь, вылижу его ё…ю задницу, пока не разберусь, что к чему. Но никто не будет помыкать Малышом. Никто… мать его. Это ненадолго. Я полработы не делаю. Если я за что берусь, то делаю до конца. Это просто мой стиль. Я знать не знаю, кто он такой, откуда пришел и как это он умеет залезать в наши думающие машинки, но я вышвырну его… — широкий зевок, — …к ё…й матери из города. Заткну ему пасть. Отправлю к черту на рога. Ты держись за меня, Мусор, или кто ты там, мать твою, есть.
Он вырубился и медленно откинулся на спину. Только что откупоренная банка пива выпала из его разжавшейся руки. Пиво пролилось на ковер. Ящик опустел, и, по подсчету Мусорщика, Малыш один выпил двадцать одну банку. Мусорщик не мог понять, как такой маленький человечек может выпить столько пива, но он хорошо  понимал, что настало время убираться прочь. Он знал  это, но чувствовал себя пьяным, слабым и больным. Больше всего на свете ему хотелось хоть немного поспать. В этом же нет ничего такого, правда? Малыш продрыхнет всю ночь, а может быть, и половину завтрашнего утра. У него полно времени, чтобы немного подремать.
Он прошел в другую комнату (на цыпочках, несмотря на коматозное состояние Малыша) и как можно плотнее закрыл дверь — получилось не очень плотно. Ударная сила пуль расшатала петли. На столике стоял механический будильник. Мусорщик завел его, поставил стрелки на полночь, поскольку не знал (да его это и не волновало), который час на самом деле, а потом поставил будильник на пять утра и улегся на кровать, даже не скинув тапочек. Через пять минут он крепко спал.
Через какое-то время он проснулся в тусклых сумерках наступающего утра; запах пива и рвоты сухой волной обдавал ему лицо. Что-то было рядом с ним в постели, что-то гладкое, горячее и извивающееся. Первая паническая мысль, закравшаяся в его голову, была о ласке, которая каким-то образом вылезла из его сна про Небраску и стала реальной. У него вырвался дрожащий стон, когда он понял, что зверь, лежавший с ним в постели, хоть и небольшой, но все-таки слишком велик для ласки. У него раскалывалась голова от выпитого пива и безжалостно стучало в висках.
— Хватай меня, — шепнул в темноте Малыш. Руку Мусорщика сжали и подвели к какому-то твердому, цилиндрическому и дергающемуся предмету. — Подрочи меня. Давай же, дрочи, ты знаешь, как это делается, я понял это сразу, как только первый раз поглядел на тебя. Давай же, ты, мать твою, подрочи… подрочи меня.
Мусорщик знал, как это делается. Во многих смыслах это было облегчением. Он знал это по многим ночам в тюряге, Говорили, что это плохо, что это извращение, но то, что делали извращенцы, было лучше того, что делали некоторые другие — те, кто ночами затачивал ручки от ложек, и те, что просто лежали на своих койках, хрустели костяшками пальцев и поглядывали на тебя с ухмылками.
Малыш положил руку Мусорщика на ствол того сорта, в котором тот разбирался. Мусорщик сжал его и начал двигать рукой. Когда все закончится, Малыш снова заснет. И тогда он уберется отсюда.
Дыхание Малыша стало прерывистым. Он принялся шевелить бедрами, подлаживаясь под движения руки Мусорщика. Мусорщик поначалу даже не понял, что Малыш одновременно расстегивает его пояс и стягивает его джинсы и трусы к коленям. Мусорщик не противился. Не важно, что Малыш хочет запихнуть ему. Мусорщику пихали и раньше. От этого не умрешь. Это не отрава.
Потом его рука застыла. То, что неожиданно прижалось к его заднему проходу, не было плотью. Это была холодная сталь.
И вдруг он понял,  что это такое.
— Нет, — прошептал он. Глаза его расширились от ужаса в темноте. Теперь в зеркале он смутно видел это нависшее над его плечом смертоносное кукольное личико с волосами, лезущими прямо в налитые кровью глаза.
— Да, — шепнул в ответ Малыш. — И ты не прекращай дрочить, Мусор. Не смей прекращать, мать твою. А не то я возьму и нажму спуск у этой штуковины. И разворочу весь твой говнопровод. Болвашки, Мусорок. Веришь в эти хенки-пенки?
Скуля, Мусорщик снова начал двигать рукой. Его скулеж сменился слабыми вскриками от боли, когда ствол револьвера 45-го калибра стал, вдавливаясь, крутясь и разрывая ткани, проталкиваться в него. Но возможно ли, чтобы это его возбуждало? Да, вполне.
В конце концов его возбуждение дошло до Малыша.
— Нравится, верно? — выдохнул Малыш. — Я знал, что понравится, ты, мешок с говном. Нравится чувствовать его у себя в заднице, а? Скажи «да», сучонок. Скажи «да», или отправишься прямиком в пекло.
— Да, — проскулил Мусорщик.
— Хочешь, чтобы я делал это с тобой?
Он не хотел. Возбудился он там или нет, но он не хотел. Однако он понимал, что лучше в этом не признаваться.
— Да…
— Да я бы не стал трогать твой отросток, будь он даже бриллиантовым. Делай сам. Зачем, по-твоему, Бог дал тебе две руки?
Сколько это продолжалось? Одному Богу могло быть известно, только не Мусорщику. Минуту, час, век — какая разница? Он был уверен, что в момент оргазма Малыша почувствует две вещи: горячую струю спермы маленького чудовища у себя на животе и дикую, страшную боль от пули-болвашки, вгрызающейся в его кишки. Последняя клизма.
Потом бедра Малыша замерли, пенис конвульсивно дернулся в руке Мусорщика. Его ладонь стала скользкой, как резиновая перчатка. Мгновение спустя револьвер был вытащен. Беззвучные слезы облегчения покатились по щекам Мусорщика. Он не боялся смерти, по крайней мере на службе у темного человека, но он не хотел умирать в этой темной комнате мотеля от руки психопата. Так и не увидев Циболы. Он бы помолился Богу, но инстинктивно сознавал, что Бог не обратит сочувственное ухо к тем, кто присягнул на верность темному человеку. Да и разве Бог сделал хоть что-то для Мусорщика? Или, если уж речь зашла об этом, для Дональда Мервина Элберта?
В наступившей тишине Малыш фальшивым, хриплым голосом затянул песенку, постепенно погружаясь в сон:
— Я узнал своих дружков… понял, что это такое… да-а-а-а, и плохим парням совет… вы оставьте нас в покое… 
Он начал похрапывать.
«Теперь я уйду,  — подумал Мусорщик, но он боялся шевельнуться, чтобы не разбудить Малыша. — Я уйду, вот только удостоверюсь, что он на самом деле спит. Пять минут. Пять — не больше». 
Но кто знает, как долго тянутся пять минут в темноте, может, честнее будет сказать, что пяти минут в темноте вообще не существует. Он ждал. Он погружался в дремоту и выныривал из нее, сам не зная, что задремал. И вскоре он незаметно соскользнул в сон.
Он был на темной дороге, высоко-высоко в горах. Звезды, казалось, сияли так близко, что до них можно было дотянуться рукой, казалось, их можно просто снимать одну за другой с неба и класть в банку, как светлячков. Стоял жуткий холод. Было темно. Завороженный сиянием звезд, он смутно видел живые лики скал, сквозь которые была выдолблена эта дорога.
И в темноте что-то шло к нему.
А потом раздался его  голос, идущий из ниоткуда и отовсюду:
«В горах я дам тебе знак. Я покажу тебе свою мощь. Я покажу тебе, что случается с теми, кто идет против меня. Жди. Наблюдай». 
Красные глаза стали раскрываться в темноте, словно кто-то выставил впереди три дюжины сигнальных ламп с экранами на них, и теперь этот кто-то снимал экраны парами. Это были глаза, и они окружили Мусорщика роковым кольцом. Сначала он подумал, что это глаза ласок, но когда кольцо сжалось вокруг него, он увидел огромных серых горных волков — уши у них были выставлены вперед, пена капала из темных пастей.
Он испугался.
«Они не для тебя, мой хороший и верный слуга. Ты видишь?» 
И они исчезли. Их словно и не было — эти тяжело дышащие серые зверюги исчезли.
«Наблюдай», —  сказал голос.
«Жди», —  сказал голос.
И сон кончился. Он проснулся и обнаружил, что в окно комнаты мотеля проник яркий солнечный свет. И в этом свете стоял Малыш, казалось, ничуть не пострадавший от тесного содружества с компанией «Адольф Курс» прошлой ночью. Его волосы снова были уложены в прежние локоны, и он восхищенно пялился на свое отражение в зеркале. Свою кожаную куртку он повесил на спинку стула. Заячьи лапки свисали с пояса, как крошечные трупики с виселицы.
— Эй, сучок! Я уж думал, придется снова покропить тебе ладошку, чтоб ты проснулся. Пошли, у нас впереди большой денек. Сегодня много чего должно случиться, я прав?
— Конечно, прав, — ответил Мусорщик с загадочной улыбкой.

Когда Мусорщик вынырнул из сна вечером 5 августа, он все еще лежал на столе для блек-джека в казино «Гранд-отеля». Прямо перед ним на стуле сидел молодой человек с прямыми, соломенного цвета волосами, в зеркальных темных очках. Первое, что заметил на нем Мусорщик, — это камень, висевший у него на шее в V-образном вырезе открытой спортивной рубахи. Черный, с красным пятном в центре. Как глаз волка в ночи.
Он попытался сказать, что его мучит жажда, но сумел издать лишь слабое «О-ох!».
— Тебе пришлось здорово подзагореть на горячем солнце, я так понимаю, — сказал Ллойд.
— Ты — это он?  — прошептал Мусор. — Ты — это…
— Вожак? Нет, я — не он. Флагг сейчас в Лос-Анджелесе. Но он знает, что ты тут. Я говорил с ним по радио сегодня днем.
— Он едет сюда?
— Что-что? Только чтобы повидаться с тобой ? Черт возьми, нет, конечно! Он будет здесь в свое время. Ты и я, парнишка, мы с тобой люди маленькие. Он будет здесь, когда понадобится. — И он повторил вопрос, который задавал высокому мужчине этим утром, вскоре после того, как сюда заявился Мусорщик. — Тебе так не терпится повидать его?
— Да… нет… я не знаю.
— Ну ладно, как бы там ни вышло, а у тебя будет свой шанс.
— Пить…
— Конечно. На. — Ллойд протянул ему большой термос с вишневым напитком. Мусорщик мигом осушил его, а потом согнулся пополам, застонав и схватившись за живот. Когда судорога отпустила, он взглянул на Ллойда с немой благодарностью.
— Сможешь поесть чего-нибудь?
— Думаю, да.
Ллойд обернулся к стоявшему позади него мужчине. Тот рассеянно крутил колесо рулетки с прыгающим по нему маленьким белым шариком.
— Роджер, пойди скажи Уитни или Стефани-Энн, чтобы они сварганили этому парню жареной картошки и пару гамбургеров. А, черт, где ж моя голова? Он же заблюет тут все вокруг. Суп. Принеси ему супу. Сойдет, парень?
— Что угодно, — благодарно пробормотал Мусорщик.
— Тут у нас есть один малый, — пояснил Ллойд, — его зовут Уитни Хорган, так он раньше был мясником. Он просто жирный и крикливый мешок с говном, но как же он готовит! Господи Иисусе! И тут у них вообще все было. Когда мы приехали, электричество еще работало и морозильники были до отказа забиты. Ё…й Лас-Вегас! Ну разве не самое классное место на свете?
— Ага, — сказал Мусорщик. Ему уже нравился Ллойд, а он даже не знал его имени. — Это Цибола.
— Как ты сказал?
— Цибола. Ее многие искали.
— Да, было полно тех, кто искал ее годами, но большинство убрались восвояси, жалея, что нашли. Ладно, зови его как хочешь, приятель… Ты, похоже, чуть не сварился, добираясь сюда. Как тебя зовут?
— Мусорщик.
Это имя вовсе не показалось Ллойду странным.
— С таким именем, ручаюсь, ты раньше разъезжал на мотоцикле. — Он протянул руку. На кончиках пальцев все еще оставались еле заметные следы его пребывания в тюрьме Финикса, где он чуть не умер с голоду. — Я Ллойд Хенрид. Рад познакомиться с тобой, Мусор. Добро пожаловать на борт нашего классного корабля «Леденец».
Мусорщик пожал протянутую руку и едва сдержал слезы благодарности. Насколько он мог припомнить, ему впервые протягивали руку для рукопожатия. Он был здесь. Его приняли. Наконец-то он был с внутренней стороны чего-то.  Ради этого мгновения он прошел бы расстояние вдвое большее, сжег бы вторую руку и обе ноги в придачу.
— Спасибо, — пробормотал он. — Спасибо, мистер Хенрид.
— Черт, братишка… Если ты не станешь называть меня Ллойдом, нам придется вылить твой суп.
— Хорошо, Ллойд. Спасибо, Ллойд.
— Так-то лучше. Когда поешь, я отведу тебя наверх и покажу тебе твою комнату. Завтра мы найдем, чем тебе заняться. Думаю, у вожака что-то припасено для тебя, но до той поры тебе тут найдется уйма дел. Кое-что нам удалось наладить, но, конечно, не все. Одна команда сейчас в Боулдер-Дам пытается восстановить всю электросеть. Еще одна работает с водоснабжением. У нас есть разведотряды — мы приводим в город по шесть — восемь человек в день, но тебя мы пока повременим приобщать к этому. Ты, похоже, нахлебался солнца на месяц вперед.
— Наверное, да, — со слабой улыбкой выдавил Мусорщик. Он уже готов был пожертвовать жизнью ради Ллойда Хенрида. Собрав все свое мужество, он указал на камень, лежавший в ямочке на шее Ллойда. — Это…
— Да, те из нас, на ком лежит особая ответственность, все носят такой. Он  придумал. Это гагат. Знаешь, на самом деле это не камень. Он больше похож на нефтяной пузырь.
— Я имею в виду… красный огонек. Глаз.
— Тебе он тоже кажется глазом, м-мм? Это пятно. Специальный знак — его  знак. Я не самый ушлый парень, которого он нашел, даже не самый ушлый в старом добром Вегасе, если говорить откровенно. Но я… а, черт, наверно, можно сказать, я — его талисман. — Он пристально поглядел на Мусорщика. — Может, и ты тоже. Кто знает? Уж точно не я. Флагг — он парень скрытный. Так или иначе, мы слышали о тебе — я и Уитни. О том, что ты особенный. А это совсем не в здешних правилах. Слишком много приходит сюда, чтобы всех выделять. — Он помолчал, а потом добавил: — Хотя, наверное, он  бы смог, если бы захотел. Он,  наверное, мог бы отметить кого угодно, независимо от количества.
Мусорщик кивнул.
— Он может творить чудеса, — слегка охрипшим голосом произнес Ллойд. — Я сам видел. Знаешь, не хотел бы я быть с теми, кто против него.
— Да, — сказал Мусорщик. — Я видел, что случилось с Малышом.
— С каким малышом?
— Тем малым, с которым я был, пока мы не добрались до гор. — Он вздрогнул. — Я не хочу говорить об этом.
— Ладно, парень. А вот и твой суп. И Уитни все-таки положил сбоку гамбургер. Он тебе понравится. Мужик делает классные гамбургеры, только постарайся не облеваться, ладно?
— Ладно.
— Что до меня, то у меня полно дел — нужно кое-куда сходить и кое-кого повидать. Если бы мой старый кореш Шпок видел меня сейчас, он глазам бы своим не поверил. Мне тут не легче, чем одноногому, пинающему в задницу соседа. Увидимся позже.
— Конечно, — сказал Мусорщик и почти робко добавил: — Спасибо. Спасибо за все.
— Ты не меня  благодари, — дружелюбно ответил Ллойд, — благодари его. 
— Я так и делаю, — сказал Мусорщик. — Каждую ночь. — Но он разговаривал сам с собой.
Ллойд уже был в центре холла, что-то говорил человеку, который принес суп и гамбургер. Мусорщик проводил их почтительным взглядом, пока они не скрылись из виду, а потом принялся жадно есть и съел бы все до конца, но… Все было бы отлично, не взгляни он вниз, в тарелку с супом. Это был томатный суп цвета крови.
Он отодвинул тарелку в сторону — у него резко пропал аппетит. Было очень легко сказать Ллойду Хенриду, что он не хочет говорить про Малыша, однако совсем другое дело — перестать думать  о том, что с ним случилось.
Он подошел к колесу рулетки, отпивая из стакана молоко, принесенное вместе с супом. Он рассеянно крутанул колесо и кинул маленький белый шарик на поле. Тот побежал по ободку, потом ударился о гнезда и принялся прыгать туда-сюда. Он подумал о Малыше. Потом прикинул, придет ли кто-нибудь сюда и покажет ли его комнату. Опять подумал о Малыше. Потом погадал, на какой номер выпадет шарик — на красный или на черный, но… Больше всего он думал о Малыше. Наконец вертящийся и скачущий шарик замер в одном из гнезд. Колесо остановилось. Шарик лежал под зеленым двойным нулем.
Весь выигрыш — заведению.

В безоблачный день при двадцатисемиградусной жаре, когда они из Голена двинулись прямо к Скалистым горам по межрегиональному шоссе 70, Малыш бросил лакать «Курс» и перешел к бутылке виски «Ребел Йелл». Еще две такие же бутылки лежали между ними, рядом с рычагом переключения скоростей — каждая аккуратно упакованная в пустой пакет из-под молока, чтобы они не катались и случайно не разбились. Малыш прикладывался к бутылке, запивал глоток виски глотком пепси-колы, а потом во всю глотку орал: «Мать-драть!», «Я-хаа!»  или «Секс-машина!».  Несколько раз он сообщал, что ссал  бы «Ребел Йелл», если бы мог. А потом спрашивал Мусорщика, верит ли тот в эти хенки-пенки. Мусорщик, бледный от страха и от все еще мучившего его похмелья после трех выпитых вечером банок пива, отвечал, что верит.
Даже Малыш не мог выжимать девяносто по этим дорогам. Он сбавил скорость до шестидесяти и бубнил про себя что-то об этих чертовых ё…х горах. Потом он просветлел и заявил:
— Когда доберемся до Юты и Невады, Мусорок, мы наверстаем упущенное. Эта маленькая красотка выжмет все сто шестьдесят на ровной дороге. Веришь в эти хенки-пенки?
— Конечно, это классная тачка, — с вымученной улыбкой согласился Мусорщик.
— Еще бы, мать твою. — Он глотнул виски. Запил пепси-колой. Во всю глотку проорал «Я-хаа!». 
Страдальческим взглядом Мусорщик уставился на проносившийся мимо пейзаж, купавшийся в лучах утреннего солнца. Шоссе проходило прямо по телу горного массива, и временами по обеим сторонам дороги высились громадные скалы. Те скалы, которые он видел во сне минувшей ночью. Раскроются ли снова те красные глаза, когда стемнеет?
Он вздрогнул.
Вскоре он заметил, что с шестидесяти их скорость упала до сорока. Потом до тридцати. Малыш страшно и монотонно ругался. Двухместная тачка лавировала в уплотняющемся, застывшем потоке мертвых, безмолвных машин.
— Да что за ё… твою мать это такое?  — выходил из себя Малыш. — Что их сюда занесло? Все решили подохнуть на высоте в десять тысяч ё…х футов? Эй вы, выблядки поганые, прочь с дороги! Слышите? А ну кыш с дороги! 
Мусорщик съежился от страха.
Они свернули за поворот и очутились прямо перед свалкой из четырех автомобилей, полностью перегородившей все восточные ряды 1–70. Мертвец, весь покрытый давным-давно засохшей кровью, распростерся на дороге лицом вниз. Рядом с ним валялась разбитая кукла Кэти-болтушка. Слева путь вокруг завала был блокирован стальными столбиками ограды высотой в шесть футов. Справа был обрыв, и земля внизу скрывалась в тумане.
Малыш глотнул виски и повел тачку к обрыву.
— Держись, Мусорок, — прошептал он. — Мы объезжаем.
— Там нет места, — прохрипел Мусорщик. Глотку его словно протерли наждаком.
— Нам хватит, — прошептал Малыш. Глаза его блестели. Он начал сводить машину с шоссе. Правые колеса зашелестели по грунту обочины.
— Я пас, — торопливо сказал Мусорщик и схватился за ручку на дверце.
— Сядь на место, — рыкнул Малыш, — или еще одним дохлым пидером станет больше.
Мусорщик повернул голову и взглянул в дуло 45-го. Малыш напряженно хихикнул.
Мусорщик сел на место. Он хотел закрыть глаза, но не мог. С его стороны последние шесть дюймов обочины исчезли из виду. Теперь он смотрел прямо вниз, на далекие кроны серо-голубых сосен и громадные опрокинутые валуны. Он ясно представлял себе, что колеса теперь в четырех дюймах от края обрыва… в двух…
— Еще дюймик, — с широченной ухмылкой и выпученными глазами пропел Малыш. Крупные капли пота выступили на его бледном кукольном лобике. — Еще… один… 
Все закончилось быстро. Мусорщик почувствовал, как правое заднее колесо вдруг скользнуло вниз. Он услышал шорох падающих мелких камешков, потом — камней покрупнее. Он заорал. Малыш страшно выругался, врубил первую передачу и вдавил педаль газа в пол. Слева, где в дюйме от двухместной тачки лежал перевернутый микроавтобус «фольксваген», раздался скрежет металла.
— Лети!  — заорал Малыш. — Давай, как птица! Лети! Черт тебя возьми, ЛЕТИ! 
Колеса их тачки бешено завертелись. На мгновение их, казалось, потянуло дальше вниз. Потом машина дернулась вперед и вверх, и они снова очутились на шоссе, по другую сторону завала.
— Говорил я тебе, она сделает это!  — восторженно заорал Малыш. — Черт! Ну что, Мусорок, разве не вышло, цыпленок ты ё…й, х…сос вшивый? 
— Мы сделали это, — тихо сказал Мусорщик. Он весь трясся, просто не мог удержать дрожь. А потом, во второй раз с момента своей встречи с Малышом, он бесхитростно произнес единственно верные слова, которые могли спасти ему жизнь; не скажи он их, Малыш наверняка убил бы его, подобным извращенным способом отмечая удачу. — Классная езда, чемпион, — сказал он.
Никогда в жизни до сегодняшнего дня он никого не называл чемпионом.
— А-аа… не преувеличивай, — покровительственно сказал Малыш. — По меньшей мере еще двое ребят в стране могли бы крутануть так. Веришь в эти хенки-пенки?
— Как скажешь, Малыш.
— Ты мне не рассказывай, золотко, — я сам тебе, мать твою, расскажу. Ладно, двигаем дальше. Тот еще денек.
Но дальше они двигали недолго. Двухместная тачка Малыша остановилась навсегда через пятнадцать минут, в восьмистах или больше милях от ее начального старта в Шривпорте, штат Луизиана.
— Глазам своим не верю, — сказал Малыш. — Не… мать твою… НЕ ВЕРЮ! 
Он распахнул свою дверцу и выскочил наружу, все еще сжимая в левой руке на четверть полную бутылку «Ребел Йелл».
— УБИРАЙТЕСЬ С ДОРОГИ!  — заревел Малыш, приплясывая на своих гротескно высоких каблучках, — крошечная разрушительная сила природы, похожая на бурю в стакане воды. — УБИРАЕТЕСЬ С МОЕЙ ДОРОГИ, Ё…Е МЕРТВЕЦЫ, ВАМ ВСЕМ МЕСТО НА КЛАДБИЩЕ, ВАМ НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ НА МОЕЙ Е…Й ДОРОГЕ! 
Он швырнул бутылку, и та, кувыркаясь в воздухе, полетела вперед и разбилась вдребезги о бок старого «порше». Малыш стоял молча, тяжело дыша и слегка раскачиваясь на своих каблучках.
В этот раз задача была совсем не так проста, как раньше. Теперь путь преграждал застывший поток транспорта. Восточные и западные ряды шоссе разделялись средней полосой, поросшей травой, шириной около десяти ярдов, и двухместная тачка, наверное, смогла бы переехать с одной стороны шоссе на другую, но состояние обеих дорожных артерий было одинаковым: четыре ряда каждой были заполнены шестью рядами машин, тесно прижавшихся боками и бамперами друг к другу. Разделительные полосы были так же плотно забиты, как и сами ряды. Некоторые водители пытались даже ехать по самой средней полосе, хотя она была усеяна рытвинами и торчавшими из земли, подобно зубам дракона, камнями. Возможно, каким-то экипажам с высокими подвесками и четырьмя ведущими колесами и удалось бы как-то продвинуться там, но все, что видел Мусорщик на средней полосе — это было автомобильное кладбище, забитое смятым, изуродованным детройтским железом на колесах. Всех водителей словно охватило какое-то массовое безумие, и они решили устроить смертельные апокалипсические гонки или какой-то сумасшедший турнир здесь, в вышине, на I–70. «Высоко на Скалистые горы влез, — пронеслось в голове Мусорщика, — дождь машин пошел с небес…» Он едва не хихикнул и торопливо захлопнул рот. Если бы Малыш услышал сейчас его хихиканье, ему скорее всего уже никогда больше не довелось бы хихикать снова.
Малыш подошел обратно к тачке на своих высоких каблучках — аккуратно уложенные волосы блестели, лицом своим он напоминал карликового василиска, в его глазах полыхала ярость.
— Я не оставлю мою ё…ю тачку, — сказал он. — Слышишь меня? Никогда. Я не оставлю ее. Ты иди вперед, Мусорок. Иди туда и погляди, как далеко тянется эта ё…я машинная пробка. Не знаю, может, там грузовик на дороге. Я только знаю, что мы не сможем вернуться — здесь нет обочины. Нам придется спуститься вниз. Но если там просто застрял какой-то грузовик или еще что-нибудь, я тут все разнесу к чертям собачьим. Я тогда подцеплю все эти сучьи потроха и по одному пошвыряю с обрыва. Я могу это сделать, и тебе лучше поверить в эти хенки-пенки. Давай двигай, сынок.
Мусорщик не спорил. Он осторожно пошел вверх по шоссе, пробираясь между застрявшими машинами. Он был готов пригнуться и побежать, если Малыш начнет стрелять. Но Малыш не стрелял. Когда Мусорщик отошел, по его мнению, на безопасное расстояние (за пределы пистолетного выстрела), он забрался в кузов грузовика и оглянулся. Малыш, миниатюрный панк из преисподней, фигурка, кажущаяся с расстояния в пол-мили и вправду кукольного размера, пил, облокотясь о бок своей двухместной тачки. Мусорщик хотел было помахать ему рукой, но потом решил, что не стоит.

Мусорщик начал свою пешую прогулку в тот день около половины одиннадцатого утра. Шел он медленно — машины стояли, так тесно прижавшись друг к другу, что часто приходилось перелезать через капоты и крыши грузовиков и фургонов, — и к тому времени, как он добрался до первого знака ТУННЕЛЬ ЗАКРЫТ, было уже четверть четвертого. Он одолел около двенадцати миль. Двенадцать миль — это не так уж много, во всяком случае, для того, кто проехал одну пятую всей страны на велике, но, учитывая все препятствия, он решил, что двенадцать миль — не так уж и плохо. Он давным-давно мог бы вернуться и доложить Малышу, что проехать невозможно, если бы… Если бы он имел хоть малейшее желание возвращаться — вот в чем дело. Конечно же, он не вернулся. Мусорщик в жизни маловато читал исторических книг (после электрошоковой терапии чтение давалось ему с трудом), но ему и не нужно было знать, что в старые времена короли и императоры нередко убивали приносивших дурные вести — просто с досады. Того, что он знал, вполне хватало: он достаточно насмотрелся на Малыша, чтобы понять больше он его видеть не хочет.
Он стоял, разглядывая знак: черные буквы на оранжевом ромбовидном поле. Знак был сбит и валялся мод колесом того, что походило на древнейший на свете «юго». ТУННЕЛЬ ЗАКРЫТ. Какой  туннель? Он уставился вперед, заслонив ладонью глаза, и ему показалось, он разглядел что-то.  Он прошел еще триста ярдов, перелезая при необходимости через машины, и подошел к жуткому месиву из разбитых автомобилей и мертвых тел. Некоторые машины и грузовики были сожжены дотла. Многие из них — армейские. Множество тел было в защитной форме. За этим полем битвы — Мусорщик почти не сомневался, что здесь разыгралось сражение, — снова начиналась машинная пробка. А за ним и восточные, и западные ряды мертвого транспорта исчезали в двух одинаковых дырах, бывших, если верить прикрепленному к скале знаку, ТУННЕЛЕМ ЭЙЗЕНХАУЭРА.
С гулко бьющимся сердцем он подошел поближе, сам не зная, что собирается делать. Эти два черных отверстия, уходящих в скалу, пугали его, и по мере приближения к ним страх превращался в настоящий ужас. Он бы прекрасно понял внутреннее состояние Ларри Андервуда перед туннелем Линкольна; в это мгновение, сами того не подозревая, они были неведомыми друг другу родственными душами по одному признаку — дикому страху.
Но основное отличие заключалось в том, что если пешеходная дорожка в туннеле Линкольна располагалась высоко над проезжей частью, то здесь она шла так низко, что некоторые машины даже пытались въехать на нее и так и застыли: с одной парой колес — на дорожке, а с другой — на мостовой. Туннель был длиной в две мили. Единственный способ одолеть его — это ползти от одной тачки к другой в кромешной мгле. На это уйдут многие часы.
Мусорщик почувствовал, как его кишки превращаются в жидкость.
Он долго стоял перед туннелем и глядел на него. Около месяца назад Ларри Андервуд, несмотря на свой страх, вошел в туннель. После долгих колебаний Мусорщик развернулся и побрел назад, к Малышу, со сгорбленными плечами и дрожащими уголками рта. Повернуть назад его заставило не отсутствие удобной дорожки, по которой можно было пройти сквозь туннель, и не длина туннеля (Мусорщик, всю свою жизнь проживший в Индиане, понятия не имел, какова протяженность туннеля Эйзенхауэра). Ларри Андервудом двигал (и, быть может, его подхлестывал) мощный инстинкт самосохранения — простая логика инстинкта выживания: Нью-Йорк был островом, с которого надо выбраться. Самый быстрый путь — через туннель, поэтому через него следовало пройти как можно быстрее; он должен сделать это так же, как если бы нужно было зажать нос и торопливо проглотить лекарство, зная, что оно горькое. Мусорщик был забитым существом, привыкшим получать пинки и зуботычины от судьбы и своей собственной темной натуры… и получать их, склонив голову. От жуткой встречи с Малышом он еще больше утратил человеческий облик, почти напрочь лишился последнего остатка разума. Ему пришлось мчаться в машине на такой скорости, которая одна могла свести с ума. Ему угрожали смертью, если он не сумеет выпить залпом банку пива или облюется после этого. Его изнасиловали дулом револьвера. Его чуть не сбросили с обрыва на большаке высотой в тысячу футов. Так мог ли он в довершение всего набраться храбрости и заползти в дыру, прорезанную прямо в основании горы, дыру, где кто мог знать, какие еще кошмары встретятся ему во тьме? Нет, не мог. Может быть, кто-то другой, но только не Мусорщик. А в возвращении назад присутствовала своя логика. Правда, это была логика забитого полубезумца, но все же в ней имелась своя извращенная прелесть. Он был не  на острове. Если ему придется потратить остаток этого дня и весь завтрашний на поиски дороги, идущей в обход гор, он справится с этим. Правда, ему придется пройти мимо Малыша, но он подумал, что Малыш, несмотря на все свои заявления, мог передумать и уже уехать. Он мог напиться до бесчувствия. Он даже мог (хотя на самом деле Мусорщик не рассчитывал на такую удачу) быть попросту мертв. В самом худшем случае, если Малыш все еще находился там, Мусорщик мог дождаться темноты и прокрасться мимо него, как (ласка) какой-нибудь маленький лесной зверек. А потом он просто продолжит свой путь на восток, пока не найдет свою дорогу.
Он добрался до грузовика, с которого последний раз видел Малыша с его пресловутым двухместным автомобилем, быстрее, чем оттуда до туннеля. На этот раз он не стал взбираться в кузов, где был бы виден четким силуэтом на фоне вечернего неба, а начал переползать от машины к машине на четвереньках, стараясь по возможности не шуметь. Малыш мог быть настороже. С парнем вроде Малыша никогда не знаешь, как все обернется, и… Лучше не рисковать. Он поймал себя на том, что жалеет, что не взял одну из винтовок, валявшихся среди мертвых солдат, хотя он ни разу в жизни не стрелял из ружья. Он полз и полз по дороге, и камни больно впивались в его изуродованную руку-клешню. Было уже восемь часов, и солнце зашло за горы.
Мусорщик остановился за кузовом «порше», в который Малыш швырнул бутылку виски, и осторожно выглянул из-за него. Да, двухместная тачка Малыша стояла на месте со своими красно-золотыми узорами, вздувшимся пузырем ветрового стекла и акульим хвостом кузова, задранным в вечернее, цвета синяка небо. Малыш скорчился за рулевым колесом, глаза у него были закрыты, рот открыт. Сердце Мусорщика отбило победную барабанную дробь в груди. «Вдрызг пьян!  — отбивало сердце парными ударами. — Вдрызг пьян! Мой Бог! Вдрызг пьян!»  Мусорщик подумал, что сумеет одолеть миль двадцать на восток, прежде чем Малыш проснется и ощутит первый приступ похмелья.
И все же он соблюдал осторожность. Он кидался от машины к машине, как водяной клоп, скользящий по гладкой поверхности пруда, огибая двухместную тачку слева и торопливо пересекая увеличивающиеся промежутки между мертвыми автомобилями. Вот он выбрался на один уровень с «фордом» Малыша, вот он уже остался позади. Теперь — увеличить расстояние между ним и этим психопа…
— Ну-ка ты, х…сос сраный, стой смирно.
Мусорщик застыл на четвереньках. Он намочил в штаны, и рассудок его превратился в безумно трепыхающую крыльями черную птицу ужаса.
Он стал понемногу оборачиваться; шейные позвонки поскрипывали, как петли дверей заброшенного дома. И там, прямо за его спиной, стоял Малыш в своей радужной, переливавшейся золотом и зеленью рубахе и выцветших на солнце джинсах. В каждой руке он держал по револьверу 45-го калибра, а на его физиономии застыла гримаса злобы и ярости.
— Я просто п-п-проверял здесь дорогу, — услыхал Мусорщик свои собственный голос. — Хотел п-п-проверить, к-к-как…
— Конечно, проверял, на карачках, гнида поганая. Сейчас я проверю твою ё…ю шкуру. Встань.
Мусорщик как-то ухитрился подняться на ноги и устоять, держась за ручку дверцы машины справа от него. Два черных дула револьверов Малыша казались ничуть не меньше, чем две дыры туннеля Эйзенхауэра. Мусорщик смотрел на свою смерть и знал это. На этот раз у него не нашлось нужных слов.
Он молча воззвал к темному человеку: «Пожалуйста… если такова твоя воля… жизнь отдам за тебя!» 
— Что там впереди? — спросил Малыш. — Завал?
— Туннель. Весь забит. Я потому и вернулся, чтобы сказать. Пожалуйста…
— Туннель! — заревел Малыш. — Инсусе-слепой-лысый-волосатый-Христе ! — Он снова оскалился. — Ты не врешь мне, говнюк хренов?
— Нет!  Клянусь, я не вру! На знаке написано «Туннель Эзенхувера». Я так думаю… что там так написано, только я плохо читаю длинные слова. Я…
— Закрой свою пасть. Далеко?
— Восемь миль. Может, даже побольше.
Малыш помолчал секунду, глядя на запад. Потом он уставился своими блестящими глазами на Мусорщика и заверещал:
— Ты тут мне хочешь вкрутить, что это железо тянется на восемь миль ? Ты врешь, пидер! — Он надавил на спусковые крючки обоих револьверов до половины. Мусорщик, который не смог бы отличить спусковой крючок от крюка вешалки, завизжал как баба и закрыл ладонями глаза.
— Не вру!  — вопил он. — Не вру! Я клянусь! Клянусь!.. 
Малыш долго смотрел на него и в конце концов отпустил курки.
— Я пришью тебя, Мусорок, — сказал он, улыбаясь. — Я продырявлю тебе твою ё…ю шкуру. Но сначала мы вернемся к тому завалу, сквозь который прох…чили с утра. Там ты скинешь автобус с обрыва. А потом я вернусь назад и отыщу дорогу в объезд. Я не оставлю мою ё…ю тачку, — раздраженно добавил он. — Ни в жисть ее не брошу.
— Пожалуйста, не убивай меня, — прошептал Мусорщик. — Пожалуйста, не надо.
— Если управишься с тем «фольксвагеном» за пятнадцать минут, может, и не убью, — сказал Малыш. — Веришь в эти хенки-пенки?
— Да, — кивнул Мусорщик. Но, пристально взглянув в неестественно блестящие глаза Малыша, он не поверил ни на секунду.
Они пошли обратно к завалу; Мусорщик на ватных ногах ковылял впереди. Малыш шел жеманной походкой, его кожаная куртка тихо поскрипывала в потайных складочках. На его кукольных губах играла слабая и почти сладкая улыбка.

Когда они добрались до завала, было уже почти темно. Микроавтобус «фольксваген» лежал на боку, и трупы трех или четырех его пассажиров, просто груда рук и ног, к счастью, были плохо видны в быстро меркнувшем свете. Малыш обошел автобус и встал на обочине, глядя на то место, где они проехали около десяти часов назад. След от одной пары колес его тачки по-прежнему виднелся там, но от второй прерывался на краю обрыва.
— Нет, — твердо произнес Малыш. — Никогда нам здесь снова не проехать, если только кое-что не подвинем. И ты мне не рассказывай, я сам тебе расскажу.
На одно короткое мгновение Мусорщика охватило желание подскочить к Малышу и попытаться спихнуть его с обрыва. Но Малыш обернулся. Его стволы нацелились прямо в грудь Мусорщика.
— Эй, Мусорок, тебе в голову пришли дурные мысли. И не пытайся заливать мне про другое. Я могу читать тебя как ё…ю книжку.
Мусорщик яростно замотал головой.
— Не ошибись со мной, Мусорок. Это единственное, чего на всем белом свете тебе делать не стоит. А теперь давай толкай этот автобус. У тебя в запасе пятнадцать минут.
Неподалеку на осевой полосе стоял «остин». Малыш распахнул дверцу со стороны пассажира, небрежно вытащил разложившийся труп девочки-подростка (ее левая рука оторвалась от тела, и он рассеянно отшвырнул ее в сторону, как человек, закончивший обгладывать индюшачью ножку) и уселся на заднее сиденье, оставив ноги на мостовой. Он весело махнул в сторону сгорбившегося и дрожавшего Мусорщика своими стволами.
— А времечко-то катится, дружочек. — Он откинул голову на сиденье и запел. — О-оо… Вот Джонни ковыляет, клюв зажав рукой… У него одно яйцо, потому его заносит, и-ии… УХ, прямиком в канаву-у — УХ… Вот так-то, Мусорок, с мокреньким концом… Ты берись за дело, ведь осталось-то двенадцать мину-у-уточек… Ножкой влево, ножкой вправо, ну давай, не жмись, шалава, влево-вправо, влево-вправо…
Мусорщик навалился на микроавтобус, напряг ноги и толкнул. Микроавтобус сдвинулся дюйма на два к обрыву. Надежда — этот неистребимый сорняк человеческого сердца — стала потихоньку оживать и распускаться. Малыш был непредсказуем, импульсивен — Карли Йейтс со своими сраными дружками сказали бы про такого, что он безумнее, чем крыса в сортире. Может, если ему все-таки удастся столкнуть автобус с дороги и расчистить путь милой сердцу Малыша тачке, этот психопат оставит его в живых.
Может быть.
Он нагнул голову, ухватился за кузов «фольксвагена» и надавил изо всей силы. Недавно обожженная рука отозвалась вспышкой боли, и он понял, что нежная, вновь образовавшаяся ткань скоро лопнет. Тогда боль станет нестерпимой.
Автобус сместился дюйма на три. Пот стекал с бровей Мусорщика и заливал глаза, обжигая, словно горячим машинным маслом.
— Вон Джонни ковыляет, клюв зажав в руке, у него одно яйцо, потому его заносит, и-ии, УХ, прямиком в канаву-у — УХ! — пел Малыш. — Ножкой влево, ножкой впра…
Песня оборвалась, как тоненькая нитка. Мусорщик испуганно оглянулся. Малыш слез с заднего сиденья «остина». Он стоял в профиль к Мусорщику, уставившись через шоссе на восточные ряды проезжей части. За ними поднимались скалистые, поросшие редким кустарником холмы, закрывая половину небосклона.
— Какого хера… Что это  было? — прошептал Малыш.
— Я ничего не слы…
И тут он кое-что услышал.  Он услышал легкий стук щебенки и камней с другой стороны шоссе. И вдруг он ясно и отчетливо вспомнил весь свой сон, отчего кровь застыла у него в жилах, а во рту мгновенно высохла слюна.
— Кто там есть?  — крикнул Малыш. — Лучше отвечай! Отвечай, мать твою, или я стреляю! 
И ему ответили, но не человеческим голосом. Хриплой сиреной в ночи раздался вой, набравший силу и тут же быстро упавший до утробного рыка.
— Господи Иисусе! — сказал Малыш неожиданно тоненьким голоском.
С противоположной стороны шоссе спускались с холма и пересекали осевую полосу волки, худые серые лесные волки; глаза их были красными, из раскрытых пастей капала слюна. Их было больше двух дюжин. Мусорщик в паническом страхе снова намочил в штаны.
Малыш зашел за кузов «остина», навел револьверы на цель и стал стрелять. Из стволов вырывалось пламя, звуки выстрелов эхом отлетали от скал, превращая их в гром настоящего артиллерийского обстрела. Мусорщик закричал и заткнул пальцами уши. Ночной ветерок донес до него револьверный дым, свежий, густой и горячий. В нос ему ударил запах серы.
Волки приближались с прежней скоростью — быстрым шагом, не увеличивая и не сбавляя темпа. Их глаза… Мусорщик почувствовал, что не может оторваться от их глаз. Они не были глазами обычных волков, это он знал точно. У них были глаза их Хозяина, подумал он. Их Хозяина и его  Хозяина. Вдруг он вспомнил свою молитву, и его страх исчез. Он вытащил пальцы из ушей и, не обращая внимания на мокрую ширинку, начал улыбаться.
Малыш расстрелял оба магазина, уложив трех волков. Не пытаясь перезарядить револьверы, он сунул каждый в кобуру и повернулся к западу. Он прошел десять шагов, а потом остановился. Еще больше волков спускалось по западным рядам шоссе, то выныривая из-за неподвижных машин, то скрываясь за ними, как рваные клочья серого тумана. Один из них задрал морду к небу и завыл. К нему присоединился второй, третий, а потом и весь хор. Они приближались.
Малыш попятился назад. Теперь он пытался зарядить револьвер, но патроны выпадали из его негнущихся пальцев. Неожиданно он сдался. Револьвер выпал из его руки и звякнул об асфальт. Это словно послужило им сигналом — волки бросились к нему.
Издав резкий панический вопль, Малыш повернулся и побежал к «остину». На бегу второй револьвер вывалился из низко болтавшейся кобуры и упал на дорогу. С низким, душераздирающим рыком ближайший к нему волк прыгнул как раз в тот момент, когда Малыш нырнул в «остин» и захлопнул за собой дверцу.
Он едва успел. Рыча, волк отлетел от дверцы, его красные глаза бешено вращались. К нему присоединились остальные, и в мгновение ока «остин» был окружен волками. Маленькое личико Малыша выглядывало изнутри, как белая луна.
Потом один из волков с низко опущенной треугольной головой и глазами, мерцавшими, как маяки, подошел к Мусорщику.
«Жизнь отдам за тебя…» 
Спокойно, ни капельки не боясь, Мусорщик пошел ему навстречу. Он вытянул вперед обожженную руку, и волк лизнул ее. В следующее мгновение волк уже сидел у его ног на задних лапах, обвив их своим лохматым пушистым хвостом.
Малыш ошарашенно уставился на него.
Глядя прямо ему в глаза и улыбаясь, Мусорщик показал ему кукиш.
Два кукиша. 
И заорал:
— Пошел ты! Тебя заткнули! Слышишь меня? ВЕРИШЬ В ЭТИ ХЕНКИ-ПЕНКИ? ЗАТКНУЛИ! ТЫ МНЕ НЕ РАССКАЗЫВАЙ — Я САМ ТЕБЕ РАССКАЖУ! 
Волчья пасть осторожно сомкнулась на здоровой руке Мусорщика. Он поглядел вниз. Зверь снова стоял на четырех лапах и легонько тянул его. Тянул его на запад.
— Отлично, — безмятежно сказал Мусорщик. — Ладно, парень.
Он повернулся и пошел, и волк, как хорошо обученный пес, двинулся за ним по пятам. На ходу к ним присоединилось еще пять волков, вынырнувших из-за разбитых машин. Теперь он шел будто в сопровождении почетного караула: с одним волком впереди, одним — позади и двумя — с каждого бока.
Один раз он остановился и оглянулся назад. Он никогда уже не в силах будет забыть то, что увидел: волки, терпеливо сидящие серым кольцом вокруг маленького «остина», и бледный круг лица Малыша, судорожно ловившего ртом воздух. Казалось, они спрашивали его, скоро ли он вышвырнет темного человека из Вегаса и надерет ему задницу. Скоро ли?
Мусорщик прикинул, как долго будут те волки сидеть у маленького «остина», окружив его зубастым кольцом. Ответ, конечно, был ясен: столько, сколько понадобится. Два дня, три, а может, и все четыре. Малыш будет сидеть там и смотреть. Без еды (если только у девчушки-подростка не было попутчика — так-то вот), без питья; температура днем в маленьком автомобильчике поднимется, быть может, до пятидесяти пяти — чем не эффект жаровни. Ручные псы темного человека дождутся, пока Малыш не подохнет с голоду или пока не спятит настолько, что попытается распахнуть дверцу и убежать. Мусорщик хихикнул в темноте. Малыш не очень-то большой. Каждому из хищников перепадет всего по кусочку. И то, что им достанется, вполне может оказаться для них отравой.
— Разве не так? — крикнул он, задрав голову к ярким звездам. — Вы мне  не рассказывайте, если верите в эти хенки-пенки! Я сам вам, ети вашу матушку, СКАЖУ! 
Его призрачно-серые попутчики торжественно сопровождали Мусорщика, не обращая внимания на его выкрики. Когда они добрались до двухместной тачки Малыша, волк, бегущий сзади, приблизился к ней, обнюхал одно из колес, а потом, презрительно ухмыльнувшись, поднял заднюю ногу и помочился на шину.
Мусорщик не удержался от хохота. Он хохотал до тех пор, пока слезы не потекли у него из глаз и не заструились по потрескавшимся, заросшим щетиной щекам. Его безумию, словно вкусному вареву в кастрюле, теперь не хватало лишь раскаленного солнца пустыни, чтобы закипеть и приобрести неповторимый тонкий, изысканный аромат.
Так они и шли — Мусорщик со своим эскортом. Когда машины на дороге образовали более плотные ряды, волки стали или проползать под ними, волоча брюхо по асфальту, или перепрыгивать через кузова и крыши, не отставая от него ни на шаг — молчаливые, неутомимые попутчики с красными глазами и сверкающими клыками. Где-то после полуночи они добрались до туннеля Эйзенхауэра, и Мусорщик без всяких колебаний двинулся в его черную разверзшуюся пасть. Как он мог бояться теперь? Как он мог бояться с такими стражами?
Путь был долгим, и он почти сразу потерял всякое представление о времени, на ощупь пробираясь от одной машины к другой. Один раз его рука наткнулась на что-то мокрое и неприятно мягкое, и сразу же его окатила омерзительная волна вонючих испарений. Но даже тогда он не испугался. Время от времени он видел красные глаза впереди, манившие за собой и указывавшие ему дорогу.
Через какое-то время он уловил в воздухе непривычную свежесть и прибавил ходу, один раз даже потерял равновесие в спешке и, соскользнув с капота одной машины, больно стукнулся головой о бампер другой. Вскоре после этого он задрал голову и снова увидел звезды, теперь уже потускневшие перед рассветом. Он выбрался наружу.
Его стражи исчезли. Но Мусорщик упал на колени и стал бормотать долгую бессвязную молитву благодарности. Он увидел силу темного человека в действии, и увидел вполне наглядно.
Несмотря на все им пережитое начиная со вчерашнего утра, когда он увидел прихорашивающегося перед зеркалом Малыша в комнате мотеля в Голдене, Мусорщик был слишком возбужден, чтобы лечь спать. Вместо этого он пошел вперед, удаляясь от туннеля. Западные ряды на выходе из туннеля были по-прежнему забиты машинами, но меньше чем через две мили их поток поредел, и дорога стала вполне сносной. А по другую сторону средней полосы, в восточных рядах поток машин, ожидавших когда-то возможности въехать в туннель, растянулся до беспредельности.
К полудню он начал спускаться с Вейл-Пасса в сам Вейл, минуя кооперативные постройки и частные домики. Теперь усталость буквально валила его с ног. Он подошел к первому попавшемуся домику, разбил стекло на двери, открыл замок и отыскал кровать. Это было последнее, что он запомнил, проваливаясь в глубокий сон до раннего утра следующего дня.

Притягательность религиозной мании заключается в том, что в ее силах объяснить все. Как только Бога (или дьявола) принимают за первопричину всего происходящего в тленном мире, ничего уже не остается на волю случая… и лишаются смысла попытки что-либо изменить. Стоит лишь произнести магические фразы вроде «нам не дано знать…» или «неисповедимы пути Его…», и логику можно радостно отшвырнуть прочь. Религиозная мания — один из немногих безошибочных способов стойко переносить любые мировые катаклизмы, поскольку она полностью исключает чистую случайность. Для настоящего религиозного маньяка все исполнено высшего смысла.
Не исключено, что именно по этой причине Мусорщик почти двадцать минут беседовал с вороной на дороге западнее Вейла, будучи убежден, что она — или посланница темного человека… или темный человек собственной персоной. Ворона молча выслушивала его, сидя на телеграфном проводе, и не улетала, пока ей не надоело или пока она не проголодалась… а может, пока излияние благодарности и обещание Мусорщика быть послушным не были завершены.
Он раздобыл новый велосипед около Гранд-Джанкшена и 25 июля уже катил через западную Юту по шоссе 4, которое соединяло восточный конец I-89 с ведущим на юго-запад грандиозным шоссе I-15, протянувшимся от северной окраины Солт-Лейк-Сити аж до Сан-Бернардино, штат Калифорния. И когда переднее колесо его нового велика вдруг решило расстаться с остальной частью машины и самостоятельно покатилось в пустыню, Мусорщик перелетел через руль и с такой силой шмякнулся головой об асфальт, что, казалось, неминуемо должен был раскроить себе череп (он выжимал в этот момент сорок миль в час, без шлема). Однако меньше чем через пять минут он сумел подняться на ноги, хотя кровь струилась по его лицу из полдюжины ссадин и порезов, сумел исполнить маленький дергающийся танец и сумел даже прохрипеть: «Ци-а-бола, жизнь за тебя отдам, Ци-а-бола, бампти-бампти-бамп!» 
Нет ничего лучше для сломленного духа и треснутого черепа, чем хорошая доза заклинания «Да-пребудет-воля-Твоя».

7 августа Ллойд Хенрид вошел в комнату, куда днем раньше был водворен в полубредовом состоянии иссохший под солнцем пустыни Мусорщик. Комната на тринадцатом этаже «Гранд-отеля» была чудесная. Там стояла круглая кровать с шелковыми простынями, а к потолку было прикреплено зеркало размером, похоже, не меньше самой кровати.
Мусорщик взглянул на Ллойда.
— Как себя чувствуешь, Мусор? — спросил тот.
— Хорошо, — сказал Мусорщик. — Лучше.
— Немного еды, питья и отдыха — вот и все, что тебе было нужно, — кивнул Ллойд. — Я тут принес тебе чистой одежонки. Размер пришлось подбирать наугад.
— Отличная одежда, — беря протянутые джинсы и рубаху, сказал Мусорщик. Никогда в жизни он не был способен запомнить свой размер.
— Когда оденешься, спускайся вниз завтракать, — предложил Ллойд чуть ли не почтительным тоном. — Большинство из нас едят в буфете.
— Ладно. Обязательно.
Из буфета раздавался гул разговоров, и он застыл за углом, охваченный неожиданным приступом страха. Они уставятся на него, когда он войдет. Они посмотрят и станут смеяться. Кто-то начнет хихикать в глубине комнаты, к нему присоединятся другие, а потом все разразятся хохотом и будут тыкать в него пальцами.
«Эй, прячьте спички, Мусорщик идет!» 
«Эй, Мусор! Что сказала старуха Семпл, когда ты спалил ее пенсионный чек?» 
«Все еще ссышь в постель, Мусорок?» 
Его прошиб пот, и он почувствовал себя грязным, хотя принял душ, когда ушел Ллойд. Он вспомнил свое лицо в зеркале ванной комнаты, все покрытое незажившими ссадинами, свое слишком тощее тело, свои глаза, слишком маленькие для огромных впадин-глазниц. Да, они будут смеяться. Он прислушался к гулу голосов, звяканью приборов и подумал, что ему лучше куда-нибудь спрятаться.
Потом он вспомнил, как волк, так ласково ухватив его за руку, повел его прочь от металлического гроба Малыша, и тут Мусорщик расправил плечи и вошел в буфет.
Несколько человек мельком взглянули на него, а потом вернулись к своим разговорам и еде. Ллойд, сидевший за большим столом посредине комнаты, помахал ему рукой. Мусорщик пробрался между столиками, минуя потухшее электронное табло для игровых ставок. За столом сидели еще трое, все они ели яичницу с ветчиной.
— Бери себе сам, — сказал Ллойд. — Тут у нас вроде как самообслуга.
Мусорщик взял поднос и поставил на него тарелки. Человек за стойкой, одетый в грязный белый поварской халат, наблюдал за ним.
— А вы, наверное, мистер Хорган? — робко спросил Мусорщик.
Хорган ухмыльнулся, обнажив редкие зубы.
— Ага, только вряд ли у нас что-нибудь выйдет, если ты будешь меня так звать, парень. Зови меня Беляк. Как тебе, полегчало чуток? Когда ты только пришел, видик у тебя был тот еще.
— Намного лучше.
— Попробуй тех яиц. Бери все, что на тебя смотрит. Хотя жареный картофель я бы тебе не советовал. Он тут у них не первой свежести, уже весь сморщился. Хорошо, что ты с нами, парень.
— Спасибо, — сказал Мусорщик.
Он вернулся к столу Ллойда.
— Мусор, вот это — Кен Демотт. Тот парень с лысиной — Гектор Дроган. А вот этот малый, который пытается отрастить на своей роже то, чем буйно поросла его задница, называет себя Главным Козырем.
Они все кивнули ему.
— Это наш новый парень, — сказал Ллойд. — Зовут Мусорщик.
Все обменялись с ним рукопожатиями. Мусорщик начал ковырять вилкой яичницу. Потом он взглянул на молодого человека с редкой бороденкой и сказал тихим вежливым голосом:
— Не могли бы вы передать мне соль, мистер Козырь?
Все удивленно переглянулись, а потом дружно рассмеялись, Мусорщик уставился на них, чувствуя, как в нем растет знакомая паника, а потом услышал этот смех, действительно услышал —  не только ушами, но и умом — и понял, что в нем нет ничего обидного. Никто здесь не собирался спрашивать, почему он вместо церкви не поджег школу. Никто не хотел дразнить его чеком старухи Семпл. Он тоже мог улыбнуться, если ему хотелось. И он улыбнулся.
— Мистер Козырь, — хихикал Гектор Дроган. — Ох, Козырь, тебе такое и не снилось. Мистер Козырь — я тащусь. Мииистер Кооозыырь.  Вот это здорово.
Главный Козырь протянул Мусорщику соль и сказал:
— Просто Козырь, приятель. Я сразу отзовусь. Давай, ты не зовешь меня мистером Козырем, а я не зову тебя мистером Мусором, идет?
— Идет, — все еще улыбаясь, ответил Мусорщик. — Это отлично.
— Оо, мистер Кооозырь! — протянул фальцетом Гек Дроган и снова расхохотался. — Козырь, ты никогда не сможешь этого забыть. Ручаюсь, не забудешь.
— Может, и не забуду, но уверен, что переживу, — сказал Главный Козырь и встал, чтобы положить себе на тарелку еще кусок яичницы. По дороге он на мгновение опустил руку на плечо Мусорщика. Его ладонь была теплой и сильной. Это была дружеская рука, которая никогда не ткнет и не ущипнет.
Мусорщик налег на яичницу, внутри у него разлилось приятное тепло. Это приятное ощущение было так незнакомо, так чуждо его натуре, что оно походило чуть ли не на болезнь. Жуя, он старался как-то вычленить это новое ощущение и понять его. Он поднял голову, взглянул на лица вокруг него и решил, что может понять, что с ним происходит.
Счастье.
«Какая хорошая компания», —  подумал он.
И сразу же вслед за этим: «Я дома». 

Этим днем ему дали отоспаться, но на следующий уже отправили на автобусе со многими другими в Боулдер-Дам. Там они весь день обматывали медным проводом маховики сгоревших моторов. Он работал, сидя на скамейке с видом на воду озера Мид, и никто его не проверял. Мусорщик решил, что здесь нет никаких надсмотрщиков и начальников, потому что все обожали свою работу, точь-в-точь как он сам.
Днем позже он выяснил, что ошибался.

Было четверть одиннадцатого утра. Мусорщик сидел на своей лавке, наматывая медную проволоку, а мысли его витали где-то за миллион миль отсюда, пока пальцы механически выполняли работу. Он сочинял в уме хвалебный псалом темному человеку. Ему пришло в голову, что он должен раздобыть большую книгу (настоящую Книгу) и начать записывать свои мысли о нем.  Такую Книгу люди могут захотеть прочесть… когда-нибудь. Люди, которые испытывают к нему  те же чувства, что и Мусорщик.
К его лавке подошел Кеи Демотт, лицо которого, несмотря на коричневый загар, казалось бледным и испуганным.
— Пошли, — сказал он. — Работа закончена. Мы возвращаемся в Вегас. Все. Автобусы ждут.
— Мм? Почему? — удивленно заморгал Мусорщик.
— Не знаю. Это его  приказ. Ллойд передал. Подымай задницу, Мусор. Когда дело касается шефа, лучше не задавать вопросов.
Больше он и не задавал. На Хувер-Драйв стояли с включенными двигателями три автобуса средней школы Вегаса. Мужчины и женщины залезали внутрь. Разговоров было не много; утренняя поездка обратно в Вегас шла вразрез с обычным расписанием рабочих маршрутов. Никто не шутил, разговаривали мало, и не было никаких заигрываний, происходивших обычно между двадцатью с лишним женщинами и тридцатью с лишним мужчинами. Каждый был погружен в свои собственные мысли.
Когда они подъезжали к городу, Мусорщик услыхал, как один из сидевших напротив него мужиков тихо сказал своему соседу:
— Это Гек. Гек Дроган. Черт, как же этот призрак узнает обо всем?
— Заткнись, — сказал другой и бросил на Мусорщика подозрительный взгляд.
Мусорщик отвел глаза и поглядел из окна на пробегающую мимо пустыню. Его снова охватил страх.

— Господи Иисусе, — произнесла одна из женщин, когда они вылезли из автобусов, но это был единственный комментарий.
Мусорщик удивленно огляделся. Казалось, все находились здесь — все обитатели Циболы. Собрали всех, за исключением нескольких разведчиков, которые могли быть где угодно, от мексиканской границы до Западного Техаса. Они сгрудились полукругом вокруг фонтана — больше четырехсот человек. Некоторые стояли позади на стульях из отеля, чтобы лучше видеть, и тюка Мусорщик не подошел ближе, он думал, что они смотрят на фонтан. Теперь, вытянув шею, он сумел разглядеть что-то лежавшее на лужайке перед фонтаном, но не разобрал, что это.
Чья-то рука ухватила его за локоть. Это оказался Ллойд. Лицо его было бледным и напряженным.
— Я искал тебя. Он  хочет встретиться с тобой позже. А пока у нас тут вот это. Господи, как же я ненавижу… Пошли. Мне нужна помощь, и выбран ты.
В голове у Мусорщика зазвенело. Он  хочет видеть его! Его!  Но пока у них тут было это… что бы это ни  значило.
— Что это, Ллойд? Что это?.. 
Ллойд не ответил. По-прежнему легонько сжимая локоть Мусорщика, он повел его к фонтану. Толпа расступилась перед ними, почти отпрянула от них. Узкий коридор, по которому они прошли, казалось, был начинен холодным отвращением и страхом.
Перед толпой стоял Уитни Хорган и курил сигарету. Одним сапогом он опирался на предмет, который Мусорщик не мог разглядеть издалека. Это был деревянный крест. Вертикальная его стойка была длиной около двенадцати футов; он походил на грубо вырезанную букву «Т».
— Все здесь? — спросил Ллойд.
— Ага, — кивнул Уитни. — Похоже, все. Уники возится с текстом. И девять ребят сейчас в другом штате. Флагг сказал, чтобы мы о них не тревожились. Как самочувствие, Ллойд?
— Со мной все отлично, — сказал Ллойд. — Ну… может, не отлично, но ты же знаешь — я справлюсь с этим.
Уитни склонил голову в сторону Мусорщика.
— А что про это знает наш малыш?
— Я ничего не знаю, — жутко смутившись, сказал Мусорщик. Надежда и страх, охватившие его, вступили в яростную схватку. — Что это? Кто-то в автобусе говорил что-то про Гека…
— Да, это Гек, — сказал Ллойд. — Он позволил себе лишнее. Торчун хренов, как же я ненавижу этих проклятых хреновых торчунов. Давай, Беляк, скажи, чтобы его привели.
Беляк двинулся прочь от Ллойда и Мусорщика, перешагнув через прямоугольную дырку в земле. Дырка была выложена цементом и по размеру как раз подходила для нижнего конца креста. Как только Беляк Уитни Хорган потрусил по широким ступенькам между золотыми пирамидами, Мусорщик почувствовал, что у него пересохло во рту. Он вдруг обернулся — сначала к молчаливой толпе, застывшей под голубым небом, а потом к Ллойду, тоже молчаливому и бледному, глядевшему на крест и ковырявшему белую головку прыща на подбородке.
— Ты… Мы… пригвоздим его к… этому? — сумел наконец выдавить Мусорщик. — Мы для того все здесь?
Ллойд неожиданно полез в карман своей выцветшей рубахи.
— Знаешь, у меня тут кое-что есть для тебя, — сказал он. — Он  дал мне это, чтобы я передал тебе. Я не могу заставить тебя это надеть, но хорошо, что я хоть по крайней мере вспомнил и предложил. Хочешь взять?
Из нагрудного кармана он вытащил красивую золотую цепочку с черным камнем. Камень был украшен маленьким красным пятнышком, как и тот, что висел на шее у Ллойда. Ллойд покачал камень перед глазами Мусорщика, как амулет гипнотизера.
Истина читалась в глазах Ллойда слишком ясно, чтобы не распознать ее, и Мусорщик знал, что никогда не сможет захныкать, начать отнекиваться — только не перед ним,  да и вообще ни перед кем, но особенно перед ним  — и утверждать, что не понял. «Возьми это, и ты получишь все, —  говорили глаза Ллойда. — А что является частью всего? Ну, разумеется, Гек Дроган. Гек и выложенная цементом дырка в земле, дырка, как раз подходящая по размеру, чтобы принять основание деревянного креста Гека». 
Он медленно потянулся к камню. Его рука застыла как раз в тот момент, когда вытянутые пальцы уже почти дотронулись до золотой цепочки.
«Это мой последний шанс. Мой последний шанс стать Дональдом Мервином Элбертом». 
Но другой голос, более могущественный (но вместе с тем и ласковый, как холодная рука на воспаленном лбу), сказал ему, что время выбора давным-давно миновало. Если он сейчас выберет Дональда Мервина Элберта, то умрет. Он отыскал темного человека по собственной воле (если у Мусорщиков всего света есть таковая), он принял его милости. Темный человек не дал ему погибнуть от руки Малыша (то, что темный человек мог послать  Малыша именно с этой целью, так и не пришло Мусорщику в голову), и это, конечно, означало, что он теперь обязан жизнью этому самому темному человеку… тому, которого некоторые здесь называют Праздный Гуляка. Жизнь! Разве он сам не предлагал ее снова и снова?
«Но твоя душа… Разве ты и душу свою предлагал?» 
«Снявши голову, по волосам не плачут»,  — подумал Мусорщик и мягко взялся одной рукой за золотую цепочку, а другой обхватил темный камень. Камень был холодным и гладким. Он мгновение подержал его в кулаке, просто чтобы посмотреть, сумеет ли он согреть его. Он полагал, что не сумеет, и оказался прав. Тогда он повесил его себе на шею, где тот прижался к его коже, как крошечный шарик из льда.
Но ему было наплевать на этот ледяной холод.
Этот ледяной холод уравновешивался пожаром, всегда горевшим у него в мозгу.
— Просто скажи себе, что не знаешь его, — посоветовал Ллойд. — Я имею в виду Гека. Я всегда так делаю. Тогда становится легче. Это как…
Обе створки широких дверей отеля распахнулись. До них донеслись дикие, кошмарные вопли. По толпе прокатился вздох.
По ступенькам спустилась группа из девяти человек. Гектор Дроган был посредине. Он боролся, как тигр, пойманный в сеть. Его лицо заливала смертельная белизна, лишь на скулах горели два чахоточно-румяных пятна. Пот ручьем стекал из каждой поры его кожи. Он был абсолютно гол. Его держали пятеро, один из них — Главный Козырь, тот парень, над именем которого так потешался Гек.
— Козырь! — бормотал Гектор. — Эй, Козырь, что скажешь? Помоги чуток дружку, а? Скажи им, чтобы они прекратили, парень, я могу искупить, клянусь Богом, я могу искупить свою вину. Что скажешь? Помоги чуток! Ну, пожалуйста, Козырь!
Главный Козырь ничего не сказал; он просто сильнее стиснул дергающуюся руку Гека. Это был ясный ответ. Гектор Дроган снова начал испускать дикие вопли. Его потащили через павильон к фонтану.
За ним гуськом, как печальные распорядители на похоронах, шли трое: Уитни Хорган, несший большой плотницкий чемодан, человек по имени Рой Хупс со стремянкой и У инки Улике, лысый мужик, у которого постоянно дергались веки, с подставкой в руках и лежавшим на ней отпечатанным на листе бумаги текстом.
Гека подтащили к основанию креста. От него исходил страшный желтый запах страха; глаза вытаращились, обнажив грязноватые белки, как глаза лошади, оставленной на улице в грозу.
— Эй, Мусорок, — хрипло выдавил он, когда Рой Хупс установил позади него стремянку. — Мусорщик… Скажи им, друг, скажи им, чтобы они перестали. Скажи им, я смогу искупить. Скажи им, что такая встряска лучше любого ё…го наказания на свете. Скажи им, парень.
Мусорщик смотрел себе под ноги. Когда он нагнул шею, черный камень откачнулся от его груди и попал в поле его зрения. Красное пятно-глаз, казалось, пристально смотрело на него.
— Я не знаю тебя, — пробормотал он.
Краем глаза он увидел, как Беляк опустился на одно колено с торчащей в уголке рта сигаретой и прищуренным от дыма глазом. Он раскрыл плотницкий чемодан и стал вытаскивать оттуда острые деревянные гвозди. Охваченному ужасом Мусорщику они показались здоровенными, как колья. Он положил гвозди на траву, а потом вытащил из чемодана огромный деревянный молоток.
Несмотря на усилившийся гул голосов вокруг них, слова Мусорщика, кажется, все-таки проникли за пелену страха, застилавшую мозг Гектора Дрогана.
— Что ты там мелешь,  будто не знаешь меня? — дико заорал он. — Мы завтракали вместе два дня назад! Ты тогда еще назвал этого парня мистером Козырем. Что ты мелешь, будто не знаешь меня, ты, цыпленок лживый? 
— Я совсем не знаю тебя, — повторил Мусорщик, на этот раз более отчетливо. И тут же ощутил почти облегчение. Он видел перед собой только незнакомца… Чужака, отдаленно напоминавшего Карли Йейтса. Его ладонь потянулась к камню и обхватила его. Прохлада камня вселила в него еще большую уверенность.
— Ты врун!  — заорал Гек. Он вновь стал бороться, мышцы его вздулись, и пот стал стекать с голой груди и рук. — Ты врун! Ты прекрасно знаешь меня! Знаешь, лживая тварь! 
— Нет, не знаю. Я не знаю тебя и не хочу  тебя знать.
Гек снова заорал. Четверо державших его уже выбивались из сил и тяжело, прерывисто дышали.
— Давайте, — сказал Ллойд.
Гека поволокли чуть назад. Один из державших подставил ему подножку, и он опрокинулся навзничь, частично угодив прямо на крест. Тем временем Уинки высоким голосом, перекрывавшим вопли Гека, как рев сирены, принялся читать текст на листе бумаги:
— «Внимание, внимание, внимание! По приказу Рэндалла Флагга, Вождя Народа и Первого Гражданина, этот человек по имени Гектор Алонзо Дроган приговорен к казни через распятие в наказание за употребление наркотиков».
— Нет! Нет! НЕТ!  — исступленно заорал Гек. Его вымокшая от пота левая рука выскользнула из хватки Главного Козыря, и Мусорщик инстинктивно бухнулся на колени, поймал его руку и прижал запястьем к перекладине креста.
В следующую секунду Беляк присел возле Мусорщика с деревянным молотком и двумя грубыми гвоздями в руках. Он был похож на человека, собиравшегося заняться небольшой плотницкой работенкой у себя на заднем дворе.
— Ага, отлично, держи его так, Мусор. Сейчас я его присобачу. В один момент.
— «Употребление наркотиков запрещено в этом сообществе людей, потому что оно подрывает возможность потребляющего всецело посвящать себя служению сообществу, — читал дальше Уинки. Он говорил быстро, как аукционист, и глаза его дергались, бегали и вращались. — Особенно в нынешнем случае, когда у обвиняемого Гектора Дрогана нашли принадлежности для приема наркотиков и большой запас кокаина».
Крики Гека достигли такой силы, что могли бы расколоть кристалл, если бы поблизости находился кристалл, ждущий, чтобы его раскололи. Голова его моталась из стороны в сторону. На губах повисли клочья пены. Ленты крови заструились по его рукам, когда шестеро мужчин, включая Мусорщика, подняли крест и установили его основание в выложенное цементом отверстие. Силуэт Гектора Дрогана застыл на фоне неба с откинутой в судороге боли головой.
— «…совершено во благо этого сообщества людей, — без устали верещал Уинки. — Это сообщение заканчивается суровым предупреждением и поздравлением жителей Лас-Вегаса. Да будет данный перечень фактов пригвожден над головой преступника и да будет он скреплен печатью Первого Гражданина по имени РЭНДАЛЛ ФЛАГГ». 
— О Боже мой, как БОЛЬНО!  — проревел над ними Гектор Дроган. — О Боже мой, Боже мой, Боже мой, Боже мооооой!.. 
Толпа простояла возле фонтана еще почти час — каждый боялся, что его отметят как первого, кто покинул место экзекуции. На многих лицах застыло отвращение, а на многих других — вялое возбуждение… но во всех них угадывалось нечто общее — страх.
Однако Мусорщик не был напуган. Чего ему было бояться? Он не знал этого человека.
Он совсем не знал его.

Тем же вечером в четверть одиннадцатого Ллойд зашел в комнату Мусорщика. Он глянул на Мусорщика и сказал:
— Ты еще одет. Хорошо. Я думал, ты уже лег спать.
— Нет, — ответил Мусорщик. — Я не лег. А что?
Голос Ллойда упал почти до шепота:
— Сейчас, Мусор. Он хочет видеть тебя. Флагг.
— Он?..
— Ага.
Мусорщика охватил восторг.
— Где он? Жизнь за него, о да…
— Верхний этаж, — сказал Ллойд. — Он вернулся как раз тогда, когда мы закончили сожжение тела Дрогана. С побережья. Он уже был здесь, когда мы с Уитни вернулись. Никто никогда не видит, как он приходит или уходит, Мусор, но всегда известно, когда он покидает нас. И когда возвращается. Давай, пошли.

Через четыре минуты лифт поднялся на последний этаж, и Мусорщик с просветленным лицом и вытаращенными глазами шагнул наружу. Ллойд остался в лифте.
Мусорщик повернулся к нему.
— А ты не…
Ллойд попытался улыбнуться, но то была жалкая попытка.
— Нет, он хочет видеть тебя одного. Удачи, Мусор.
Мусорщик отвернулся. Он стоял в широком роскошном коридоре. Здесь было две двери… и одна из них, в дальнем конце коридора, медленно открывалась. Там было темно. Но Мусорщик видел силуэт, стоявший в дверном проеме. И глаза. Красные глаза.
С медленно бьющимся сердцем и пересохшим ртом Мусорщик двинулся к этому силуэту. Чем ближе он подходил, тем прохладнее, казалось, становилось вокруг него. Его загорелые руки покрылись гусиной кожей. Где-то глубоко внутри труп Дональда Мервина Элберта перевернулся в гробу и издал беззвучный вопль.
Потом вновь стало тихо.
— Мусорщик, — произнес низкий красивый голос. — Как хорошо, что ты здесь. Как это прекрасно.
Слова слетели, как пыль, с его губ:
— Моя… мою жизнь отдам за тебя.
— Да, — успокаивающе сказала тень в дверном проеме. Губы ее раздвинулись, обнажив в усмешке белые зубы. — Но я не думаю, что дойдет до этого. Входи. Дай мне взглянуть на тебя.
С блестящими глазами и лицом, застывшим, как у лунатика, Мусорщик переступил порог. Дверь закрылась, и они очутились в темноте. Страшно горячие пальцы сомкнулись на ледяной руке Мусорщика… и вдруг он ощутил покой.
— Для тебя есть работа в пустыне, Мусор, — сказал Флагг. — Великая работа. Если ты согласишься.
— Все, что угодно, — прошептал Мусорщик. — Все, что угодно.
Рэндалл Флагг обнял его опущенные плечи.
— Я дам тебе жечь, — сказал он. — Ты разожжешь большой костер. Давай-ка выпьем чего-нибудь и поболтаем об этом.

И в конце концов тот костер разгорелся на славу.

Глава 49

Когда Люси Суонн проснулась, на дамских часиках «Пульсар», которые она носила, было без четверти полночь. На востоке сверкала молчаливая зарница, там, где были горы, Скалистые горы, поправила она себя с каким-то благоговением. До нынешнего путешествия она никогда не бывала западнее Филадельфии, где жил ее сводный брат. Раньше жил.
Вторая половина двойного спального мешка была пуста, это ее и разбудило. Она было решила перевернуться на другой бок и снова заснуть — он вернется в постель, когда захочет, — а потом встала и тихонько пошла туда, где, по ее предположению, он должен был находиться, — в западную часть лагеря. Она шла бесшумно и не потревожила ни души. Кроме Судьи, разумеется; без десяти двенадцать приходилось на время его дежурства, а застать Судью Фарриса дремлющим на посту никому никогда не удастся. Судье было семьдесят, он присоединился к ним в Джолиете. Теперь их стало девятнадцать — пятнадцать взрослых, трое детей и Джо.
— Люси? — понизив голос, спросил Судья.
— Да. Вы видели…
Раздался тихий смешок, потом:
— Конечно, видел. На том же месте возле шоссе, что и прошлой ночью, и позапрошлой.
Она подошла к нему ближе и увидела раскрытую Библию у него на коленях.
— Судья, вы так испортите себе зрение.
— Чепуха. Звезды — лучший свет для такой книги. Быть может, единственный. Как тебе это: «Не определено ли человеку время на земле? И дни его не то же ли, что дни наемника? Как раб жаждет тени и как наемник ждет окончания работы своей, так я получил в удел месяцы суетные, и ночи горестные отчислены мне. Когда ложусь, то говорю: „Когда-то встану?“, а вечер длится, и я ворочаюсь досыта до самого рассвета»?
— Здорово, — без большого энтузиазма сказала Люси. — Правда замечательно, Судья.
— Это не замечательно, это — Иов. Нет ничего замечательного в Книге Иова, Люси. — Он захлопнул Библию. — «…и я ворочаюсь досыта до самого рассвета».  Таков твой мужчина, о Люси, таков Ларри Андервуд.
— Я знаю, — сказала она и вздохнула. — Если бы я только могла понять, что с ним творится.
Судья, у которого имелись свои подозрения на этот счет, промолчал:
— Это не могут быть сны, — продолжала она. — Они никому больше не снятся, разве только Джо. Но Джо… он не такой, как все.
— Да. Не такой. Бедный мальчик.
— И все здоровы. По крайней мере с тех пор, как умерла миссис Воллман.
Через два дня после того, как к Ларри и его разношерстной компании присоединился Судья, им повстречалась пара, представившаяся как Дик и Салли Воллман. Люси полагала, что это крайне неправдоподобно, чтобы грипп пощадил и мужа, и жену, и подозревала, что их брак сугубо гражданский и заключен совсем недавно. Им обоим было за сорок, и они явно очень любили друг друга. Потом, неделю спустя, у дома старухи в Хемингфорд-Хоуме Салли Воллман заболела. Они разбили лагерь и два дня беспомощно ожидали, когда она либо пойдет на поправку, либо умрет.
Она умерла. Дик Воллман остался с ними, но стал совершенно другим — молчаливым, задумчивым, бледным.
— Он принял это близко к сердцу, правда? — спросила она Судью Фарриса.
— Ларри — человек, сравнительно поздно нашедший себя в жизни, — сказал Судья, прочистив горло. — По крайней мере мне так кажется. Люди, которые поздно обрели себя в жизни, никогда не бывают уверены в себе. Они отвечают всем требованиям, которые, как учат нас гражданские кодексы, должны быть присущи добропорядочным гражданам: являются бойцами, но не фанатиками, достойно принимают любые факты и обстоятельства, но никогда не пытаются их изменить. Они неловко чувствуют себя на месте предводителей, но редко отказываются от такой ответственности, если им ее предлагают… или взваливают на плечи. Из них получаются лучшие лидеры при демократии, потому что они, как правило, не любят власть. Как раз наоборот. И когда что-то идет не так… когда умирает миссис Воллман… Мог это быть диабет? — прервал сам себя Судья. — Думаю, похоже. Синюшная кожа, быстрое наступление комы… Возможно, возможно. Но если так, где же был ее инсулин? Могла она сама желать себе смерти? Не было ли это самоубийством?
Судья погрузился в задумчивость, подперев подбородок руками. Он был похож на черную хищную птицу, высиживающую птенцов.
— Вы начали говорить про то, когда что-то идет не так, — мягко подсказала Люси.
— Когда что-то идет не так — когда Салли Воллман умирает от диабета, внутреннего кровотечения или еще от чего-нибудь, — человек типа Ларри Андервуда винит в этом себя. Люди, служащие эталоном соблюдения гражданских кодексов, редко хорошо кончают. Мелвин Первис, супермен тридцатых годов, застрелился из своего служебного пистолета в 1959-м. Когда убили Линкольна, он был уже довольно пожилым человеком, балансирующим на грани нервного срыва. Мы наблюдали увядание многих президентов своими собственными глазами из месяца в месяц, даже неделю за неделей, кроме, разумеется, Никсона, которого власть притягивала, как кровь — вампира, и Рейгана, который казался чересчур туповатым, чтобы стареть. Пожалуй, и Джеральд Форд был из того же теста.
— Я думаю, тут есть еще кое-что, — грустно сказала Люси.
Он вопросительно глянул на нее.
— Как там сказано? «…и я ворочаюсь досыта до самого рассвета»? 
Он кивнул.
— Довольно точное описание влюбленного, вам не кажется? — сказала Люси.
Он посмотрел на нее, изумившись тому, что она все время знала именно то, что ему так не хотелось произносить вслух. Люси пожала плечами и улыбнулась слабой горькой улыбкой.
— Женщины знают, — сказала она. — Женщины всегда чувствуют.
И прежде чем он успел ответить, она пошла к дороге, где должен был сидеть Ларри, сидеть и думать о Надин Кросс.

— Ларри?
— А, — коротко бросил он. — Почему ты не спишь?
— Я замерзла, — сказала она. Галька еще хранила немного дневного тепла. Она села. Он обнял ее за плечи. Судя по расчетам Люси, они находились милях в пятидесяти к востоку от Боулдера. Если они отправятся в путь завтра в девять, то к ленчу могут быть уже в Свободной Зоне Боулдера.
Свободной Зоной Боулдера обозначил это место мужчина по радио; он назвался Ральфом Брентнером и сказал (с некоторой долей смущения), что Свободная Зона Боулдера — это в основном радиопозывные, но Люси понравилось название. Оно звучало правильно. Как начало новой жизни. А Надин Кросс приняла название с почти религиозным рвением, словно о оно обладало силой талисмана.
Через три дня после того, как Ларри, Надин, Джо и Люси приехали в Стовингтон и обнаружили, что Центр по изучению чумы пуст, Надин предложила раздобыть радиопередатчик и начать поиск сигналов по всем сорока каналам. Ларри безоговорочно согласился с этой идеей — так он принимал почти все ее предложения, подумала Люси. Она совершенно не понимала Надин Кросс. Ларри сделал ставку на нее, это было очевидно, но Надин вовсе не хотела иметь с ним никаких дел, кроме повседневной рутины.
Так или иначе, идея с рацией оказалась неплохой, пусть даже ум, породивший ее, был скован льдом (за исключением тех случаев, когда дело касалось Джо). Так будет легче всего обнаружить другие группы, говорила Надин, и условиться о месте встречи.
Это послужило поводом к зашедшей в тупик дискуссии в их компании, насчитывавшей к тому времени полдюжины человек, считая Марка Зеллмана, который раньше работал сварщиком в штате Нью-Йорк, и Лори Констабл, двадцатишестилетнюю медсестру. Дискуссия эта привела к еще более ожесточенному спору по поводу снов.
Начала все Лори, протестующе заявив, что они и так точно  знают, куда направляются. Они идут следом за сообразительным Гарольдом Лодером и его группой в Небраску. Разумеется, они идут именно туда и все по той же причине. Сила снов слишком велика, чтобы ее отрицать.
После нескольких реплик на эту тему Надин впала в истерику. Ей не снилось никаких снов или, выражаясь ее словами, никаких проклятых снов.  Если остальным угодно практиковаться в психическом воздействии друг на друга — что ж, отлично. До тех пор пока существует некая рациональная причина, заставляющая их двигаться в Небраску, например знак перед заведением в Стовингтоне, все замечательно. Но она желает, чтобы все зарубили себе на носу: она не собирается никуда мчаться на основании какого бы то ни было метафизического бреда. И, если они не возражают, она целиком доверится радио, а не каким-то видениям.
Марк дружески ухмыльнулся в ответ на резкое выступление Надин и сказал:
— Если тебе вообще ничего не снится, отчего же ты разбудила меня прошлой ночью своими разговорами во сне?
Надин побелела как бумага.
— Ты что, обвиняешь меня во лжи? — почти проорала она. — Если так, одному из нас лучше уйти прямо сейчас!
Джо прижался к ней и захныкал.
Ларри сумел как-то успокоить всех, согласившись с идеей рации. И где-то неделю назад они начали ловить позывные не из Небраски (которая была покинута всеми еще до того, как они добрались туда, — об этом они узнали из снов, но и сны стали тускнеть, теряя силу), а из Боулдера, штат Колорадо, за шестьсот миль к западу. Сигналы доходили из мощного передатчика Ральфа.
Люси до сих пор помнила радостные, почти восторженные лица остальных, когда они поймали позывные Ральфа. Сквозь помехи пробился гнусавый оклахомский акцент: «Это Ральф Брентнер, Свободная Зона Боулдера. Если вы меня слышите, отвечайте на канале 14. Повторяю: на канале 14».
Они слышали Ральфа, но у них не было такого сильного передатчика, чтобы ответить, — тогда ответить. Но расстояние сокращалось, и с той первой передачи они успели выяснить, что старуха по имени Абагейл Фримантл (правда, Люси все время думала о ней как о Матушке Абагейл) со своей группой прибыла туда первой, а потом стали приезжать и другие, по двое, по трое и даже партиями до тридцати человек. В Боулдере насчитывалось около двухсот человек к тому времени, когда они первый раз услышали позывные Брентнера; нынешним вечером, болтая с ним — их рация уже легко одолевала расстояние, — они выяснили, что там уже около трехсот пятидесяти поселенцев. Их собственная группа приблизит это число к четыремстам.
— О чем задумался? — спросила Люси, легонько касаясь его руки.
— Я думал об этих часах и о смерти капитализма, — ответил он, указав на ее «Пульсар». — Раньше надо было трудиться как вол, чтобы не пропасть, и те волы, что пахали усерднее всех, в конечном счете приобретали красный, белый или голубой «кадиллак» и часы «Пульсар». Теперь полная демократия. Любая дама в Америке может иметь «Пульсар» и голубую норку. — Он рассмеялся.
— Может быть, — кивнула она, — но вот что я тебе скажу, Ларри. Может, я плохо разбираюсь в капитализме, но про эти тысячедолларовые часы я кое-что знаю. Я знаю, что в них нет никакого проку.
— Вот как? — Он взглянул на нее с удивленной улыбкой. Улыбка вышла скупая, но мягкая. Ей было приятно видеть, как он улыбается — не кому-нибудь, а ей. — А почему?
— Потому что никто не знает, сколько времени, — беззаботно сказала Люси. — Четыре или пять дней назад я спросила мистера Джексона, Марка и тебя, одного за другим. И вы все назвали разное время, и все сказали, что ваши часы останавливались по меньшей мере один раз… Помнишь то место, где вели счет единому мировому времени? Как-то раз в приемной врача я читала статью в журнале об этом. Это просто потрясающе. Они знали точное время до одной миллимиллисекунды. У них там были и маятники, и солнечные часы, и вообще все на свете. Теперь, когда я думаю иногда про это место, я чуть с ума не схожу. Все часы там наверняка встали, а у меня тут тысячедолларовый «Пульсар», который я свистнула в ювелирном магазине, и я не могу поставить его точно, секунда в секунду, как положено. Из-за гриппа. Из-за проклятого гриппа.
Она замолкла, и они некоторое время сидели не разговаривая. Потом Ларри указал пальцем на небо и воскликнул:
— Посмотри туда!
— Что? Куда?
— Прямо над головой. Теперь чуть левее.
Она посмотрела, но ничего не увидела, пока он не сжал ее лицо своими теплыми ладонями и не наставил прямо на нужный участок неба. Тогда она увидала, и у нее перехватило дыхание. Яркая светящаяся точка, похожая на звездочку, только она не мигала и быстро двигалась по небу с востока на запад.
— Боже мой, — закричала она, — это самолет, да, Ларри? Самолет?
— Нет. Земной спутник. Он будет вертеться там наверху, наверное, лет семьсот.
Они следили за ним, пока он не скрылся из виду за темным хребтом Скалистых гор.
— Ларри, — тихонько спросила она. — Почему Надин отрицает это? Ну, что видит сны?
Он едва заметно напрягся, и она пожалела, что спросила об этом. Но теперь, раз уж она начала эту тему, то не отступит… если только он не оборвет ее сразу.
— Она утверждает, что не видит никаких снов.
— Но она видит их — тут Марк был прав. И она разговаривает во сне. Однажды она говорила так громко, что разбудила меня.
Теперь он смотрел на нее в упор. Смотрел долго, а потом спросил:
— Что она говорила?
Люси задумалась, стараясь припомнить поточнее.
— Она вертелась в своем спальном мешке и все время повторяла: «Не надо, это так холодно, не надо, я не выдержу, если ты будешь делать это, это так холодно, так холодно». А потом она начала тянуть себя за волосы. Она тянула себя за волосы во сне. И стонала. У меня мурашки побежали по телу от этого.
— Люси, у людей бывают кошмары. И это не значит, что им снится что-то… ну, про него. 
— Лучше не говорить про него после наступления темноты, верно?
— Да, лучше.
— Она ведет себя так, словно сходит с ума, Ларри. Ты понимаешь, о чем я?
— Да. — Он понимал. Несмотря на все утверждения Надин, будто она не видит снов, к тому времени как они добрались до Хемингфорд-Хоума, у нее появились коричневые круги под глазами. И дивная толстая коса заметно побелела. И стоило дотронуться до нее, как она вздрагивала. Она вся дергалась. 
— Ты ее любишь, правда? — сказала Люси.
— О, Люси… — укоризненно произнес он.
— Нет, я просто хочу, чтобы ты знал… — Она яростно замотала головой при виде выражения его лица. — Я должна сказать это. Я вижу, как ты на нее смотришь… и как она смотрит на тебя иногда, когда ты занят чем-то другим и… и не замечаешь этого. Она любит тебя, Ларри. Но она боится.
— Боится? Боится чего ?
Он вспомнил свою попытку заняться с ней любовью через три дня после неудачного посещения Стовингтона. За те три дня она стада как-то тише — временами еще бывала веселой, но явно совершала над собой усилия  для этого. Джо спал. Ларри присел рядом с ней, и они немного поговорили, но не о нынешней ситуации, а о прежних вещах, вполне безопасных. Ларри попытался поцеловать ее. Она оттолкнула его, отвернув голову, но прежде он успел ощутить то, о чем сейчас сказала ему Люси. Он попробовал еще раз, одновременно и грубо, и нежно, — ведь он так сильно хотел ее. И на одно-единственное мгновение она поддалась, словно показывая, как это могло бы  быть, если бы…
Потом она высвободилась и поднялась. Она стояла, бледная, опустив голову и скрестив на груди руки.
«Больше не делай этого, Ларри. Пожалуйста, не надо. Или мне придется забрать Джо и уйти». 
«Почему? Почему, Надин? Почему надо придавать этому такое значение?» 
Она не ответила. Просто стояла с опущенной головой и уже тогда обозначившимися коричневыми кругами под глазами.
«Я сказала бы тебе, если бы могла»,  — в конце концов ответила она и пошла прочь не оглядываясь.
— Когда-то, когда я училась в старших классах, у меня была подружка, которая вела себя почти так же, как она, — сказала Люси. — Ее звали Джолин. Джолин Мейджорз. Джолин не училась в средней школе. Она бросила ее, чтобы выйти замуж за своего дружка. Он служил во флоте. Когда они поженились, она была беременна, но потеряла ребенка. Ее мужа подолгу не бывало дома, а Джолин… ей нравились вечеринки, развлечения. Ей нравилось это, а ее муж был просто ревнивым буйволом. Он предупредил ее, что, если когда-нибудь узнает, что она наставляет ему рога за его спиной, переломает ей руки и изуродует физиономию. Можешь себе представить, что у нее была за жизнь? Твой муж приходит домой и говорит: «Слушай, любимая, я тут отправляюсь в плавание. Поцелуй меня на прощание, а потом мы чуток поваляемся на сене, но, кстати, если я вернусь и кто-то скажет мне, что ты тут вертела хвостом, я переломаю тебе руки и подпорчу личико».
— Да, не фонтан.
— И вот через какое-то время она встретила другого парня, — продолжала Люси. — Он работал помощником тренера по физическому воспитанию в средней школе Берлингтона. Они встречались украдкой, вечно оглядывались, и я не знаю, приставил ли ее муж кого-нибудь шпионить за ней, но очень скоро это стало уже не важно. Вскоре Джолин была уже сама не своя. Каждого парня, ждавшего автобуса на остановке, она принимала за дружка мужа. Каждого торгового агента, поселявшегося в том же дешевом мотеле, что и они с Гербом, даже если мотель находился где-нибудь в штате Нью-Йорк. Даже легавого, у которого они спрашивали, как проехать к месту пикников. Дошло до того, что она вскрикивала, стоило ветру чуть хлопнуть дверью, и дрожала всякий раз, когда кто-то поднимался по ее лестнице. А поскольку она жила в маленьком домике, разделенном на семь квартир, по лестнице почти всегда кто-то поднимался. Герб стал бояться и бросил ее. Он не боялся мужа Джолин — он стал бояться ее.  И в аккурат перед тем как ее муж вернулся на побывку, у Джолин случился нервный срыв. И все это от того, что ей слишком нравилось любить… а он был ревнив как сумасшедший. Надин напоминает мне ту девушку, Ларри. Мне жаль ее. Наверное, я не люблю ее так, как любила ту, но мне действительно жаль ее. Она ужасно выглядит.
— Ты хочешь сказать, что Надин боится меня, как та девчонка боялась своего мужа?
— Может быть, — сказала Люси. — Я только вот что тебе скажу — где бы ни был муж Надин, здесь его нет.
Он как-то вымученно рассмеялся.
— Ладно, нам пора спать. Завтра будет трудный день.
— Да, — кивнула она, подумав, что из всего сказанного ею он не понял ни одного слова. И неожиданно она расплакалась.
— Эй, — сказал он. — Эй! — Он попытался обнять ее.
— Не надо! — Она скинула его руку. — Не нужно этого делать, ты и так получаешь от меня то, что хочешь!
В нем осталось еще достаточно прежнего Ларри, чтобы подумать, не донесся ли ее голос до лагеря.
— Люси, я никогда не заставлял тебя и не выкручивал тебе руки, — угрюмо сказал он.
— Ох, ну какой же ты тупица ! — крикнула она и пнула его в ногу. — Почему мужики такие тупицы, а, Ларри? Ты видишь только белое или черное. Нет, ты никогда не выкручивал мне руки. Я не такая, как она.  Ей ты мог бы крутить руки, и она все равно плевала бы тебе в глаза и скрещивала ножки. У мужиков есть специальные клички для таких, как я, слышала, они пишут их на стойках в душевых. Но все дело — в желании тепла, в потребности быть  согретой. Потребности любить. Разве это так плохо?
— Нет. Совсем нет. Но, Люси…
— Но ты в это не веришь, — насмешливо произнесла она. — Поэтому ты продолжаешь бегать за мисс Высокогрудкой, а в промежутках у тебя есть Люси для постельных забав после заката.
Он медленно кивнул. Это было правдой — каждое слово. И он слишком устал, слишком измучился, чтобы спорить с этим. Она, кажется, поняла это; выражение ее лица смягчилось, и она положила руку ему на плечо.
— Если ты поймаешь ее, Ларри, я первая брошу тебе букет цветов. Я в жизни никогда никому не завидовала. Только… постарайся не очень разочаровываться.
— Люси…
Вдруг ее голос налился неожиданной силой, на мгновение его руки покрылись мурашками.
— Просто мне пришло в голову, что любовь очень важна сейчас — только любовь сумеет спасти нас; против нас — ненависть… хуже — пустота. — Голос ее упал. — Ты прав. Уже поздно. Я иду спать. Ты идешь?
— Да, — сказал он и, когда они встали, без всякого расчета обнял ее и нежно поцеловал. — Люси, я люблю тебя, как умею.
— Я знаю, — устало улыбнулась она. — Я знаю, Ларри.
На этот раз, когда он обнял ее, она не стряхнула с себя его руку. Они вместе вернулись в лагерь, вяло позанимались любовью и заснули.

Надин проснулась, как кошка в темноте, минут через двадцать после того, как Ларри Андервуд и Люси Суонн вернулись в лагерь, и минут через десять после того, как они закончили заниматься любовью и погрузились в сон.
Ужас стальной струной звенел в ее венах.
«Кто-то хочет меня, —  подумала она, прислушиваясь и ожидая, пока утихнет сумасшедшее биение сердца. Ее расширенные и полные ужаса глаза уставились в темноту, туда, где свисающие ветки вяза бросали тени на небо. — Вот оно что. Кто-то хочет меня. Это правда. Но… это так холодно». 
Ее родители и брат погибли в автомобильной катастрофе, когда ей было шесть лет; в тот день она не поехала с ними навестить свою тетку с дядей, а осталась поиграть с подружкой, жившей по соседству. Так или иначе, брата они любили больше, это она помнила. Брат не был похож на нее,  маленькую сиротку, украденную из приютской колыбели, когда ей было четыре с половиной месяца. Братик был — маэстро, туш! — Их Собственный.  Но Надин всегда и навечно принадлежала одной лишь Надин. Она была дитя земли.
После катастрофы она стала жить у тетки с дядей, поскольку других родственников не осталось. Горы Уайт-Маунтинс восточного Нью-Хэмпшира. Она помнила, как они взяли ее в поездку по подъемной дороге на гору Вашингтон, когда ей исполнилось восемь, и как от высоты у нее пошла кровь из носа, и они рассердились на нее. Тетя и дядя были слишком старыми, им было много за пятьдесят, когда ей исполнилось шестнадцать — именно в тот год она и бежала по влажной от росы траве под луной. То была хмельная ночь, когда мечты возникают из прозрачного воздуха и сгущаются, превращаясь в ночное молоко фантазий. Ночь любви. И если бы парнишка поймал ее, она отдала бы ему все ценности, какие у нее были; да разве это имело бы значение, если бы он поймал ее? Они бежали — разве не это было самое главное?
Но он ее не поймал. Туча наползла на луну. Роса стала липкой и неприятной — это пугало. Вкус вина во рту внезапно сменился каким-то кисловатым, насыщенным электричеством привкусом. Произошла некая метаморфоза: возникло ощущение, что она должна, обязана  ждать.
А где он был тогда, ее суженый, ее темный жених? По каким улицам, по каким заброшенным дорогам и пригородным темным окраинам бродил он, пока во время легкой болтовни за коктейлем мир аккуратно и рационально раскладывали по полочкам? Какие холодные ветры принадлежали ему? Сколько динамитных шашек торчало в его потрепанном рюкзаке? Кто знал, как его звали, когда ей было шестнадцать? И каков его возраст? И где был его отчий дом? И что за кормилица прижимала его к своей груди? Она не сомневалась лишь в том, что он сирота, как и она сама, и время его пока не настало. Он ходил по дорогам, которые еще не были проложены, хотя она тоже успела ступить по ним, пусть и одной ногой. Перекресток, где они должны были повстречаться, находился еще далеко впереди. Он был американцем, это она знала, человеком, который любил молоко и яблочный пирог и понял бы скромную прелесть красной льняной ткани в клетку. Америка была его домом, и дороги его были тайными: укромные шоссе, подземки, где направления написаны рунами. Он был другим существом, варваром, темным человеком, Праздным Гулякой, и скошенные каблуки его сапог цокали по благоуханным дорогам летней ночи.
«Кто знает, когда придет суженый?» 
Она ждала его нетронутым сосудом. В шестнадцать она чуть не сдалась, и еще раз в колледже. Те двое ушли, рассерженные и сбитые с толку, как Ларри сейчас, чувствуя ее душевное смятение, состояние некоего предопределенного, мистического внутреннего распутья.
Боулдер был местом, где дороги расходились.
Время настало. Он  позвал, приказал ей прийти.
После колледжа она с головой зарылась в работу, сняв домик с двумя другими девушками. Кто были ее соседки-подруги? Они приходили и уходили. Лишь Надин оставалась и вела себя любезно с молодыми людьми, которых приводили ее сменявшие друг друга соседки, но у нее самой никогда не было парня. Она догадывалась, что они судачили о ней, называли ее старой-ждущей девой, может, даже предполагали, что она тайная лесбиянка. Все это было неправдой. Она была просто… нетронутой. Ждущей.
Порой ей казалось, что вот-вот наступит перемена. В конце дня, складывая игрушки в пустой классной комнате, она неожиданно застывала с блестящими расширенными глазами и забытым в руке чертиком-в-табакерке. И она думала: «Грядет перемена… скоро подует большой ветер».  Порой, когда ей приходили в голову такие мысли, она ловила себя на том, что оглядывается, словно ее преследуют. Потом это чувство разрушалось, и она вымученно улыбалась.
Ее волосы начали седеть на шестнадцатом году жизни, том году, когда парень бежал за ней, да так и не поймал. Поначалу появилось всего лишь несколько седых волосков, очень заметных в ее черной копне, но… нет, не седых, это не то слово… белых,  они были совершенно белыми. 
Несколько лет спустя она побывала на вечеринке в танцзале студенческого общежития. Огни там горели тускло, и вскоре молодежь стала расходиться по двое. Многие девчонки — среди них и Надин — собирались развлекаться всю ночь. Она твердо решила пройти до конца через это… но что-то глубоко скрытое в ней все эти годы удержало ее. А на следующее утро в холодном свете наступающего дня она взглянула на свое отражение в длинном ряду зеркал в ванной комнате при девичьих спальнях колледжа, и ей показалось, что белизна проступила ярче и сильнее за эту ночь, хотя… это, конечно, было невозможно.
Так проходили годы, сменяя друг друга, как минуты, и ее посещали чувства, да, чувства,  и порой в темной могиле ночи она просыпалась одновременно от жара и холода, обливаясь потом, восхитительно пылкая и бодрая в своей постели, думая о диком темном сексе с каким-то животным экстазом. И каталась в горячей влаге. Разжигая и в то же время укрощая себя. А утром следующего дня она подходила к зеркалу и думала, что увидит там еще больше белизны.
Все эти годы она внешне была лишь Надин Кросс, мягкой, доброй с детьми, неутомимой в работе, одинокой. Когда-то подобная женщина вызывала удивленное любопытство в обществе, но времена изменились. Да и красота ее была столь индивидуальной, что то, какой она была, почему-то казалось совершенно естественным и правильным.
Теперь времена опять должны были измениться, и в своих снах она начала узнавать своего жениха, хотя так никогда и не видела его лица, немного понимать его. Он был тот, кого она ждала все годы. Она хотела уйти к нему… но она и не хотела уходить. Она была предназначена ему, но он пугал ее.
Потом появился Джо, а после него — Ларри. Все тогда жутко усложнилось. Она начала ощущать себя кольцом, которое тащат в разные стороны, как при игре в перетягивание каната. Она знала, что ее чистота, ее девственность была почему-то важна для темного человека. Знала, что, если она позволит Ларри (или любому другому мужчине) овладеть ею, темному волшебству придет конец. А ее влекло к Ларри. Она совершенно сознательно хотела позволить ему взять ее — снова она намеревалась пройти через это. Пусть он возьмет ее, пусть это кончится, пусть всё  закончится. Она устала, а Ларри годился для этого. Она ждала слишком долго того, другого, слишком много бесплодных лет.
Но Ларри был не  тот… или так, во всяком случае, казалось поначалу. Она довольно пренебрежительно отмахивалась от его первых попыток, как корова отмахивается хвостом от назойливой мухи. От помнила, как думала тогда: «Если все это было ради него, кто станет осуждать меня за то, что я не сразу приму его ухаживания?» 
И все же она пошла за ним. Это факт. Но она страстно желала отыскать людей не столько из-за Джо, сколько потому, что она уже почти достигла той точки, когда она бросила бы мальчика и отправилась на запад искать того мужчину. Лишь въевшаяся в нее за многие годы работы ответственность за детей, порученных ее заботе, удерживала ее… и понимание того, что, брошенный на произвол судьбы, Джо умрет.
«Приносить в мир, где так много уже умерло, еще одну смерть — наверняка тяжелейший грех». 
Итак, она пошла с Ларри, который был, в конце концов, лучше, чем вообще никто или ничто.
Но оказалось, что Ларри Андервуд гораздо больше, чем никто или ничто: он походил на одну из тех оптических иллюзий (может, даже для себя самого), когда водоем кажется мелким, глубиной всего в дюйм или два, но стоит опустить туда руку, как она неожиданно погружается до самого плеча. Во-первых, он начал сближаться с Джо. Во-вторых, Джо стал привязываться к нему. В-третьих, ситуацию обостряла ее собственная ревность к растущей дружбе Джо и Ларри. В истории с мотоциклом в Уэлсе Ларри рискнул пальцами обеих рук — и выиграл.
Если бы они тогда не сосредоточили все свое внимание целиком на крышке, закрывавшей цистерну с бензином, то увидели бы, как ее рот принял очертания изумленного «о». Она стояла, наблюдая за ними, не в силах шевельнуться, ее взгляд застыл на блестящем металлическом ломе в ожидании, что тот выскочит и упадет. Лишь когда все было уже позади, она поняла, что ждала, когда раздастся страшный крик боли.
Потом крышка поднялась, перевернулась, и ей стала очевидна собственная ошибка, просчет, столь глубокий, что он затрагивал самую основу. Он тогда распознал Джо лучше, чем она, и это без всякой специальной подготовки и за гораздо меньший срок. Лишь интуиция помогла ей понять, насколько важен был эпизод с гитарой, как быстро и прочно он улучшил отношения Ларри с Джо. А что было в основе этих отношений?
Ну, конечно же, зависимость — что же еще могло вызвать такую неожиданную вспышку ревности во всем ее существе? Если бы только Джо зависел от Ларри, это было бы еще вполне нормально и приемлемо. Что расстроило ее гораздо больше, так это то, что Ларри тоже зависел от Джо, нуждался в Джо так, как она не нуждалась… и Джо это знал. 
Ошиблась ли она точно так же и в своей оценке характера Ларри? Теперь она полагала, что ответ был однозначен — да. Та нервозная, себялюбивая наружность была всего лишь оболочкой, и ее как ветром сдуло в той тяжелой ситуации, в которой они очутились. Один только факт, что он удерживает их всех вместе на протяжении этого долгого путешествия, уже говорит о его упорстве.
Вывод казался ясным. Решив отдаться Ларри, она чувствовала, что какая-то часть ее пока все еще принадлежит другому мужчине… и заниматься любовью с Ларри было бы равносильно тому, чтобы убить эту часть себя навсегда. Она не была уверена в том, что сумеет это сделать.
И теперь она была уже не единственной кому снился темный человек.
Сначала это обеспокоило ее, а потом испугало. Поначалу, когда свои сны сравнивали Ларри и Джо, это был лишь страх. Когда же они встретили Люси Суонн и та объявила, что видит те же сны, страх сменился диким ужасом. Уже невозможно стало говорить себе, что их сны лишь похожи  на ее. А что, если все остальные видят их? Что, если время темного человека наконец настало — и не только для нее, но и для всех оставшихся на планете? 
Эта мысль больше, чем любая другая, пробуждала противоречивые чувства в ней — дикий ужас и сильное влечение. Она ухватилась за мысль о Стовингтоне, как утопающий хватается за соломинку. По самой сути своего назначения Стовингтон как символ нормальности и разумности противостоял надвигающейся волне темной магии, которую она ощущала вокруг себя. Но Стовингтон оказался пуст; он выглядел как издевательство над раем безопасности, который она придумана себе. Символ нормальности и разумности обернулся пристанищем смерти.
Пока они двигались на запад, подбирая уцелевших, ее надежда на то, что все может каким-нибудь образом закончиться для нее без противостояния, умерла. Она умирала вместе с ростом ее уважения к Ларри. Сейчас он спит с Люси Суонн, но какая разница? Речь шла о ней. Всем остальным снились два разных сна: о темном человеке и старой женщине. Похоже, старуха представляла собой какую-то изначальную силу, точно так же, как темный человек. Старуха была ядром, вокруг которого мало-помалу собирались люди.
Она никогда не снилась Надин.
Ей снился только темный человек. И когда сны остальных неожиданно улетучились столь же необъяснимо, как и появились, ее сны, казалось, напротив, приобрели силу и ясность.
Она знала много такого, чего не знали они. Темного человека звали Рэндалл Флагг. Те на западе, кто противостоял ему или не желал подчиняться, были или распяты, или каким-то образом сведены с ума и посланы бродить по наполненной вонючими испарениями Долине Смерти. Маленькие группы технически образованных людей оставались в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе, но это лишь временно; очень скоро они двинутся в Лас-Вегас, куда стекалась большая часть людей. Ему не нужно было торопиться. Лето уже кончалось. Скоро переходы Скалистых гор будут засыпаны снегом, и, хотя есть снегоочистители, чтобы расчистить дороги, не хватит людей, чтобы работать на этих машинах. Будет долгая зима, и времени на создание сообщества предостаточно. А в следующем апреле… или в мае…
Надин лежала в темноте, глядя на небо.
Боулдер был ее последней надеждой. Старуха была ее последней надеждой. Нормальность и разумность, которые она надеялась отыскать в Стовингтоне, она связывала теперь с Боулдером. Они хорошие, думала она, хорошие ребята, и если бы только все могло оказаться так просто для нее, пойманной в эту безумную сеть противоречивых желаний.
Снова и снова, как главная мелодия в оркестре, в ней говорила ее твердая вера в то, что убийство в этом почти умерщвленном мире — тяжелейший грех, а сердце ее твердило, что дело Рэндалла Флагга — смерть. Но, Боже, как же она жаждала его холодного поцелуя — больше, чем хотела поцелуев паренька из средней школы или того, из колледжа… даже больше, к великому ее ужасу, чем поцелуев и объятий Ларри Андервуда.
«Завтра мы будем в Боулдере , — подумала она. — Может быть, тогда я узнаю, закончилось путешествие или…» 
Падающая звезда прочертила на небе свой огненный след, и она, как ребенок, загадала желание.

Глава 50

Рассвет начал окрашивать восточную часть небосклона в бледно-розовый цвет. Стю Редман и Глен Бейтман были на полдороге к вершине горы Флагстафф в западном Боулдере, где уступы Скалистых гор высились над гладкими равнинами как доисторические видения. На рассвете Стю подумал, что сосны, раскиданные среди голых и почти отвесных скал, похожи на напрягшиеся жилы высунувшейся из земли руки какого-то великана. Где-то к востоку Надин Кросс наконец погрузилась в беспокойный, чуткий сон.
— Боюсь, днем у меня разболится голова, — сказал Глен. — По-моему, я ни разу со студенческих лет не пьянствовал целую ночь напролет.
— Восход того стоит, — сказал Стю.
— Да. Это прекрасно. Вы когда-нибудь раньше были на Скалистых горах?
— Нет, — покачал головой Стю, — но рад, что я здесь. — Он поднял кувшин с вином и сделал глоток. — У меня тоже будет трещать башка. — Он несколько секунд помолчал, глядя на открывшуюся панораму, а потом повернулся к Глену с ехидной улыбкой. — Что же теперь произойдет?
— Произойдет? — приподнял брови Глен.
— Конечно. Я за этим и притащил вас сюда. Сказал Фрэнни: «Напою его как следует, а потом понаберусь у него ума». Она сказала: «Отлично».
Глен ухмыльнулся.
— Но ведь на дне этой бутылки нет чайных листьев — на чем гадать?
— Листьев нет, по она объяснила мне, чем вы занимались раньше. Социологией. Изучением поведения групп. Так сделайте же несколько научных догадок.
— Посеребри мне ручку, о желающий знать.
— Не беспокойся о серебре, старина. Завтра я отведу тебя в Первый национальный банк Боулдера и дам миллион долларов. Ну так как?
— Стю, серьезно, что ты хочешь знать?
— Наверное, то же самое, что и этот глухой парень, Андрос. Что будет дальше. Не знаю, как это выразить лучше.
— Будет общество, — медленно начал Глен. — Какого типа? Сейчас это сказать невозможно. Сейчас здесь почти четыреста человек. Судя по количеству прибывающих, которых становится с каждым днем все больше и больше, к 1 сентября нас будет около полутора тысяч. К 1 октября — тысячи четыре с половиной и, быть может, тысяч восемь — к тому времени, как выпадет ноябрьский снег и перекроет дороги. Запиши это как предсказание номер один.
К удовольствию Глена, Стю и в самом деле достал из кармана джинсов блокнот и записал все сказанное.
— Мне что-то с трудом верится, — сказал Стю. — Мы протащились через полстраны и не повстречали даже сотни людей.
— Да, но они прибывают, не так ли?
— Да… в час по чайной ложке.
— В час по… чему? — переспросил Глен, ухмыльнувшись.
— По чайной ложке. Так говорила моя мать. Ты будешь издеваться над манерой речи моей старухи?
— Никогда не настанет тот день, когда я утрачу к себе уважение настолько, чтобы издеваться над матерью техасца, Стюарт.
— Что ж, они и впрямь прибывают. Ральф сейчас держит связь с пятью или шестью группами, а значит, к концу недели нас станет около пяти сотен.
Глен снова улыбнулся.
— Да, а Матушка Абагейл сидит прямо там, на его «радиостанции», но не говорит по рации. Боится, что ее ударит током.
— Фрэнни любит эту старуху, — сказал Стю. — Отчасти потому, что та хорошо разбирается в родах, но еще и… Ну просто любит, и все. Понимаешь?
— Да. Почти все испытывают то же самое.
— Восемь тысяч — к зиме, — задумчиво произнес Стю, возвращаясь к первоначальной теме. — Чуть больше или чуть меньше…
— Это простая арифметика. Предположим, грипп унес с собой девяносто девять процентов населения. Может, и меньше, но давай возьмем эту цифру, просто чтобы было, от чего оттолкнуться. Коль скоро грипп оказался смертелен для девяноста девяти, значит, он подмел около двухсот восемнадцати миллионов только в этой стране. — Он глянул на вытянувшееся лицо Стю и мрачно кивнул. — Может, все и не так скверно, но у нас есть все основания предполагать, что эта цифра близка к реальности. По сравнению с этим нацисты просто мелкие хулиганы, а?
— Бог ты мой, — хрипло выдавил Стю.
— Но все равно и при таком раскладе в живых осталось больше двух миллионов — одна пятая населения Токио до эпидемии, одна четвертая населения Нью-Йорка. Причем только в этой стране. Идем дальше: я полагаю, десять процентов из этих двух миллионов могли не пережить последствий гриппа. Это жертвы того, что я называю послешоковым синдромом. Люди вроде бедняги Марка Браддока с его разорвавшимся аппендиксом, но еще и самоубийцы, да-да, а также погибшие от рук убийц и от несчастных случаев. Это сводит нашу цифру к одному миллиону восьмистам тысячам. Но мы подозреваем, что у нас есть Противник, так? Тот темный человек, который нам снился. Где-то к западу от нас. И там семь штатов, которые можно условно назвать его территорией… если  он на самом деле существует.
— Думаю, существует. И еще как, — сказал Стю.
— Мне тоже так кажется. Но владычествует ли он над всеми людьми там? Я лично не думаю, точно так же, как Матушка Абагейл не владычествует над всеми оставшимися в сорока одном континентальном штате Америки. Я полагаю, все находится в состоянии медленного перемещения, но такое положение вещей начинает подходить к концу. Люди группируются. Когда мы с тобой впервые обсуждали это в Нью-Хэмпшире, я рисовал картину дюжин крошечных сообществ. Чего я не учел, поскольку просто не знал, так это того, что всех, кроме совсем уж невосприимчивых, притягивали эти два противоположных сна. Это стало новым фактором, которого никто не мог предвидеть.
— Ты хочешь сказать, что в конечном счете у нас будет девятьсот тысяч и у него —  девятьсот?
— Нет. Прежде всего грядущая зима внесет свою лепту. Она внесет ее здесь, и маленьким группам, не сумевшим добраться сюда до первого снега, станет еще тяжелее. Ты осознаешь, что у нас в Свободной Зоне еще нет ни одного врача? Наш медицинский персонал состоит из ветеринара и самой Матушки Абагейл, которая позабыла больше премудростей народной медицины, чем ты или я когда-либо могли выучить. И они будут очень забавно выглядеть, когда попытаются вставить стальную пластинку тебе в череп, если ты ненароком брякнешься затылком о камень, как по-твоему?
Стю тихо хохотнул.
— Тогда тот парнишка, Ролф Даннемонт, вытащит, наверное, свой «ремингтон» и отправит меня на тот свет.
— Я думаю, все население Америки сведется к одному миллиону шестистам тысячам человек к будущей весне — и это еще очень оптимистичный прогноз. Я сильно надеюсь, что из них миллион сосредоточится у нас.
— Миллион, — со страхом в голосе повторил Стю. Он взглянул на раскинувшийся внизу почти пустынный город Боулдер, начинавший светлеть под медленно выползавшим на плоский восточный горизонт солнцем. — Не могу это себе представить. Этот городок треснет по швам.
— Боулдер их не выдержит. Я знаю, это не укладывается в голове, когда бродишь по пустым улицам центра, а потом идешь к Тейбл-Меса, но… Город просто не выдержит. Придется располагать поселения вокруг него. Ситуация возникнет такая: одно громадное поселение образуется здесь, а остальная часть страны к востоку отсюда абсолютно обезлюдеет.
— Почему ты считаешь, что мы соберем большинство людей?
— По очень ненаучной причине, — ответил Глен, взъерошив ладонью волосы вокруг лысины на макушке. — Мне хочется верить, что хороших людей больше. И я верю в то, что, кто бы ни правил бал там, на западе, он по-настоящему плохой. Но у меня есть предчувствие… — Он запнулся.
— Давай выкладывай.
— Выложу, потому что я пьян. Но только это между нами, Стю.
— Ладно.
— Даешь слово?
— Даю слово, — сказал Стю.
— Я думаю… он заполучит большую часть технарей, — в конце концов вымолвил Глен. — Не спрашивай меня почему, это просто предчувствие. Разве что технари в большинстве своем любят работать в атмосфере строгой дисциплины и четких целей. Они любят, когда поезда ходят вовремя. У нас в Боулдере сейчас полная неразбериха, каждый болтается без дела и предоставлен самому себе… и нам нужно предпринять то, что мои студенты определили бы как «свалить все дерьмо в одну кучу». Но тот парень… Ручаюсь, у него поезда ходят по расписанию и все систематизировано. А технари — такие же люди, как и все остальные, они поищут туда, где они больше нужны. У меня есть подозрение, что наш Противник хочет набрать их как можно больше. Хрен с ними, с фермерами, ему важнее заманить к себе тех, кто сможет разобраться с ракетными установками в Айдахо и заставить их снова работать. А еще обзавестись танками и вертолетами и, быть может, бомбардировщиком Б-52, а то и парочкой, для смеха. Я сомневаюсь, что он уже добился этого, по правде говоря, я уверен, что пока нет. Иначе мы бы знали. Сейчас он, по всей видимости; сосредоточен на том, чтобы восстановить энергоснабжение, связь… Может, ему даже приходится заниматься чисткой своих рядов от малодушных. Рим не в один день строился, и ему это известно. У него есть время. Но, когда я вижу заход солнца — это не бред, Стюарт, — мне страшно. Мне больше не нужны сны, чтобы бояться, — стоит лишь подумать о тех, кто сейчас там, по другую сторону Скалистых гор, трудолюбивых и исполнительных, как маленькие пчелки.
— Что же нам делать?
— Набросать тебе список? — ухмыльнувшись, спросил Глен.
Стю кивнул на свой блокнот, где на ярко-розовом переплете сплелись силуэты двух танцующих, а под ними было написано ПОШЕВЕЛИВАЙСЯ, и сказал:
— Ага.
— Ты шутишь.
— Нет, не шучу. Ты сам сказал, Глен, нам пора начинать взвалить наше дерьмо в одну кучу. Я тоже это чувствую. Мы опаздываем с каждым днем все больше. Нельзя сидеть здесь просто так и слушать рацию. В одно прекрасное утро мы можем проснуться и обнаружить, что бандюга в ритме вальса входит в Боулдер во главе вооруженной колонны, да еще при поддержке с воздуха.
— Не жди его завтра, — сказал Глен.
— Не буду. Но как насчет мая месяца?
— Возможно, — тихо произнес Глен. — Да, вполне возможно.
— И что, по-твоему, случится с нами?
Глен не стал тратить слов. Указательным пальцем он сделал красноречивый жест — словно нажимал на курок, а потом торопливо допил остатки вина.
— Ага, — сказал Стю. — Так давай же начнем собирать нашу кучу. Излагай.
Глен прикрыл глаза. Лучи раннего солнца коснулись его морщинистых щек и лба.
— Ладно, — сказал он. — Значит, так, Стю. Первое: надо воссоздать Америку. Маленькую Америку. Всеми честными и обманными путями. Первым делом — государственную структуру и правительство. Если начнем сейчас, сможем сформировать такое правительство, которое нам нужно. Если дождемся, пока население утроится, столкнемся с очень крутыми проблемами. Предположим, мы созовем собрание через неделю, считая от сегодняшнего дня, — это будет 18 августа. Все должны присутствовать. Перед собранием надо учредить временный организационный комитет. Скажем, комитет семи… Ты, я, Андрос, Фрэн, может быть, Гарольд Лодер и еще несколько. Задача комитета — выработать повестку для собрания 18 августа. Могу сразу же назвать тебе несколько пунктов этой повестки.
— Валяй.
— Первое: зачитать и принять Декларацию независимости. Второе: зачитать и принять конституцию. Третье: зачитать и принять билль о правах. Принимать все путем открытого голосования.
— Господи, Глен, да ведь мы же все американцы…
— Вот тут-то ты ошибаешься, — сказал Глен, раскрыв запавшие и покрасневшие глаза. — Мы — горстка уцелевших без всякого руководства. Мы разношерстное сборище из разных возрастных, религиозных, классовых и расовых групп. Правительство — это идея,  Стю. Идея, и только, если отбросить всю шелуху бюрократии и прочее дерьмо. Скажу больше: это внушение, всего лишь тропинка памяти, проложенная в наших мозгах. Сейчас мы движемся по инерции. Большинство этих людей все еще верит в выборное правительство — Республику, в то, что они считают демократией. Но инерция никогда не длится долго. Вскоре у них начнется варварская реакция: президент мертв, Пентагон сдается внаем, никто ничего не обсуждает ни в конгрессе, ни в сенате, кроме, быть может, тараканов и термитов. Очень скоро наши люди проснутся и окажутся перед тем фактом, что вся старая система исчезла и что они могут воссоздать общество по любому древнему подобию, какому только пожелают. Мы же хотим — нам необходима —  поймать их прежде, чем они проснутся и сотворят что-то поганое. — Он предостерегающе выставил палец. — Если кто-то на собрании 18 августа встанет и предложит, чтобы Матушке Абагейл была предоставлена вся полнота власти, а тебя, меня и этого парня, Андроса, сделать ее советниками, люди примут это единогласно в блаженном неведении того, что они дружно проголосовали за создание и введение первой действенной диктатуры в Америке со времен Хьюи Лонга.
— Да нет, я не могу в это поверить… Здесь же есть выпускники колледжей, адвокаты, политические деятели…
— Возможно, они были ими раньше. А теперь они просто горстка усталых испуганных людей, не знающих, что с ними будет. Некоторые могут поднять писк, но они заткнутся, когда ты скажешь им, что Матушка Абагейл и ее советники восстановят энергоснабжение за два месяца. Нет, Стю, это очень важно для нас — первым делом утвердить дух  старого общества. Вот что я имею в виду, когда говорю о воссоздании Америки. И так оно должно быть, пока над нами висит прямая угроза человека, которого мы называем Противником.
— Валяй дальше.
— Ладно. Следующий пункт повестки — мы должны создать правительство наподобие городской управы в Новой Англии. Абсолютная демократия. Пока нас относительно мало, это будет работать отлично. Только вместо правления выборных у нас будет правление семи… ну, скажем, представителей. Правление представителей Свободной Зоны. Как звучит?
— Звучит неплохо.
— Я тоже так думаю. И мы проследим, чтобы выбрали тех самых, кто составит временный организационный комитет. Все прокрутим быстро и соберем голоса, пока никто не успел пропихнуть каких-то своих дружков. Надо сначала подбить людей, чтобы они включили нас в список, а потом и утвердили. Голосовать; пройдет как по маслу.
— Вот это здорово! — восхищенно присвистнул Стю.
— Еще бы, — мрачно сказал Глен. — Если хочешь укоротить демократический процесс, позови социолога.
— Что дальше?
— Это примут на ура. Пункт будет гласить: «Матушке Абагейл дается абсолютное право накладывать вето на любое решение, принятое правлением».
— Господи Иисусе! А она согласится на это?
— Думаю, да. По вряд ли она сумеет когда-нибудь воспользоваться своим правом вето, во всяком случае, в тех обстоятельствах, которые я предвижу. Просто у нас здесь не будет работоспособного правительства, если мы не назначим ее официальной главой. Она — то, что объединяет нас всех. Мы все испытали нечто сверхъестественное, и это нечто сосредоточено вокруг нее. И еще у нее есть… что-то вроде ауры. Все пользуются одним и тем же набором прилагательных, когда говорят о ней: хорошая, добрая, старая, умная, мудрая, прекрасная. Людям снился один сон, пугающий их до чертиков, и другой — дающий чувство покоя и безопасности. Они любят и верят источнику хорошего сна все больше из-за пугающего их плохого. И мы можем ясно дать ей понять, что она — наш вождь лишь формально. Думаю, ее это устроит. Она старая, она устала…
Стю покачал головой.
— Она старая и усталая, но она рассматривает всю эту проблему с темным человеком как крестовый поход. И она тут не одинока, Глен. Ты это знаешь.
— Ты полагаешь, она может решить, что сама будет делить пирог?
— Может, это и не так уж плохо, — заметил Стю. — В конце концов, нам снилась она,  а не правление представителей.
Глен помотал головой.
— Нет, со снами там или без, я не могу согласиться с мыслью о том, что мы все — пешки в какой-то постапокалипсической схватке добра и зла. Черт возьми, этого же просто не может быть! Это… иррационально!
— Ну давай не будем углубляться в это сейчас, — пожал плечами Стю. — Я считаю, твоя идея дать ей право вето неплоха. По сути дела, я не думаю, что это зайдет так далеко. Мы должны дать ей власть не только отвергать, но и предлагать.
— Но только не абсолютную власть над списком кандидатов, — твердо сказал Глен.
— Нет, все ее идеи и предложения должны будут утверждаться правлением представителей, — сказал Стю, а потом смущенно добавил: — Но мы можем оказаться марионетками при ней, а не наоборот.
Последовала долгая пауза. Глен задумался, опустив голову и уткнув лоб в ладони. Наконец он произнес:
— Да, ты прав. Она не может быть просто ширмой… по крайней мере мы должны учитывать возможность того, что у нее могут появиться собственные идеи. И вот тут, мистер Восточный Техас, я прячу свой туманный хрустальный шарик. Поскольку таких, как она, социологи называют «иным направляемыми».
— А кто этот иной?
— Бог? Тор? Аллах? Какая разница! Главное, это означает, что все, что она скажет, вовсе не обязательно будет продиктовано нуждами этого общества и его возможностями. Она будет прислушиваться к какому-то иному голосу. Как Жанна д’Арк. Ты заставил меня понять, что мы можем своими руками завести здесь механизм теократии.
— Тео… чего?
— Власти Бога… — усмехнулся Глен, но голос его прозвучал невесело. — Когда ты был мальчишкой, Стю, тебе никогда не снилось, что ты можешь вырасти в одного из семи главных пророков при стовосьмилетней негритянке из Небраски?
Стю молча вытаращился на него. Потом спросил:
— Там не осталось еще вина?
— Кончилось.
— Черт.
— Да, — сказал Глен. Они молча взглянули друг на друга и неожиданно расхохотались.

Это, без сомнения, был самый чудесный дом, в котором Матушка Абагейл когда-либо жила, и застекленная веранда, где она сидела, навеяла на нее воспоминания о странствующем торговце, появившемся в Хемингфорде в 1936 или 1937 году. О да, он оказался самым сладкоречивым парнем, какого она только встречала в жизни; он мог заставить птичек слететь к нему прямо с веток деревьев. Она спросила этого молодого человека по имени мистер Дональд Кинг, какое дело привело его к Абби Фримантл, и он ответил: «Мое дело, мэм, это удовольствие. Ваше  удовольствие. Вы любите читать? Слушать радио? Или, может, просто ставить свои старые усталые пятки на подушечку для ног и слушать этот мир — как он катится по бескрайней долине Вселенной?»
Она созналась, что обожает все эти занятия, но не призналась в том, что месяц назад продала радиолу, чтобы заплатить за девяносто стогов сена.
— Так вот, все это я продаю, — объявил ей бродячий торговец, — причем сосредоточено все это в одном-единственном предмете. Со всем прилагающимся комплектом его можно назвать пылесосом «Электролюкс», но на самом деле это — свободное время. Вы включаете его и открываете для себя новые возможности для отдыха и расслабления. А платить взносы — почти такое же несложное дело, каким станет ваша работа по дому.
Тогда был самый разгар Депрессии, она не могла наскрести даже двадцати центов на ленты для волос в подарок внучкам на день рождения, не говоря уже об этом «Электролюксе». Но, Боже, как же сладко говорил тот мистер Дональд Кинг из Перу, штат Индиана! О да! Она никогда больше не встречала его, но так и не забыла его имени. Она готова была поручиться, что, отправившись дальше, он разбил-таки сердце какой-нибудь белой леди. У нее же не было пылесоса вплоть до окончания войны с нацистами, когда, казалось, все вдруг смогли позволить себе все, что хотели, и даже у бедного белого мусорщика в заднем сарае был припрятан «Меркурий».
Теперь в этом доме, который, как сказал ей Ник, располагался в районе Мейплтон-Хилл городка Боулдера (Матушка Абагейл могла ручаться, что не многие черные жили здесь  до убийственной чумы), были все установки, о которых она только знала, а также некоторые такие, о каких она и не слыхивала. Посудомоечная машина. Два  пылесоса — один исключительно для верхней части помещении. Фильтр воды в раковине. Микроволновая печь. Стиральная машина с сушкой. В кухне был еще прибор, похожий на обыкновенную стальную коробку, и друг Ника, Ральф Брентнер, объяснил ей, что это «мусоропресс», куда можешь запихнуть около ста фунтов помоев и получить обратно маленький брикет мусора размером со скамеечку для ног. Чудесам не было конца.
Но если поразмыслить, то для некоторых он все же наступал.
Сидя в качалке на веранде, она нет-нет да поглядывала на электрическую розетку в стене. Наверное, ребята выходили сюда летом, чтобы послушать радио или даже поглядеть на бейсбольный матч по этому маленькому круглому телевизору. Не было ничего более распространенного по всей стране, чем такие небольшие тарелочки на стенах с прорезями в них. Они были даже у нее в сарае, в Хемингфорде. Об этих тарелочках совсем не думаешь… если только они не перестают работать — вот тогда понимаешь, как чертовски много в жизни человека зависит от них. Все свободное время, все удовольствие, о котором когда-то разливался соловьем Дон Кинг… Это выходит из розеток, установленных в стене. А без их могущества ты можешь свободно класть на все эти приборы вроде микроволновой печи и «мусоропресса» свои шляпы и пальто.
Еще бы! Ее собственный маленький домик был куда лучше, чем этот, оборудован для встречи с внезапной смертью маленьких розеток. Воду здесь кто-то должен был таскать ей аж от боулдерского ручья, да еще ее приходилось кипятить для пущей надежности. Дома же у нее был свой собственный ручной насос. Сюда Нику и Ральфу пришлось привезти противный агрегат под названием «Порт-О-Сан»; они поставили его на заднем дворе. Дома у нее было свое собственное отхожее место. Ни секунды не сомневаясь, она отдала бы здешний модный моечно-сушильный агрегат за свое старое корыто — она попросила Ника достать ей новое, а Брэд Китчнер раздобыл для нее где-то стиральную доску и немного старого доброго щелочного мыла. Они, наверное, думали, что это ее старческие причуды — самой стирать белье (да еще в таком количестве), но чистота идет сразу вслед за верой: она никогда в жизни не отдавала никуда стирать свое белье, не собиралась делать это и теперь. Как и у всех пожилых людей, у нее тоже случались свои маленькие неприятности, но до тех пор, пока она в состоянии сама постирать себе, эти неприятности никого не касались, кроме нее самой.
Они, конечно, восстановят энергоснабжение. Это была одна из тех вещей, которые Господь показал ей в ее снах. Она знала многое из того, что случится здесь, частично из снов, частично из собственного здравого смысла. Эти два источника слишком переплелись, чтобы разделять их.
Скоро все эти люди прекратят носиться вокруг, как курицы с отрубленными головами, и начнут собираться в одну группу. Она не была социологом вроде этого Глена Бейтмана (постоянно глазевшего на нее, как букмекер на фальшивый червонец), но знала, что людей всегда через какое-то время тянет в одну группу. Проклятие и благословение человеческой расы — ее общительность. Ну да, если шестеро людей во время наводнения очутятся на плывущей по Миссисипи крыше церкви, они затеют игру в бинго, как только крыша уткнется в прибрежный песок.
Первым делом они захотят создать какое-то правительство, возможно, сгруппированное вокруг нее. Она, конечно, не только не захочет, но и не сможет допустить последнего — это шло бы вразрез с Божьей волей. Пускай они занимаются всем, что относится к земному. Восстановить энергию? Отлично. Первым делом она испробует этот «мусоропресс». Пусть починят газ, чтобы они не отморозили этой зимой свои задницы. Пускай они тешатся своими решениями и строят свои планы — все это чудесно. Она не станет совать свой нос в эту область. Она только настоит на том, чтобы Ник участвовал в принятии решений и, быть может, Ральф. Техасец, кажется, тоже ничего — когда его мозгам что-то не под силу, он понимает, что надо заткнуться. Похоже, они могут иметь виды и на этого толстого мальчишку, этого Гарольда, и она не станет их удерживать, хотя он ей не нравился. Гарольд действовал ей на нервы. Он постоянно улыбался, но улыбка никогда не касалась его глаз. Был вежлив, говорил правильные вещи, но глаза его были похожи на два торчащих из земли холодных кремня.
Ей казалось, что у Гарольда была какая-то тайна. Какая-то скверно пахнувшая, поганая штуковина, завернутая в вонючую тряпку, в самой середине его сердца. Она понятия не имела, что это могло быть; и раз Господь не дал ей видеть этого, значит, это не должно было повлиять на Его план относительно этого поселения. Тем не менее она горевала, думая, что толстый мальчишка может войти в их высший совет… но она не станет ничего говорить.
Ее роль, довольно благодушно думала она, сидя в своей качалке, ее роль в их советах и намерениях касается только темного человека.
У него нет имени, хотя ему нравится называть себя Флагг… по крайней мере пока. И там, по ту сторону гор, его работа уже идет полным ходом. Она не знала его планов; они были точно так же скрыты от нее, как и любые тайны сердца этого толстого парня, Гарольда. Но ей не нужно было знать подробностей. Его цель была простая и ясная: уничтожить их всех.
Ее понимание Флагга было по-житейски удивительно глубоким. Все люди, попадавшие в Свободную Зону, приходили повидать ее здесь, и она принимала их, хотя иногда и уставала от них… И все они жаждали рассказать ей, что им снилась она и снился он.  Они смертельно боялись его, и она поддакивала, и успокаивала, и утешала их, как могла, но про себя думала, что большинство из них не узнали бы Флагга, повстречай они его на улице… Если бы он сам не захотел  быть узнанным. Они могли чувствовать его — холодную дрожь вроде той, что возникает, когда тело покрывается мурашками, неожиданный жар, словно скачок температуры, или короткую вспышку острой боли, сверлящей уши и виски. Но все эти люди напрасно полагали, что у него две головы, шесть глаз или большие оленьи рога, торчащие из висков. А он скорее всего не слишком отличался от человека, который раньше мог разносить по домам молоко или почту.
Она полагала, что за сознательным злом скрывалась неосознанная чернота. Земных детей тьмы отличало то, что они не могли созидать вещи, а только разрушали их. Господь Создатель сотворил человека по образу и подобию своему, и это означало, что каждый человек, обитавший на свете Божьем, тоже был своего рода создателем, личностью, обуреваемой желанием протянуть руку и придать миру какую-то рациональную форму. Черный человек хотел — и мог — лишь разрушать. Антихрист? С тем же успехом можно сказать — антисоздатель.
Конечно, у него будут свои последователи, и это отнюдь не ново. Он лжец, и отец его был Отцом Лжи. Он станет для них большой неоновой вывеской в небе, приковывающей их взор искрящимися фейерверками. Они, эти разрушители-подмастерья, не сумеют заметить, что, как и неоновая вывеска, он снова и снова будет повторять лишь одни и те же простые узоры. Они не сумеют понять, что если выпустить из сложного переплетения трубок газ, который создает эти красивые узоры, он бесшумно улетучится и растворится, не оставив после себя ни вкуса, ни запаха.
Некоторые додумаются до этого со временем сами — его королевство никогда не станет обителью покоя. Охранные вышки и колючая проволока на границах его земли будут служить преградой как для рвущихся внутрь, так и для стремящихся наружу.
Победит ли он?
Она не была уверена в его поражении. Она знала, что ему должно быть так же известно о ней, как и ей о нем, и ничто не доставит ему большего удовольствия, чем увидеть ее сморщенное черное тельце висящим в вышине, на кресте из телеграфных столбов, и кормящим ворон. Она знача, что некоторым из пришедших сюда снились, как и ей, распятья, но очень немногим. Она полагала, что лишь тем, кто рассказал ей об этом, и никому больше. Но все это не отвечало на вопрос: победит ли он?
Этого знать ей тоже было не дано. Господь действовал осторожно и теми способами, которые нравились Ему. Ему нравилось, чтобы чада Израилевы мучились и страдали долгие поколения под игом Египта. Ему нравилось отправить Иосифа в рабство, где с его спины сорвали чудесный разноцветный плащ. Ему нравилось дать саранче ринуться на урожаи Иова, и ему нравилось позволять, чтоб Его Сына подвесили на деревяшке с издевательской надписью, начертанной над Его головой.
Бог был игроком — если бы Он был смертным, Он чувствовал бы себя уверенно, склонившись над шахматной доской на крыльце главного магазина папаши Манна в Хемингфорде. Он играл красными против черных и белыми против черных. Она полагала, что для Него игра всегда стоит свеч: игра и есть свечи. Он победит, когда придет Его время. Но не обязательно в этом году или в следующем тысячелетии… И она не стала бы преувеличивать ловкость и изворотливость темного человека. Если он был газом в неоновой трубке, то она — крошечной крупинкой темной пыли, выброшенной из огромной облакообразной формы, повисшей над высохшей землей. Всего лишь еще одним рядовым солдатом — намного старше призывного возраста, вот уж воистину правда! — на службе Господа.
— Да пребудет воля Твоя, — сказала она и полезла в карман передника за пакетиком земляных орешков. Ее последний врач, доктор Стантон, велел ей исключить соленую пищу, но что он понимал? Она пережила обоих докторов, следивших за ее здоровьем с тех пор, как ей минуло восемьдесят шесть, и она прекрасно может съесть несколько орешков, если ей хочется. Они здорово натирали ей десны, но — Боже! — какая же вкуснятина!
Стоило ей тихонько зачавкать, как на дорожке у дома показался Ральф Брентнер в своей шляпе с пером, сдвинутой на затылок. Постучавшись в дверь, ведущую на веранду, он снял шляпу.
— Вы не спите, Матушка?
— Какое там, — пробормотала она с набитым орешками ртом. — Входи, Ральф, я не жую эти орехи, я перемалываю их деснами до упора.
Ральф засмеялся и вошел на веранду.
— Там, у ворот, несколько ребят хотели бы поприветствовать вас, если вы не слишком устали. Они приехали всего час назад. Неплохая команда, я бы сказал. За старшего у них один из этих длинноволосых, но он вроде парень ничего. Звать Андервуд.
— Что ж, отлично. Приведи их сюда, Ральф, — сказала она.
— Ладно. — Он повернулся, чтобы уйти.
— Где Ник? — окликнула она его. — Что-то я не видела его ни вчера, ни сегодня. Ему дома не сидится?
— Он возится с резервуаром, — сказал Ральф. — Вместе с этим электриком, Брэдом Китчнером. Осматривают электростанцию. — Ральф потер нос. — Я тоже утром был там. Похоже, всем этим начальникам нужен по меньшей мере хоть один индеец, чтобы было кем командовать.
Матушка Абагейл издала смешок. Ей действительно  нравился Ральф. Он был простодушен, но не глуп. Он чувствовал, как вещи должны работать. Ее ничуть не удивляло, что именно он наладил то, что теперь все называли Радио Свободной Зоны. Он был из тех парней, которые не побоятся залить эпоксидкой развалившийся аккумулятор своего трактора, и если эпоксидка сделает свое дело, что ж, он просто снимет свою бесформенную шляпу, почешет лысеющую голову и ухмыльнется ухмылкой одиннадцатилетнего мальчишки, закончившего всю работу по дому и закинувшего себе на плечо любимую удочку. Такого хорошо иметь поблизости, когда что-то не ладится. Люди подобного сорта всегда, в конечном счёте приносят облегчение, когда для всех остальных наступают крутые времена. Он мог бы поставить нужный клапан на ваш велосипедный насос, если тот не подходил ни к каким шинам, кроме велосипедных, и он понял бы, отчего ваша печка издает таком смешной жужжащий звук, едва взглянув на нее. Но когда ему приходилось иметь дело с жестким распорядком и расписанием на заводе или фирме, он каким-то образом всегда ухитрялся позже приходить, раньше уходить, и очень скоро ему указывали на дверь. Он знал, что можно удобрять кукурузу свиным дерьмом, если правильно смешать его, знал, как собирать огурцы, но никогда бы не сумел разобраться в сделке с арендой автомобиля и понять, каким образом дельцы ухитряются каждый раз обманывать его. Форма заявления о приеме на работу, заполненная Ральфом Брентнером, выглядела бы так, словно ее вытащили из урны на Гамильтон-Бич… мятой, усеянной чернильными кляксами и масляными отпечатками пальцев, с обилием ошибок. Его послужной список напоминал судовой журнал побывавшего в кругосветном путешествии парового баркаса. Но когда сама ткань мироздания начинала ехать по швам, не кто-нибудь, а именно Ральф Брентнер не боялся сказать: «Давайте-ка плеснем туда немного эпоксидки и поглядим, не затянется ли она от этого».  И она затягивалась. В большинстве случаев.
— Ральф, ты хороший парень, тебе это известно? Правда хороший.
— Ну так и вы тоже, Матушка. Только не парень, конечно, но вы понимаете, о чем я. Кстати, этот малый, Редман, приходил, когда мы работали. Хотел поговорить с Ником, чтобы тот участвовал в каком-то там комитете.
— И что сказал Ник?
— А, он исписал несколько страниц. Но все сводилось к тому, что если, дескать, это хорошо для Матушки Абагейл, стало быть, и для меня тоже! Это верно?
— Ну что может такая старуха, как я, знать про такие вещи?
— Много чего, — серьезным и почти упрямым тоном сказал Ральф. — Вы — причина того, что мы здесь. Я думаю, мы сделаем все, что вы захотите.
— Что я хочу, так это продолжать жить свободно, как я всегда жила. Жить как американка. И я хочу иметь право сказать свое слово, когда придет время сказать его. Как и любая американка.
— Ну что ж, у вас будет все это.
— Остальные тоже так считают, Ральф?
— Еще бы.
— Тогда все нормально. — Она безмятежно качнулась. — Время всем группироваться. Люди болтаются как дерьмо в проруби. И большинство только и ждет, когда кто-нибудь скажет им, где встать и что делать.
— Так я могу начинать?
— Что начинать?
— Ну, Ник и Стю спрашивали меня, могу ли я отыскать печатный станок и наладить его, если они сумеют включить электричество. Я сказал, мне не нужно никакого электричества, я просто схожу в школу и отыщу самый большой ручной мимеограф, в какой только смогу запустить лапы. Они хотят отпечатать какие-то листовки… вроде афишек. — Он помотал головой. — Надо же! Семьсот штук. Да нас тут всего четыреста с небольшим.
— И еще девятнадцать у ворот, наверное, получат солнечный удар, пока мы с тобой тут точим лясы. Поди приведи их.
— Уже иду. — Ральф повернулся и пошел.
— И, Ральф?..
Он обернулся.
— Напечатай тыщу, — сказала она.

Они прошли через распахнутые Ральфом ворота, и она ощутила свой грех, тот, который считала матерью всех грехов. Отцом грехов было воровство; каждая из десяти заповедей сводилась к «не укради». Убийство было кражей жизни, прелюбодеяние — кражей жены, алчность — тайной, скрытой кражей, угнездившейся в самой глубине сердца, богохульство — кражей имени Господа, похищенного из Храма Божьего и отправленного бродить по улицам непотребной девкой. Она никогда не была воровкой, в худшем случае — так, по мелочам.
Матерью грехов была гордыня.
Гордыня была проявлением женского сатанинского начала в человеке, тайное зерно греха, всегда плодородное. Гордыня не пускала Моисея в Ханаан, где виноградные гроздья были такими большими, что людям приходилось таскать их на заплечных ремнях. «Кто извлек воду из камня, когда нас мучила жажда?»  — спросили сыны Израилевы, и Моисей ответил; «Я извлек». 
Она всегда была гордой женщиной. Гордилась полом, который мыла на четвереньках (но кто создал руки, колени и саму воду, которой она мыла его?), гордилась тем, что все ее дети удались на славу — никто не сидел в тюрьме, никто не пристрастился к «травке» или к бутылке, никто не пошел по дурной дорожке, но матери детей были дочерьми Господа. Она гордилась своей жизнью, но не она создала эту жизнь. Гордыня была проклятием заблудшего, и, как у всякой женщины, у гордыни были свои уловки. И в свои сто с лишним лет она еще не изучила всех ее хитростей и не научилась противостоять ее очарованию.
И когда они проходили через ворота, она подумала: «Это на меня они пришли взглянуть, это меня они хотят видеть».  И следом за этой греховной мыслью потекли, закружились в ее голове богохульные сравнения: они идут один за другим, словно к святому причастию. Шествие возглавлял молодой вожак, глаза которого были все время опущены, рядом с ним шла светловолосая женщина, за ним — маленький мальчик с темноглазой женщиной, чьи черные волосы пронизывали седые пряди. За ними гуськом — остальные.
Молодой человек поднялся по ступенькам крыльца, но его спутница остановилась у подножия. Волосы у него были длинными, как и сказал Ральф, но чистыми. Золотисто-рыжая борода уже заметно отросла. На его волевом лице угадывались недавно появившиеся морщинки усталости вокруг рта и на лбу.
— Вы действительно настоящая, — тихо сказал он.
— Ну я всегда так думала, — ответила она. — Я — Абагейл Фримантл, но большинство ребят здесь зовут меня просто Матушкой Абагейл. Добро пожаловать к нам.
— Спасибо, — с трудом выдавил он, и она увидела, что он борется со слезами. — Я… мы рады, что пришли. Меня зовут Ларри Андервуд.
Она протянула руку, и он пожал ее несмело, с благоговением, словно думал, что в ней горит огонь, который опалит его. И она снова ощутила прилив гордыни, заставивший ее сухую спину и шею принять подобие горделивой осанки.
— Вы… снились мне, — робко сказал он.
Она кивнула и улыбнулась, и он неловко повернулся, чуть не споткнувшись. Сгорбив плечи, он спустился по ступенькам. Он разогнется, подумала она. Теперь, добравшись сюда, он почувствует, что ему уже не нужно тащить тяжесть всего света на своих плечах. Тому, кто сомневается в себе, не надо брать на себя слишком много на долгий срок, пока он не созреет, а этот парень, Ларри Андервуд, был еще немного зелен и готов согнуться. Но он понравился ей.
Его спутница, прелестная маленькая куколка с фиалковыми глазками, подошла следующей. Она взглянула на Матушку Абагейл очень смело, но не заносчиво.
— Я — Люси Суонн. Очень рада познакомиться с вами. — И хотя на ней были брюки, она сделала легкий реверанс.
— Я рада, что ты пришла, Люси.
— Ничего, если я спрошу… ну… — Теперь она опустила глаза и жутко покраснела.
— Сто восемь по последним подсчетам, — мягко сказала Матушка Абагейл. — Иногда кажется, что все сто шестнадцать.
— Вы мне снились, — сказала Люси и ретировалась в некотором смущении.
Следующими подошли женщина с темными глазами и мальчик. Женщина окинула ее мрачным, немигающим взглядом; на лице мальчика был написан искренний интерес. С мальчиком все было в порядке. Но что-то в темноглазой женщине заставило ее ощутить могильный холод. «Он здесь,  — подумала она. — Он пришел в обличье этой женщины… чтобы взглянуть, он принимает другие обличья… волка… вороны… змеи» .
Она не была лишена страха за себя, и на одно мгновение ей показалось, что эта странная женщина с белизной в волосах почти небрежно протянет руки и ухватит ее за шею. В то мгновение, пока длилось это чувство, Матушка Абагейл ясно увидела, как лицо женщины исчезло, и она заглянула в дыру во времени и пространстве, дыру, откуда на нее уставились два глаза, темных и проклятых, в которых застыли потерянность, мука и отчаяние.
Но это была обыкновенная женщина, а не он.  Темный человек никогда бы не посмел прийти к ней сюда, даже в чужом обличье. Это была просто женщина, кстати, очень красивая, с выразительным, чувственным лицом, одной рукой обнимавшая мальчика за плечи. Ей просто что-то почудилось на мгновение. Только и всего.
Надин Кросс в это мгновение охватило смятение. С ней все было в порядке, когда они прошли за ворота. Все было нормально, пока Ларри не начал разговаривать со старой женщиной, а потом… Почти обморочное чувство ужаса и отвращения накатило на нее. Старуха могла… могла что?
«Могла видеть». 
Да. Она боялась, что старуха могла заглянуть внутрь нее, туда, где тьма уже пустила свои корни и начала расти. Боялась, что старуха встанет со своей качалки на веранде, разоблачит ее и потребует, чтобы она оставила Джо и шла к тем (к нему),  кому была предназначена.
Они обе, каждая со своим темным страхом, смотрели друг на друга. Они изучали друг друга. Это длилось всего мгновение, но им двоим оно показалось очень долгим.
«Он в ней — сын Сатаны», —  подумала Абби Фримантл.
«Вся их сила находится здесь,  — в свою очередь, подумала Надин. — Она — все, что у них есть, хотя они могут считать иначе». 
Джо рядом с ней забеспокоился и принялся дергать ее за руку.
— Привет, — сказала она тонким мертвым голосом. — Я — Надин Кросс.
— Я знаю, кто ты, — сказала старуха.
Слова повисли в воздухе, неожиданно оборвав гул других голосов. Люди обернулись с удивлением, желая посмотреть, не случилось ли чего.
— Правда? — тихо спросила Надин. Вдруг ей показалось, что Джо — ее защита, причем единственная.
Она медленно выдвинула мальчика вперед как заложника. Странные, цвета морской воды глаза Джо поднялись на Матушку Абагейл.
— Это Джо, — сказана Надин. — Вы и его знаете?
Глаза Матушки Абагейл не отрывались от глаз женщины, называвшей себя Надин Кросс, но блестящие капельки пота выступили у нее на шее.
— Я думаю, его не зовут Джо, как и меня — Кассандрой, — сказала она. — И я не думаю, что ты его мать. — Она перевела взгляд на мальчика, испытав что-то вроде облегчения, но не в силах подавить странное ощущение, что женщина каким-то образом выиграла — будто, поставив маленького мальчишку между ними, она воспользовалась им, чтобы удержать Абагейл от исполнения своего долга, каким бы он ни был… Ах, но все случилось так неожиданно, и она совсем не была готова к этому!
— Как тебя зовут, малец? — спросила она мальчика.
Мальчишка напрягся так, словно кость застряла у него в горле.
— Он не скажет вам, — вмешалась Надин и положила руку мальчику на плечо. — Он не может сказать. Я думаю, он не пом…
Джо стряхнул руку, и, кажется, это сломало преграду.
— Лео!  — выпалил он с неожиданной силой и четкостью. — Лео Рокуэй — это я! Я — Лео! — И он прыгнул в объятия Матушки Абагейл, весело хохоча. Это повлекло за собой радостный смех и аплодисменты толпы возле крыльца. Надин оказалась совершенно забытой, и снова Абби почувствовала, как некий ясный фокус, некий жизненно важный шанс исчез.
— Джо, — позвала Надин. Ее лицо снова отдалилось. Она обрела контроль над собой.
Мальчик слегка отодвинулся от Матушки Абагейл и взглянул на нее.
— Пойдем, — сказала Надин, немигающим взглядом уставившись на Абби и обращаясь не к мальчику, а прямо к ней. — Она старая. Ты сделаешь ей больно. Она очень старая и… не очень сильная.
— Ну, я полагаю, у меня хватит сил, чтобы немного приласкать такого паренька, — сказала Матушка Абагейл, но собственный голос показался ей каким-то странно неуверенным. — Похоже, у него был трудный путь.
— Да, он устал. И, судя по вашему виду, вы тоже. Пошли, Джо.
— Я люблю ее, — сказал мальчик, не двинувшись с места.
Казалось, Надин вздрогнула при этом. Ее голос стал резче:
— Пошли, Джо!
«Это не мое имя! Лео! Лео! Так меня зовут!» 
Маленькая кучка новоприбывших снова затихла, понимая, что произошло нечто неожиданное, но не зная, что именно.
Две женщины снова скрестили взгляды, как шпаги.
«Я знаю, кто ты»,  — говорили глаза Абби.
«Да,  — отвечали глаза Надин. — И я знаю тебя». 
Но на сей раз первой опустила взгляд Надин.
— Ладно, — сказала она. — Пусть будет Лео или как ты захочешь. Только пойдем, пока ты не утомил ее еще больше.
Он покинул объятия Матушки Абагейл, но неохотно.
— Приходи повидать меня, когда только пожелаешь, — сказала Абби, но не подняла глаз и не включила в это приглашение Надин.
— Ладно, — ответил мальчик и послал ей воздушный поцелуй. Лицо Надин словно окаменело. Она не проронила ни слова, и когда они спускались по ступенькам крыльца, ее рука, лежавшая на плече Лео, казалось, скорее опутывала его цепью и тянула прочь, чем давала утешение. Матушка Абагейл следила за их уходом, понимая, что снова теряет фокус. Когда лицо женщины исчезло из виду, ее способность ясновидения стала тускнеть. Она начала сомневаться в своих ощущениях. То была просто еще одна женщина, ну конечно… разве нет?
Молодой человек, Андервуд, стоял у подножия лестницы с лицом, мрачным как грозовая туча.
— Почему ты была такой? — спросил он темноглазую женщину, и хотя он понизил голос, Матушка Абагейл прекрасно расслышала его слова.
Женщина не обратила на них внимания. Она прошла мимо него, не проронив ни слова. Мальчик взглянул на Андервуда умоляюще, но женщина была главной, во всяком случае, пока, и мальчик позволил ей увести себя, увести прочь.
Воцарилась тишина, и неожиданно она почувствовала свою неспособность заполнить эту тишину, хотя ее надо было заполнить… или нет?
Разве это не ее предназначение  — заполнять тишину?
И голос тихо спросил ее: «Разве? А разве это твое предназначение? Женщина, разве за этим Господь привел тебя сюда? Чтобы быть Официальным Встречающим у ворот Свободной Зоны?» 
«Я не в состоянии думать,  — запротестовала она. — Эта женщина была права: я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО устала». 
«Он приходит в разных обличьях,  — настаивал тихий внутренний голос. — Волка, вороны, змеи… женщины». 
Что это означало? Что произошло здесь? Что, во имя Господа?
«Я самодовольно восседала здесь и ждала, когда ко мне придут на поклон — да-да, именно это я и делала, какой смысл отрицать, — и пришла эта женщина, и что-то случилось, и это что-то теперь ускользает от меня. Но что-то было с этой женщиной… так ведь? Ты уверена? Уверена?» 
Тишина продолжалась, и в этой тишине они все, казалось, смотрели на нее и ждали, что она покажет себя. А она этого не делала. Женщина и мальчик исчезли из виду, они ушли, словно были истинными верующими, а она — жалким созданием, и они сразу увидели ее всю насквозь.
«Ох, но я же стара! Это нечестно!» 
И вслед за этим раздался другой голос, низкий, тихий и разумный, — голос, принадлежавший не ей: «Не так стара, чтобы не знать, что эта женщина…» 
Теперь к ней неуверенно и робко приближался другой мужчина.
— Здрассте, Матушка Абагейл, — сказал он. — Меня зовут Зеллман. Марк Зеллман. Из Лоувилла, штат Нью-Йорк. Вы снились мне.
И она неожиданно очутилась перед выбором, лишь на мгновение ясно обозначившимся в ее усталом мозгу. Она может принять приветствия этого мужчины, поболтать с ним немного, чтобы он успокоился и почувствовал себя свободно (но не слишком свободно — этого она не очень хотела), а потом перейти к следующему, и еще к одному, и еще, принимая их поклоны, словно пальмовые ветви, или… Она может отвернуться от него и от остальных, может ринуться, ведомая своей мыслью, в самую глубину самой себя в поисках того, что Господь предначертал ей познать.
«Эта женщина… она…» 
«…что?» 
А разве это имеет значение? Эта женщина уже ушла.
— Мой внучатый племянник одно время жил в штате Нью-Йорк, — беззаботно сказала она Марку Зеллману. — В городке под названием Раузиз-Пойнт. Он находился прямо за Вермонтом на озере Шамплейн. Наверное, никогда не слыхали про него, а?
Марк Зеллман заявил, что, конечно же, слыхал; кто же в штате Нью-Йорк не знает этого городка. Бывал ли он сам там когда-нибудь? Нет, никогда. Всегда собирался, но так и не довелось. К сожалению.
— Судя по тому, что писал мне оттуда Ронни, вы не много потеряли, — сказала она, и Зеллман пошел прочь, весь сияя.
Стали подходить другие, чтобы отдать дань уважения, как все новоприбывшие делали до них и будут делать после них в грядущие дни и недели. Подросток по имени Тони Донахью. Парень по имени Джек Джексон, раньше работавший автомобильным механиком. Старик Ричард Фаррис, которого все звали Судьей; он проницательно посмотрел на нее и чуть не заставил снова ощутить неловкость. Дик Воллман. Сэнди Дюшьен — красивое имя, хотя и французское. Гарри Данбартон, еще три месяца назад торговавший очками, чтобы заработать себе на жизнь. Андреа Терминелло. Смит. Реннетт. И многие другие. Она говорила с ними со всеми, кивала, улыбалась и успокаивала их, но то удовольствие, которое чувствовала в прежние дни, сегодня пропало, и она ощущала лишь боль в запястьях, пальцах и коленях плюс ее тяготила догадка о том, что ей нужно поскорее пойти воспользоваться «Порт-О-Саном», а не то она намочит свое платье.
На фоне всего этого все больше притуплялось ее подозрение (оно исчезнет совсем с наступлением ночи), что она упустила нечто очень важное и позже может горько раскаяться в этом.

Ему лучше думалось, когда он писал, поэтому он записывал подряд все, что могло оказаться важным, пользуясь двумя шариковыми ручками — синей и черной. Ник Андрос сидел в кабинете дома на Бейзлайн-Драйв, в котором жил с Ральфом Брентнером и подругой Ральфа, Элизой. Уже почти стемнело. Домик был просто прелесть. Он расположился у подножия горы Флагстафф, но немного повыше основной части городка Боулдера, так что из широкого окна гостиной открывался, подобно гигантской игральной доске, весь ландшафт муниципальной собственности с улицами и дорогами. Снаружи оконное стекло было зеркальным, что позволяло обитателям дома прекрасно видеть все происходившее на улице и мешало случайным прохожим заглядывать внутрь. Ник полагал, что дом стоил где-то 450–500 тысяч долларов, а владелец с семьей таинственно исчезли.
На своем долгом пути из Шойо в Боулдер, сначала в одиночку, а потом с Томом Калленом и остальными, он проходил через десятки маленьких и больших городов, и все они походили на скверно пахнувшие склепы. Боулдер вроде ничем не отличался от них… хотя все же отличался.
Здесь были трупы, да, тысячи трупов, и с ними что-то нужно было сделать до того, как закончатся теплые сухие деньки и начнутся осенние дожди, влекущие за собой быстрое разложение и всевозможную заразу… Но трупов было сравнительно немного. Ник раздумывал, заметил ли это кто-нибудь, кроме него и Стю Редмана… Может быть, Лодер. Лодер замечает почти все.
На каждый жилой дом или общественное здание, усеянное трупами, приходилось с десяток абсолютно пустых. На каком-то этапе во время последнего всплеска чумы большинство жителей Боулдера, больных или здоровых, покинули город. Почему? Ну, на его взгляд, это было не столь уж важно, и, наверное, они так никогда и не узнают причину. Оставался лишь удивительный факт: Матушка Абагейл каким-то невидимым взором ухитрилась отыскать и привести их, возможно, в единственный городок в Соединенных Штатах, почти очищенный от жертв чумы. Этого было достаточно, чтобы даже такой агностик, как он, поразился тому, откуда она черпала свое удивительное знание.
Ник выбрал себе три комнаты в цокольном этаже дома; комнаты были чудесные, обставленные мебелью из некрашеной сосны. Никакие уговоры Ральфа не заставили его расширить свое жилище — Ник и так чувствовал себя непрошеным гостем для этой пары, но они ему нравились… и до своего путешествия из Шойо в Хемингфорд он даже не сознавал, как сильно ему не хватает людей. Он пока еще так и не удовлетворил эту потребность до конца.
И именно это место было самым прекрасным из всех, где Ник когда-либо жил. У него был собственный вход через заднюю дверь, и он держал свой десятискоростной велосипед под низким дверным навесом, где тот стоял, зарывшись колесами в кучу гниющих опавших листьев. Он начал собирать библиотеку, что всегда хотел сделать и никогда не мог позволить себе за все годы скитаний по стране. Раньше он очень любил читать (сейчас у него редко хватало времени на то, чтобы просто сесть и спокойно погрузиться в чтение), и некоторые книги на полках, в основном еще пустых, оказались старыми друзьями, большинство из них он брал когда-то в библиотеках за два цента в день; в последние несколько лет он никогда не жил подолгу в одном городке, чтобы обзавестись постоянным читательским билетом. Другие он еще не читал, но знал о них — они упоминались в тех, что выдавались за два цента. Сидя здесь со своими шариковыми ручками и бумагой, он держал одну из таких книг на столе, возле правой руки — «И поджег этот дом» Уильяма Стайрона. Он заложил страницу, на которой остановился, десятидолларовой бумажкой, найденной на улице. На улицах валялось полным-полно денег, ветер гонял их вдоль канав, и его все еще удивляло и поражало то, как много людей — и он сам в их числе — по-прежнему останавливалось, чтобы подобрать их. Но зачем? Книги теперь стали бесплатными. Идеи  тоже бесплатными. Порой эта мысль приводила его в восторг. А иногда пугала.
Листы, на которых он писал, были скреплены металлической спиралью. В этот блокнот он записывал все свои мысли: одна его половина была дневником, другая — списком приобретений. Он открыл в себе страсть к составлению списков и даже пришел к мысли, что один из его предков, должно быть, служил бухгалтером. Он обнаружил, что, когда разум чем-то расстроен, составление списков нередко успокаивает его.
Он вернулся к открытой чистой странице и начал рисовать замысловатые узоры на полях.
Ему казалось, что все вещи из прежней жизни, в которых они нуждались или которые просто хотели иметь, хранились в остановившейся электростанции в восточном Боулдере, как пыльные сокровища в темном шкафу. Неприятное чувство, похоже, одолевало тех, кто собрался в Боулдере, чувство, вышедшее из глубины почти на самую поверхность: они были похожи на горстку испуганных ребятишек, бродивших по заброшенному дому после наступления темноты. В каком-то смысле место выглядело как прогнивший город призраков. Возникало ощущение, что их пребывание здесь временное, что они тут ненадолго. Был среди них один человек, парень по фамилии Импенинг, который когда-то жил в Боулдере и работал охранником на заводе Ай-би-эм, расположенном на отрезке Боулдер-Лонгмонт. Импенинг, казалось, стремился всех взбудоражить. Он болтался без дела и рассказывал людям, что в 1984-м в Боулдере выпал снег толщиной полтора дюйма к 14 сентября и что к ноябрю здесь будет такой холод, что даже медные обезьянки на дверных ручках отморозят себе яйца. Ник хотел бы как можно быстрее положить конец таким разговорам. И не только потому, что, доведись Импенингу служить в армии, его давно бы разжаловали за подобную трескотню, это был пустой аргумент, если он вообще мог считаться аргументом. Главным было то, что слова Импенинга не имели бы никакой власти над людьми, если бы те могли переехать в дома, где горит свет, а радиаторы начинают излучать тепло сквозь решетки от одного нажатия пальцем на кнопку. Если этого не произойдет к наступлению первых холодов, Ник боялся, что люди просто начнут потихоньку убираться отсюда, и никакие на свете собрания, представители и ратификации не остановят их.
По словам Ральфа, на электростанции все обстояло не так уж плохо, по крайней мере с тем, что было на виду. Некоторые агрегаты выключил обслуживающий персонал, другие заглохли сами по себе. Два или три больших турбогенератора перегорели — возможно, в результате какого-то последнего скачка напряжения. Ральф сказал, что кое-где обмотку на некоторых уцелевших генераторах придется заменить, и полагал, что они с Брэдом Китчнером и командой из дюжины ребят сумеют справиться с этим. Гораздо более многочисленная команда требовалась для замены ярд за ярдом почерневшей и обгоревшей медной обмотки на вышедших из строя турбогенераторах. На денверских складах было полно медной проволоки; Ральф с Брэдом сами ездили туда на прошлой неделе и проверяли. Если будет достаточно помощников, они рассчитывали зажечь свет к Дню труда.
— И тогда мы закатим самую потрясную вечеринку, какую только видел этот городишко, — сказал Брэд.
Правопорядок. Вот что еще беспокоило его. Справится ли Стю Редман с такой задачей? Тот не хотел браться за эту работу, но Ник надеялся, что сумеет убедить Стю… а если коса найдет на камень, он может попросить дружка Стю, Глена, помочь ему. Что действительно угнетало его, так это воспоминания, все еще слишком свежие и болезненные, чтобы отмахнуться от них, об его собственном коротком и кошмарном пребывании в Шойо в качестве тюремщика. Умирающие Винс и Билли и скачущий по камере Майк Чилдресс, вопящий сорванным голосом: «Голодовка! Я объявляю голодовку!» 
У него все ныло внутри, когда он думал о том, что им могут понадобиться суды, тюрьмы и… может быть, даже палачи. Господи, здесь же люди Матушки Абагейл, а не темного человека! Впрочем, он полагал, что темный человек не станет утруждать себя такой рутиной, как суды и тюрьмы. Его наказания будут немедленными, действенными и тяжкими. Ему не понадобится пугать тюрьмой — достаточно будет трупов, висящих на крестах из телеграфных столбов вдоль I-15 и кормящих птиц.
Ник надеялся, что большинство нарушений будут несерьезными. Уже было несколько случаев пьянства и мелких беспорядков. Один парнишка, еще слишком молодой, чтобы водить машину, катался на тачке вверх и вниз по Бродвею и пугал людей. В конце концов он въехал в разбитый хлебный фургон и расшиб себе лоб — и, по мнению Ника, еще легко отделался. Люди, которые видели его в машине, понимали, что он слишком мал, чтобы садиться за руль, по ни один не почувствовал за собой права положить этому конец.
«Власть». «Организация».  Он написал эти слова в своем блокноте и обвел их двойным кружком. То, что они — люди Матушки Абагейл, не ограждает их от слабости, тупости и дурных компаний. Ник не знал, дети они Господа или нет, но, когда Моисей спустился с горы, тот, кто не поклонялся золотому тельцу, увлекался азартными играми, — это он знал. И они не должны закрывать глаза на вероятность того, что кого-то могут порезать за игрой в карты или пристрелить из-за женщины.
«Власть». «Организация».  Он еще раз обвел слова кружком, и теперь они стали похожи на пленников за тройным забором. Как хорошо они сочетались друг с другом… и как грустно звучали.

Вскоре после этого к нему зашел Ральф.
— К нам завтра прибывают еще ребята, Никки, — сказал он. — А послезавтра — целый парад. В той, второй партии больше тридцати.
Хорошо, —  написал Ник. — Ручаюсь, скоро у нас будет врач. Так гласит теория вероятностей. 
— Ага, — сказал Ральф. — Мы становимся настоящим городом.
Ник кивнул.
— Я тут поболтал с парнем, который привел сегодняшнюю группу. Его зовут Ларри Андервуд. Ушлый он малый, Ник. Острый как гвоздь.
Ник поднял брови и начертил в воздухе знак вопроса.
— Ну смотри, — сказал Ральф. Он знал, что означал знак вопроса у Ника: если можешь, дай больше информации. — Я думаю, он на шесть-семь лет старше тебя и, может, на восемь-девять младше этого Редмана, но он из тех ребят, про которых ты говорил, что их нужно отыскать побольше. Он задает верные вопросы.
??? 
— Во-первых: кто тут главный? — пояснил Ральф. — Во-вторых: что же дальше? В-третьих: кто за это отвечает?
Ник кивнул. Да, вопросы верные. Но хороший ли он человек? Ральф может оказаться прав. Но он может и ошибаться.
Я постараюсь встретиться с ним завтра и познакомиться, —  написал он на чистом листе бумаги.
— Ага, тебе стоит с ним потолковать. Он верно все сечет. — Ральф потоптался на месте. — И еще я немного поболтал с Матушкой Абагейл, пока к ней не пришел этот Андервуд со своими ребятами. Поговорил, как ты меня просил.
??? 
— Она говорит, нам надо… ну, нельзя мешкать. Надо браться за дело. Она говорит, люди болтаются тут как дерьмо в проруби и нужны парни, которые бы руководили ими и указывали, где встать им и что делать.
Ник откинулся на спинку стула и беззвучно расхохотался. Потом он написал: Я был уверен, что она так думает. Я поговорю завтра со Стю и с Гленом. Ты напечатал афишки? 
— Аа! Те самые! Черт, конечно! — воскликнул Ральф. — Я же полдня там проторчал. — И он вытащил и показал Нику один экземпляр. Все еще сильно пахнувшая чернилами мимеографа листовка была большой и броской. Графическое оформление Ральф придумал сам.

ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ!!!
ВЫДВИЖЕНИЕ И ВЫБОРЫ ПРАВЛЕНИЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ!
8.30 вечера, 18 августа, 1990.
МЕСТО:
открытая сцена в парке Каньон-Бульвар — если ЯСНО;
конференц-зал Шатокуа в парке Шатокуа — если ПАСМУРНО.
ВО ВРЕМЯ СОБРАНИЯ БУДУТ ПОДАВАТЬСЯ ОСВЕЖАЮЩИЕ НАПИТКИ.

Под этим размещались две простенькие карты улиц для новоприбывших и для тех, кто еще плохо знал Боулдер. Еще ниже довольно красивым шрифтом были отпечатаны имена, на которых Ник, Стю и Глен сошлись после короткой дискуссии сегодня утром:

ОРГАНИЗАЦИОННЫЙ КОМИТЕТ
Ник Андрос
Глен Бейтман
Ральф Брентнер
Ричард Эллис
Фрэн Голдсмит
Стюарт Редман
Сюзан Стерн.

Ник указал на строчку в афишке, касавшуюся освежающих напитков, и недоуменно поднял брови.
— Ах да… Ну, тут зашла Фрэнни и сказала, что мы скорее соберем всех, если чего-нибудь приготовим. Она со своей подружкой Патти Кроугер этим займутся. Печенье и минералка «За-Рекс». — Ральф скорчил гримасу. — Если мне придется выбирать между «За-Рексом» и бычьей мочой, я еще подумаю. Я тебе уступлю свою порцию, Никки.
Ник ухмыльнулся.
— Что мне не по душе, — уже серьезно продолжал Ральф, — так это то, что вы, ребята, засунули в комитет меня. Я знаю, что значит слово «комитет». Это значит: «Примите поздравления, вам теперь делать всю тяжелую работу». Что ж, это меня не колышет, я пахал как следует всю свою жизнь. Но у комитетчиков должны быть разные идеи, а вот с идеями у меня туговато.
Ник в блокноте быстренько нарисовал большой радиопередатчик, а на заднем плане — радиобашню с электрическими разрядами, разбегающимися во все стороны от ее верхушки.
— Да-а, но это совсем другое дело, — мрачно протянул Ральф.
Ты отлично справишься,  — написал Ник. — Поверь мне. 
— Как скажешь, Никки. Я постараюсь. И все-таки я думаю, у тебя выйдет лучше с этим парнем, Андервудом.
Ник покачал головой и похлопал Ральфа по плечу. Ральф пожелал ему спокойной ночи и отправился к себе наверх. Когда он ушел, Ник долго и задумчиво разглядывал афишку. Если Стю и Глен уже успели повидать копии — а они наверняка успели, — они знают, что он без их ведома вычеркнул имя Гарольда Лодера из списка членов организационного комитета. Он не знал, как они к этому отнесутся, но тот факт, что они до сих пор не появились у его дверей, возможно, был хорошим признаком. Они могут настоять, чтобы он отказался от каких-то своих кандидатов, и, если придется, он согласится на это, лишь бы держать Гарольда подальше от верхушки. В крайнем случае он может пожертвовать Ральфом. Ральфу и самому не очень хочется занимать такое положение, хотя у Ральфа, черт бы его побрал, есть огромная природная смекалка и почти бесценная способность обходить острые углы любой проблемы. Его стоит выбрать во временный комитет, да и, потом, Ник считал, что Стю и Глен насовали в список достаточно своих друзей. И коли он, Ник, хочет вычеркнуть Лодера, им придется проглотить это. Если они хотят гладко тащить телегу этого руководства, у них не должно быть никаких разногласий. «Скажи, ма, как этот парень ухитрился вытащить кролика из своей шляпы?» — «Сынок, я не уверена, но мне кажется, он мог  воспользоваться старым трюком: „Отвлеки их внимание печеньем и „За-Рексом““ — он обычно срабатывает».
Он вернулся к страничке в блокноте, на которой черкал, когда вошел Ральф, и уставился на слова, которые обвел не одним, а тремя кружками, словно для того, чтобы они не убежали. «Власть». «Организация».  Неожиданно он написал еще одно слово под ними — там как раз оставалось место. Теперь слова, обведенные тройным кружком, гласили: «Власть».  «Организация». «Политика». 
Но он постарался убрать Лодера со сцены не только из-за того, что чувствовал, как Стю и Глен Бейтман пытаются потеснить его. Конечно, он в определенной степени ощущал обиду. И было бы странно, если бы нет. В каком-то смысле они с Ральфом и Матушкой Абагейл основали  Свободную Зону Боулдера.
«Сейчас здесь сотни людей и еще тысячи — на пути сюда, если прав Бейтман, —  думал он, постукивая карандашом по трем обведенным словам. Чем дольше он смотрел на них, тем противнее они казались. — Но когда я, Ральф, Матушка, Том Каллен и все остальные из нашей группы приехали сюда, единственными живыми существами здесь были кошки и олени, которые пришли из парка подкормиться в садах возле домов и… даже в магазинах. Помнишь того, который ухитрился залезть в супермаркет на Тейбл-Меса, а потом никак не мог выбраться оттуда? Он обезумел, носясь по помещению, сшибая все на своем пути, падая и снова поднимаясь, чтобы опять метаться и крушить все подряд. 
Мы, конечно, тоже новички, мы не живем здесь еще и месяца, но мы были ПЕРВЫМИ! Поэтому маленькая обида есть, но не в этой обиде кроется причина того, что я хочу избавиться от Лодера. Я хочу избавиться от него, потому что я ему не доверяю. Он все время улыбается, но у него остается очевидное (улыбковидное?) несоответствие между ртом и глазами. Одно время между ним и Стю был какой-то напряг из-за Фрэнни, и все трое утверждают, что все позади, но я сомневаюсь, что это действительно так. Иногда я вижу, как Фрэнни смотрит на него, и ей явно не по себе. Она выглядит так, словно пытается вычислить, насколько это и впрямь „позади“. Он достаточно смышленый, по… ненадежный». 
Ник покачал головой. Это было еще не все. Он не один раз задавался вопросом, не сумасшедший ли Гарольд Лодер.
«В основном из-за его ухмылки. Я не хочу, чтобы мне пришлось делиться какими-то секретами с тем, кто так ухмыляется и выглядит всегда каким-то невыспавшимся. 
Никакого Лодера. Им придется с этим смириться». 
Ник закрыл блокнот и сунул его в нижний ящик стола. Потом он встал и начал раздеваться. Ему хотелось принять душ. Он чувствовал себя невыносимо грязным.
Этот мир, подумал он, подчиняется не законам совести, а законам супергриппа. Этот дивный новый мир. Но он не казался ему ни дивным, ни новым. Все произошло так, словно кто-то подложил здоровенную красную мину в коробку с детскими игрушками. Раздался грохот — и коробка разлетелась вдребезги. Игрушки разнесло на части и расшвыряло по всей комнате. Какие-то вещи починить уже было невозможно, какие-то поддавались ремонту, но большая часть была просто разбросана по углам. Эти предметы были еще слишком раскалены, чтобы играть ими, но все будет нормально, как только они слегка остынут.
Сейчас же работа заключалась в том, чтобы рассортировать их. Выбросить те, которые никуда не годились. Отложить в сторону игрушки, поддающиеся ремонту. Составить список всего, что не пострадало. Достать новую коробку для игрушек — хорошую коробку. Прочную.  Пугающе, потрясающе легко — и это привлекает — разрушать. Неизмеримо труднее собирать все заново. Сортировать. Ремонтировать. Вести учет. И конечно, избавляться от того, что никуда не годится.
Только… сможешь  ли ты найти в себе силы, чтобы избавиться от непригодного?
Ник замер на полпути в ванную — голый, держа одежду в руках.
Какая тихая ночь… Но разве не все его ночи были наполнены симфониями тишины? Почему его тело внезапно покрылось гусиной кожей?
Да просто потому, что он вдруг ощутил, что не игрушки придется собирать комитету Свободной Зоны, совсем не игрушки. Он неожиданно осознал, что присоединился к странному кружку кройки и шитья человеческого духа — и он, и Редман, и Бейтман, а и Матушка Абагейл, и… да, даже Ральф с его большим радиопередатчиком и мощной установкой, рассылающей сигналы Свободной Зоны по всему мертвому континенту. Каждый из них обладает иглой, и, возможно, все вместе они работают, чтобы смастерить теплое одеяло, способное защитить от зимней простуды… или, быть может, они — после короткого перерыва — стали просто заново шить громадный саван для человеческого рода, рьяно принявшись за дело, продвигаясь вперед стежок за стежком.

После любовной близости Стю заснул. В последнее время ему мало удавалось спать, а вчера он бодрствовал всю ночь с Гленом Бейтманом, напиваясь и составляя планы на будущее. Фрэнни надела халат и вышла на балкон.
Дом, где они жили, стоял в центре города, на углу Перл-стрит и Бродвея. Их квартира была на третьем этаже, и сверху ее взгляду открывался перекресток: Перл-стрит тянулась с востока на запад, Бродвей — с севера на юг. Ей здесь нравилось. Под окном был удобный компас. Ночь выдалась теплой и безветренной, черный монолит неба светился миллионами звезд. В их слабом и холодном мерцании Фрэнни были видны глыбы гор Флэтайронс, вздымавшиеся на западе.
Она провела рукой по своему телу, от шеи до бедер. Халат на ней был шелковый, а под ним — голое тело. Ее ладонь нежно погладила грудь, а потом вместо того, чтобы опуститься прямо к бедрам, прошлась по округлости живота, не столь выпуклой еще две недели назад.
Уже становилось заметно — пока не очень, но Стю заговорил об этом сегодня вечером. Его вопрос прозвучал довольно прямолинейно, даже комично: «Сколько мы еще сможем заниматься этим, чтобы я… мм… не задавил его?» 
«Или ее, —  ответила она, ощущая прилив радости. — Как насчет четырех месяцев, шеф?» 
«Отлично», —  ответил он и восхитительно сладко скользнул в нее.
Прежний разговор на эту тему был гораздо более серьезным. Вскоре после того, как они добрались до Боулдера, Стю сообщил ей, что говорил о ребенке с Гленом, и тот высказал мысль — очень осторожно, — что споры или вирус супергриппа все еще могут находиться рядом. Если так, ребенок может умереть. Это была тревожащая мысль (всегда можно рассчитывать на Глена Бейтмана, подумала она, если хочешь получить парочку-другую Тревожащих Мыслей), но ведь наверняка, если мать обладает иммунитетом, то младенец…
Однако здесь было полно людей, которые потеряли детей из-за эпидемии.
«Да, но тогда это значит…» 
Что это значит?
Ну прежде всего это может означать, что все эти люди — просто эпилог человеческого рода, короткая пауза до финального занавеса. Она не хотела верить в это, не могла  поверить. Если это правда…
Кто-то поднимался по улице, свернув в сторону, чтобы протиснуться между мусоровозом, двумя колесами съехавшим на мостовую, и стеной ресторанчика под названием «Кухня Перл-стрит». С плеча у него свисал легкий пиджак, а в руке он держал или бутылку, или пистолет с длинным стволом. В другой руке у него был листок бумаги, вероятно, с адресом, судя по тому, как он сверялся с номерами домов. Наконец он остановился возле их дома и стал смотреть на дверь, словно прикидывая, что делать дальше. Фрэнни пришло в голову, что он похож на детектива из каких-то старых телесериалов. Стоя меньше чем в двадцати футах над его головой, она не знала, что ей предпринять. Если она окликнет его, он может испугаться. А если не окликнет, он может начать стучать в дверь и разбудит Стю. И вообще, что он там делает с пистолетом в руке… если это действительно  пистолет?
Неожиданно он задрал голову и взглянул вверх, вероятно, чтобы посмотреть, горят ли в доме огни. Фрэнни все еще смотрела вниз. Они уставились прямо в глаза друг другу.
— Боже Праведный! — воскликнул мужчина на тротуаре. Он инстинктивно отступил на шаг, сошел с тротуара, потерял равновесие и здорово треснулся задом.
— Ох! — в то же мгновение выпалила Фрэнни и сама сделала шаг назад на своем балконе. На подставке за ней стоял большой цветочный горшок с вьюном. Фрэнни спиной задела его; он покачался, словно решив прожить еще чуть-чуть, а потом рухнул и с громким звоном разбился о балконную плитку.
В спальне Стю буркнул во сне, перевернулся на другой бок и снова затих.
На Фрэнни накатило неудержимое желание хихикнуть. Она крепко прижала обе ладони к губам, но все равно изо рта у нее вырвалось хрипловатое, похожее на шепот хихиканье. Опять проявилась милость Господня, подумала она, и с новой силой как сумасшедшая захихикала в ладошки. Если бы у него была гитара, я могла бы швырнуть этот чертов горшок прямо ему на голову. О соле мио… БУХ!  От усилий сдержать смех у нее разболелся живот.
Снизу донесся конспиративный шепот:
— Эй, там… Там, на балконе… Тсссст! 
— Тсссст, —  шепнула себе Фрэнни, — тссст,  ну надо же.
Ей нужно было выйти и отсмеяться как следует, пока она не начала реветь белугой. Фрэн никогда не умела сдерживать смех; стоило смешинке попасть ей в рот, как она тут же заливалась безудержным хохотом. Она быстро пробежала через спальню, схватила более плотный — и скромный — халат, висевший на внутренней стороне двери ванной комнаты, и, еле сдерживаясь, отчего ее лицо корежилось, как резиновая маска, выскочила в коридор. Она успела одолеть лишь один лестничный пролет, прежде чем смех вырвался наружу. Спускаясь по двум следующим пролетам лестницы, она хохотала взахлеб.
Человек — молодой человек, в чем она сейчас убедилась, — уже поднялся и приводил себя в порядок. Он был строен, хорошо сложен, большую часть лица скрывала борода, которая при свете дня была, очевидно, светлая или рыжеватая. Под глазами у него были темные круги, но он улыбался слабой печальной улыбкой.
— Что вы разбили? — спросил он. — По грохоту похоже на рояль.
— Это был цветочный горшок, — сказала она. — Он… он… — Но тут на нее снова напал хохот, и она могла лишь тыкать в него пальцем, тихо смеяться и трясти головой, а потом придерживать свой опять начавший побаливать живот. Слезы текли у нее по щекам. — Вы так смешно выглядели… Я знаю, так нельзя говорить человеку, которого видишь в первый раз, но… О Боже! Это правда  было смешно!
— В прежние дни, — сказал он, ухмыльнувшись, — следующим моим действием стал бы предъявленный вам иск как минимум на четверть миллиона. Истец: «Судья, я взглянул наверх, и эта молодая женщина пялилась оттуда на меня. Да, я полагаю, она корчила рожи». Судья: «Ну одну рожу — это уж точно. Она и теперь при ней. Мы решаем в пользу истца, этого бедного парнишки. И пошлите судебного исполнителя к ответчице». Здесь объявили бы десятиминутный перерыв.
Они немного посмеялись вместе. На молодом человеке были чистые выцветшие джинсы и темно-синяя рубашка. Летняя ночь дышала теплом и свежестью, и Фрэнни порадовалась тому, что вышла на улицу.
— Вас, случайно, зовут не Фрэнни Голдсмит, а?
— Случайно да. Но я вас не знаю.
— Ларри Андервуд. Мы приехали только сегодня. Я вообще-то ищу парня по имени Гарольд Лодер. Мне сказали, он живет на Перл-стрит, 261, со Стю Редманом, Фрэнни Голдсмит и еще несколькими.
Ее хихиканье сразу прекратилось.
— Гарольд жил в этом доме, когда мы только приехали в Боулдер, но он уже давно переехал. Он теперь живет на Арапахо, в западной части города. Если хотите, я могу дать вам адрес и объяснить, как туда добраться.
— Буду крайне признателен. Но я, наверное, подожду до завтра. Не хочу еще раз рисковать.
— Вы знаете Гарольда?
— И да, и нет — так же, как знаю и не знаю вас. Хотя, если честно, вы выглядите совсем не так, как я себе представлял. Вы рисовались мне блондинкой типа Валькирии, сошедшей прямо с картин Франка Фразетты, быть может, с револьвером 45-го калибра у каждого бедра. Но все равно я рад познакомиться с вами. — Он протянул руку, и Фрэнни, смущенно улыбнувшись, пожала ее.
— Боюсь, я понятия не имею, о чем вы говорите.
— Присядьте на минуту на бордюр, я вам все объясню.
Она села. Легкий ветерок прокатился по улице, зашуршав обрывками бумаги и заставив покачнуться старые вязы на лужайке у здания суда, через три дома отсюда.
— Я тут кое-что припас для Гарольда Лодера, — сказал Ларри. — Но это должно стать для него сюрпризом, так что, если увидите его раньше меня, не говорите ни слова.
— Ладно, конечно, — заверила его Фрэнни. Она была крайне заинтригована.
Он выставил вперед предмет, похожий на длинноствольный пистолет, и тот оказался вовсе не пистолетом, это была бутылка вина с длинным горлышком. Она повернула ее этикеткой вверх и с трудом сумела разобрать надпись. Наверху стояло — БОРДО, а внизу дата — 1947.
— Самый лучший розлив бордо в нынешнем столетии, — сказал он. — По крайней мере так когда-то говорил мне мой старый друг. Его звали Руди. Прими и упокой Господь его душу.
— Но 1947-й… это же сорок три года назад. Разве… оно не выдохлось?
— Руди говорил, что хорошее бордо никогда не выдыхается. Как бы там ни было, а я тащил его сюда аж из Огайо. Если это и плохое вино, оно стало хорошо попутешествовавшим плохим вином.
— И это для Гарольда?
— Это и еще горстка вот этого. — Он вытащил что-то из кармана пиджака и протянул Фрэнни. Ей не нужно было переворачивать пакетик, чтобы узнать, что в нем.
Она рассмеялась и воскликнула:
— Шоколадки «Пейдей»! Любимые конфеты Гарольда… Но как вы узнали об этом?
— Это целая история.
— Ну так расскажите мне!
— Ладно. Значит, жил-был парень по имени Ларри Андервуд, который приехал из Калифорнии в Нью-Йорк повидаться со своей дорогой престарелой мамочкой. Это не единственная причина, по которой он прибыл, но остальные менее приятны, так что давайте держаться версии хорошего сыночка, идет?
— Почему бы и нет, — согласилась Фрэн.
— А тем временем Злая Ведьма Запада или какие-то ослы из Пентагона наградили страну великой чумой, и прежде чем ты успел вымолвить: «А вот идет Капитан Скороход», все в Нью-Йорке умерли. Включая и мамочку Ларри.
— Мне очень жаль. Мои мама и папа тоже умерли.
— Да-а… у всех у нас были мамы и папы. Если мы все вдруг решим послать друг другу открытки с соболезнованиями, просто не хватит открыток. Но Ларри оказался одним из везунчиков. Он выбрался из города с дамой по имени Рита, которая была не очень подготовлена к восприятию всего случившегося. И, к несчастью, Ларри оказался не очень хорошо подготовлен к тому, чтобы помочь ей взять себя в руки.
— Ни у кого не было подготовки.
— Но кое-кому удалось освоиться быстрее, чем другим. Так или иначе, Ларри и Рита отправились на побережье штата Мэн. Они добрались до Вермонта, и там дама наглоталась снотворного.
— Ох, Ларри, это ужасно.
— На Ларри это подействовало убийственно. По сути дела, он воспринял это как вполне логичный приговор силе его характера. Ведь не случайно  ему уже говорили раньше об этом два-три человека, которые прекрасно знали, что главной неистребимой частью его натуры был эгоизм, сверкавший так ярко, как рекламная мадонна на приборном щитке «кадиллака-59».
Фрэнни слегка поежилась.
— Надеюсь, я не доставляю вам неудобств, но все это так долго варилось внутри, и потом это имеет  некоторое отношение к той части истории, которая касается Гарольда. Идет?
— Идет.
— Спасибо. Наверное, с тех пор как мы пришли сюда сегодня и увидали ту старуху, я ищу какое-нибудь приветливое лицо, чтобы выговориться… выплеснуть все это. Только я думал, это будет лицо Гарольда. Словом… Ларри продолжал свой путь в Мэн просто потому, что идти было больше некуда. К тому времени ему уже снились очень дурные сны, но поскольку он был в одиночестве, то никак не мог знать, что они снятся и другим тоже. Он просто принимал их за еще один симптом своего психического срыва. Но в конце концов он добрался до маленького приморского городка под названием Уэлс, где встретил женщину по имени Надин Кросс и странного мальчика, чье имя, как оказалось, Лео Рокуэй.
— Уэлс, — как завороженная пробормотала она.
— Итак, трое путников стали заниматься чем-то вроде подбрасывания монетки, чтобы угадать, в какую сторону им двигаться по федеральному шоссе 1, и поскольку выпала решка, они направились на юг и в конце концов прикатили в…
— Оганкуит! — довольная, выпалила Фрэнни.
— Вот именно. И там благодаря огромным буквам на сарае я впервые познакомился с Гарольдом Лодером и Фрэнсис Голдсмит.
— Указатель Гарольда! О, Ларри, ему будет так приятно!
— Мы отправились по указанному на сарае маршруту в Стовингтон, по указаниям в Стовингтоне — в Небраску и по знаку у дома Матушки Абагейл — в Боулдер. На пути мы встречали людей. Одной из них оказалась девушка по имени Люси Суонн — она теперь моя подруга. Я хотел бы, чтобы вы при случае познакомились. Мне кажется, она вам понравится… К тому времени произошло нечто такое, чего Ларри никак не ожидал и не хотел. Его маленькая партия из четырех человек разрослась до шести. Эти шестеро повстречали еще четверых в штате Нью-Йорк. К моменту, когда мы добрались до знака Гарольда Лодера у двери дома Матушки Абагейл, нас уже стало шестнадцать, и мы подобрали еще троих, уходя оттуда. Ларри оказался во главе этой бравой команды. Тут не было ни голосования, ни чего-либо подобного — просто так случилось.  А он на самом деле не хотел такой ответственности. Это было мучением. Это не давало ему заснуть по ночам. Он пытался считать слонов и верблюдов. Но это смешно, как ваши мозги дурят сами себя. Я не мог снять с себя эту ответственность. Это стало делом моей чести. И я — то есть он — постоянно боялся, что вот-вот обделаюсь, что встану однажды утром и увижу, что кто-то умер в своем спальном мешке, как Рита в Вермонте, и все будут стоять вокруг, тыкать пальцами и говорить: «Это ты виноват. Ты ничего не смог сделать. Это твоя вина». И я никому не мог об этом рассказать, даже Судье…
— Кто такой Судья?
— Судья Фаррис. Старик из Пеории. Наверное, он и впрямь в начале пятидесятых был окружным судьей или кем-то в этом роде, но давным-давно уже ушел на пенсию, задолго до того, как разразился грипп. Тем не менее он очень ушлый. Когда смотрит на тебя, ты готов поклясться, что его глаза просвечивают тебя как рентгеновские лучи. Словом, Гарольд стал для меня очень важен. И чем больше к нам присоединялось людей, тем важнее он становился — между этими двумя факторами была прямо пропорциональная зависимость. — Он слегка усмехнулся. — Тот сарай. Вот это да! Последняя строчка с вашим именем находилась так низко, что мне казалось, его зад должен был буквально болтаться в воздухе, когда он писал ее.
— Да. Я спала, когда он это делал. Иначе я остановила бы его.
— Я начал как-то чувствовать его, — сказал Ларри. — Я нашел конфетную обертку на чердаке того сарая в Оганкуите, а потом вырезанную на балке надпись…
— Какую надпись?
Она почувствовала, что Ларри изучающе смотрит на нее в темноте, и поплотнее закуталась в свой халат… не из скромности — она не боялась этого человека, а от волнения.
— Просто инициалы, — небрежно произнес Ларри. — Г. Э. Л. Если бы только это, меня бы сейчас здесь не было. Но потом в магазине, где продавались мотоциклы, в Уэлсе…
— Мы там были!
— Знаю, что были. Я увидел, что двух мотоциклов недостает. Еще большее впечатление произвело то, что Гарольд заправил баки бензином из подземной цистерны. Наверное, тут вы помогли ему, Фрэн. Черт, я чуть пальцев тогда не лишился.
— Да нет, мне не нужно было. Гарольд побродил там, пока не отыскал что-то… Он назвал это вентиляционной заглушкой…
Ларри застонал и хлопнул себя по лбу.
— Кран! Господи Иисусе! А я даже и не сообразил, что цистерну должны вентилировать! Вы хотите сказать, что он просто поискал… отвинтил заглушку… и вставил шланг?
— Ну… да.
— Ну Гарольд! — произнес Ларри с таким восхищением, какого Фрэнни никогда раньше не слыхала, во всяком случае, в сочетании с именем Гарольда Лодера. — Да, эту штуковину я упустил. Так или иначе, мы добрались до Стовингтона. И Надин так расстроилась, что упала в обморок.
— Я плакала, — призналась Фрэн. — Ревела как сумасшедшая. Просто я воображала, что, когда мы приедем туда, кто-то встретит нас и скажет: «Привет! Туалеты направо, кафетерий налево». — Она покачала головой. — Теперь это звучит так глупо.
— А я не расстроился. Неутомимый Гарольд побывал здесь до меня, оставил указатель и исчез. Я чувствовал себя как новичок с востока, следовавший за тем индейцем из «Следопыта».
Его представление о Гарольде и восхитило, и озадачило ее. Разве на самом деле не Стю возглавил их группу с того момента, как они выехали из Вермонта и направились в Небраску? Честно говоря, она не помнила. Тогда они все были поглощены снами. Ларри напоминал ей о вещах, которые она давно позабыла… или хуже — воспринимала как должное. Гарольд, рискующий жизнью, чтобы оставить тот указатель на сарае, — тогда это казалось ей дурацким риском, но в конечном счете знак сослужил свою службу. А как он извлек бензин из той подземной цистерны… для Ларри это оказалось сложнейшей процедурой, а для Гарольда — сущим пустяком. Все это заставило ее почувствовать себя маленькой и виноватой. Все они так или иначе сошлись на том, что Гарольд — просто ухмыляющийся довесок. А между тем Гарольд провернул довольно много за последние шесть недель. Неужели она так влюбилась в Стю, что понадобился совершенно посторонний человек, чтобы открыть ей некоторые истины насчет Гарольда? И еще большую неловкость вызвал у нее тот факт, что, как только Гарольд, как говорится, встал на ноги, он абсолютно по-взрослому отнесся к происходящему между ней и Стюартом.
— Итак, — продолжал Ларри, — в Стовингтоне был еще один указатель с полным перечнем всех шоссе, верно? А в траве рядом с ним валялась еще одна обертка от шоколадки. Мне казалось, я иду по его следу, только вместо сломанных веток и примятой травы нахожу путь по оберткам от шоколадок. Мы свернули на север возле Гэри, штат Индиана, потому что там все было сожжено и местами огонь еще пылал. Похоже, все эти чертовы нефтяные цистерны в городе взорвались. Словом, по дороге мы подобрали Судью, остановились возле дома в Хемингфорд-Хоуме — мы знали, что она уже уехала к тому времени… Ну, сны, вы же понимаете, но нам все равно хотелось увидеть  это место. Кукурузу… Шину-качели… Понимаете, что я хочу сказать?
— Да, — тихо сказала Фрэнни. — Я понимаю.
— И все это время я сходил с ума от страха, как бы чего не случилось — как бы на нас не напала банда мотоциклистов или еще кто-нибудь, как бы мы не оказались без воды, — словом, от всего. Когда-то у моей мамы была книжка — досталась ей от бабушки или еще от кого-то. Она называлась «По Его следам». Там были такие коротенькие рассказики про ребят, у которых куча разных проблем. В основном этических. И тот парень, который написал ее, утверждал: чтобы решить все эти проблемы, нужно только спросить себя: «А как бы поступил Иисус?» — и это сразу поможет справиться с любыми трудностями. Знаете, что я думаю? Это вопрос в духе дзэн-буддизма, то есть по сути своей не вопрос, а особый способ прочистить мозги, как если уставиться на кончик собственного носа и повторять: «Ом-м».
Фрэнни улыбнулась. Она представила себе, что сказала бы ее мать про такое. 
— Поэтому, когда я начинал психовать, Люси — это моя девушка, я ведь вам уже сообщил? — говорила: «Быстрее, Ларри; задай вопрос».
— Как бы поступил Иисус? — восхищенно спросила Фрэн.
— Нет, как бы поступил Гарольд , — серьезно ответил Ларри.
Фрэнни едва не лишилась дара речи. Ей жутко захотелось быть рядом, когда Ларри встретится с Гарольдом. Интересно, какая у него будет реакция?
— Однажды вечером мы разбили лагерь у одной фермы, и у нас действительно почти кончилась вода. Там был колодец, но электричество вырубилось и насос не работал. Джо-Лео, простите, его настоящее имя — Лео, все ходил вокруг и твердил: «Пить, Ларри, очень хочется пить». Он сводил меня с ума. Я чувствовал, как начинаю заводиться, и, если бы он еще раз подошел и сказал это, я, наверное, ударил бы его. Славный парень, а? Готовый ударить мучившегося ребенка. Но человек не может измениться сразу. Мне понадобилось много времени, чтобы преодолеть себя.
— Вы привели их всех в целости и сохранности от самого Мэна, — сказала Фрэнни. — А один из наших умер. Стю пытался прооперировать его, но ничего не вышло. Так что я могу сказать, Ларри, что вы справились неплохо.
— Я и Гарольд неплохо справились, — поправил ее он. — Словом, Люси сказала: «Быстрее, Ларри, задай вопрос». И я задал. Там была поблизости ветряная мельница, которая подавала воду в сарай. Она вертелась как положено, но вода из труб в сарае не текла. Тогда я открыл большой ящик у основания мельницы, где находился ее механизм, и увидел, что главный шланг выскочил из своего гнезда. Я вставил его на место, и — ура! Полным-полно воды. Холодной и вкусной. Спасибо Гарольду.
— Спасибо вам.  Гарольда на самом деле там не было, Ларри.
— Ну он был у меня в голове. А теперь я здесь, и я принес ему вино и шоколадки. — Он взглянул на нее искоса. — Знаете, мне казалось, он ваш мужчина.
Она покачала головой и посмотрела на свои сцепленные пальцы.
— Нет. Это… не Гарольд.
Он долго молчал, но она чувствовала, как он смотрит на нее. В конце концов он устало произнес:
— Ладно… В чем моя ошибка? Насчет Гарольда.
Она встала.
— Мне пора идти. Я рада была познакомиться с вами, Ларри. Приходите завтра повидать Стю. Приходите с Люси, если она не занята.
— Так что же насчет его? — настойчиво повторил он, вставая вместе с ней.
— Ох, не знаю, — с трудом выдавила она. Неожиданно она почувствовала, что вот-вот расплачется. — Вы заставили меня почувствовать… словно я очень подло обошлась с Гарольдом, и я не знаю… как и почему так сделала… Я же не виновата, что не люблю его так, как Стю, правда? Или это моя вина?
— Нет. Нет, конечно. — Ларри выглядел озадаченным. — Послушайте, простите меня. Я обрушил на вас все это… Я пойду.
— Он изменился!  — вырвалось у Фрэнни. — Не знаю, как и почему, и порой я думаю, что это, быть может, к лучшему… Но я не… действительно не знаю. И иногда я боюсь.
— Боитесь Гарольда?
Она не ответила и только уставилась себе под ноги. Она подумала, что и так сказала слишком много.
— Вы хотели объяснить мне, как туда пройти, — мягко напомнил он.
— Это очень просто. Идите прямо по Арапахо, пока не упретесь в маленький парк… Чудесный парк, по-моему. Парк будет по правую сторону, а домик Гарольда — по левую, как раз напротив.
— Ладно, спасибо. Рад был встретиться с вами, Фрэн, — разбитый горшок и все прочее.
Она улыбнулась, но улыбка вышла дежурной. Вся веселая прелесть вечера исчезла. Ларри поднял бутылку вина и улыбнулся своей слегка заговорщической улыбкой.
— Если увидите его раньше меня… не выдавайте мой секрет, идет?
— Конечно.
— Спокойной ночи, Фрэнни.
Он зашагал туда, откуда пришел. Она проводила его взглядом, потом поднялась наверх и скользнула в постель к Стю, который даже не пошевелился во сне.
Гарольд,  подумала она, натягивая одеяло до подбородка. Как ей было сказать этому Ларри, казавшемуся таким милым с его странным, потерянным видом (но разве они все теперь не потерянные?), что Гарольд Лодер был толстым и тоже потерянным юнцом. Стоило ли говорить ему, что не так давно она наткнулась на мудрого, находчивого, Иисусоподобного Гарольда, косившего в одних плавках траву на заднем дворе и рыдавшего? Стоило ли говорить, что порой надутый, частенько испуганный Гарольд, каким он приехал в Боулдер из Оганкуита, теперь превратился в хитрого политикана, притворно дружелюбного типа, играющего роль своего парня, смотрящего, однако, на тебя твердым, без тени улыбки взглядом ядовитой ящерицы.
Она подумала, что сегодня долго не заснет. Гарольд безнадежно влюбился в нее, а она безудержно влюбилась в Стю Редмана, так уж устроен этот старый жестокий мир. И теперь каждый раз, когда она встречала Гарольда, она чувствовала, как по коже ползут мурашки.  «Несмотря на то, что он потерял, похоже, фунтов десять веса и у него уже намного меньше прыщей, у меня такое…»
Вдруг у нее перехватило дыхание, она привстала на локтях и широко раскрытыми глазами уставилась в темноту.
Что-то шевельнулось внутри ее.
Ее ладони ощупали покатый холмик живота. Наверняка еще слишком рано. Это лишь одно воображение, Только…
Только это не было воображением.
Она медленно откинулась на спину с тяжело бьющимся сердцем. Она едва не решилась разбудить Стю, но потом раздумала. Если бы только он зачал ее ребенка, а не Джесс… Если бы это был Стю, она разбудила бы его и разделила с ним это мгновение. Когда будет следующий ребенок, она так и сделает. Если, конечно, будет  следующий.
А потом движение повторилось — такое легкое, каким может быть только пузырек воздуха. Лишь она знала, что это. Это был ребенок. И он был живой.
— О Господи, — пробормотала она и замерла в кровати. Ларри Андервуд и Гарольд Лодер были забыты. Все, что случилось с ней с тех пор, как заболела ее мать, оказалось тоже забытым. Она ждала, что он снова шевельнется, прислушиваясь к этому живому существу внутри себя, и так, прислушиваясь, незаметно для себя заснула. Ее ребенок был жив.

Гарольд сидел в кресле на лужайке перед маленьким домиком, который он выбрал для себя, глядел на небо и думал о старой рок-песенке. Он ненавидел рок-музыку, но эту песенку знал почти слово в слово и даже помнил название группы, исполнявшей ее, — «Кэти Янг энд Инносентс». У ведущего певца, или, вернее, певицы был высокий тоскующий голосок, напоминавший голос свирели, который каким-то образом целиком завладевал Гарольдом. «Золотистая нежность» называли такой голос диск-жокеи. Отзвук прошлого. Диск — самый писк. Судя по голосу, девчонка была бледненькой простенькой блондинкой лет шестнадцати. Голосок ее звучал так, словно она пела, обращаясь к фотографии, почти все время лежавшей в ящике шкафа, фотографии, которую доставали лишь поздно ночью, когда все в доме уже спали. Голосок звучал безнадежно. Фотография, которой она пела, была, наверное, вырезана из альбома ее старшей сестры, возможно, она обращалась к фото местного Большого Бугая, капитана футбольной команды и президента ученического совета. А Большой Бугай скорее всего трахался с главной болельщицей на какой-нибудь заброшенной аллейке любви, пока где-то далеко, в пригороде, эта простенькая девчушка, с плоской грудью и прыщиком в уголке рта, пела:
«Тысяча звезд сияет на небе… и я теперь поняла… ты моя единственная любовь… скажи, что любишь меня… скажи, что ты мой, мой навсегда…» 
В его небе этой ночью сияло гораздо больше тысячи звезд, но то не были звезды любви. Никакого мягкого чепчика Млечного Пути. Здесь, на высоте мили над уровнем моря, звезды были яркими, как миллиарды дырок на черном бархате, безжалостно пробитых Божьим альпенштоком. Это были звезды ненависти, и потому Гарольд чувствовал, что вполне может положиться на них, загадывая желания. Исполни-желание, исполни-как-хочешь, исполни-что-я-загадал-среди-ночи. Чтоб вы все сдохли, ребята.
Он сидел молча, запрокинув голову, напоминая какого-то задумчивого астронома. Волосы Гарольда здорово отросли, но уже не были ни грязными, ни спутанными, ни взъерошенными. И от него уже не пахло, как от гнилого сорняка в копне сена. Даже пятна диатеза стали исчезать теперь, когда он перестал есть конфеты. От тяжелой работы и постоянного движения он худел и начинал выглядеть очень неплохо. В последние несколько недель, проходя мимо какой-нибудь блестящей поверхности, он иногда инстинктивно оборачивался на свое отражение, словно увидал там какого-то чужака.
Он выпрямился в кресле. На коленях у него лежала книга в мраморно-голубом переплете из искусственной кожи. Он прятал ее за свободно вынимавшимся кирпичом в кладке камина, когда уходил по делам. Если кто-то найдет эту книгу, ему в Боулдере настанет конец. На обложке золотыми буквами было оттиснуто одно слово, и слово это гласило: ГРОССБУХ. Это был его дневник, который он начал вести после того, как прочитал дневник Фрэн. Он уже исписал первые шестьдесят страниц своим убористым, строка в строку почерком. Там не было абзацев — один сплошной поток изливавшейся, как гной из подкожного фурункула, ненависти. Он и не подозревал, что в нем столько ненависти. Казалось, теперь запас ее уже должен был иссякнуть, однако он лишь перекрыл кран. Это как в старой шутке. Почему земля вся белая после последней стоянки Кастера? Потому что индейцы все шли, и шли, и…
А почему он ненавидел?
Он выпрямился так, словно вопрос пришел откуда-то извне. Это был трудный вопрос, ответить на него могли не многие. Избранные. Разве не говорил Эйнштейн, что всего шестеро людей в мире понимали весь смысл формулы Е=тс2?  А как насчет уравнения в его собственной черепушке? Относительность Гарольда. Скорость разрушения. О, он мог исписать в два раза больше страниц на эту тему, выражаясь все более туманно и загадочно, пока в конце концов не затерялся бы в собственном часовом механизме, так и не став ближе ни на йоту к главной заводной пружине. Может быть, он… насиловал сам себя. Точно? Во всяком случае, близко к истине. Непристойный и нескончаемый акт насилия. Индейцы все шли и шли…
Скоро он покинет Боулдер. Дел здесь еще на месяц-другой — не больше. Когда он окончательно утвердится в способе сведения счетов, он двинется на запад. А когда доберется туда, раскроет свою пасть и выложит все про это местечко. Он расскажет им, что происходило на общих собраниях и — гораздо важнее — что обсуждалось на закрытых сходках (он был уверен, что войдет в комитет Свободной Зоны). Его примут с распростертыми объятиями, а потом его как следует наградит тот парень, который главенствует там…  Он не положит конец его ненависти, нет, но снабдит ее отличным экипажем — «кадиллаком ненависти», или «страховозом». Он сядет за руль этой длинной, тускло сверкающей тачки, та понесет его со всей его ненавистью и обрушит на них. Они с Флаггом разнесут это жалкое поселение в щепки, как муравейник. Но первым делом он расправится с Редманом, который солгал ему и украл его женщину.
«Да, Гарольд, но почему ты ненавидишь?» 
Нет. У него не было исчерпывающего ответа на это, лишь что-то вроде… вроде оправдания самой ненависти. Да и можно ли считать такой вопрос честным? Он полагал, что нет. С тем же успехом можно спрашивать женщину, почему она родила урода.
Было такое время — один час или одно мгновение, — когда он созерцал воочию свою ненависть как бы со стороны. Это случилось, когда он закончил читать дневник Фрэн и обнаружил, что она по уши втюрилась в Стю Редмана. Это неожиданное известие подействовало на него, как действует ушат холодной воды на слизняка, заставляя его свернуться в маленький тугой комочек вместо того, чтобы расслабиться и сохранить достоинство. В этот час или мгновение он понял, что может просто принять это как есть,  и это понимание привело его в восторг и одновременно ужаснуло. В тот отрезок времени он понял, что может превратить себя в совершенно новую личность, нового Гарольда Лодера, вырезанного из старого с помощью острого и безжалостного скальпеля — эпидемии супергриппа. Он чувствовал, причем гораздо более явственно, чем все остальные, что это и было смыслом и сутью Свободной Зоны Боулдера. Люди здесь были уже не такими, как прежде. Это сообщество в маленьком городке не походило ни на одно американское поселение до чумы. Они не видели этого, потому что не стояли за чертой — там, где стоял он. Мужчины и женщины жили вместе без всякого желания восстановить церемонию бракосочетания. Целые группы людей жили вместе маленькими коммунами. У них почти не было ссор и драк. Казалось, люди прекрасно уживались друг с другом. И самое странное — никто из них, казалось, вовсе не задавался вопросами об основном, теологическом смысле снов… да и самой чумы. Весь Боулдер был новым, искусственно выращенным обществом — tabula,  до такой степени rasa , что даже не мог почувствовать прелесть и красоту своей собственной новизны.
Гарольд чувствовал. И ненавидел это.
Там, далеко за горами, находилось еще одно искусственное создание. Производное от темной злобы, одна-единственная страшная клетка, взятая из подыхающего тела старого мира, одинокий представитель карциномы, которая пожирала старое общество заживо. Одна-единственная клетка? Да, но она уже начала воспроизводить себя, делиться и выдавать другие страшные клетки. Для общества в целом это выльется в старую, знакомую борьбу — попытку здоровой ткани отринуть чужеродную — порочную. Но перед каждой клеткой в отдельности вставал древний как мир вопрос — тот, что корнями восходит аж к временам Райского сада: съесть яблоко или не трогать его? Там, на западе, они уже жрали их — целое месиво из яблочного пирога и яблочного сиропа. Там жили убийцы Рая, темные стрелки.
И он сам, когда очутился лицом к лицу с пониманием того, что свободен и может принять все как есть,  отринул от себя эту новую возможность. Принять ее означало убить самого себя. Призраки каждого унижения, какие ему только довелось испытать, возопили против этого. Его умерщвленные мечты и надежды вернулись к жизни и стали вопрошать, сумеет ли он так легко забыть о них. В сообществе новой Свободной Зоны он мог быть лишь Гарольдом Лодером. Там он сможет стать принцем.
Злоба увлекла его. Это был темный карнавал — чертово колесо с огнями, полыхающими на фоне черного неба, нескончаемые аттракционы, переполненные уродами вроде его самого, а в главной палатке львы пожирали зрителей. И эта нестройная музыка хаоса воззвала к нему.
Он открыл свой дневник и при свете звезд четко написал:

12 августа, 1990 (раннее утро). 
Сказано, что два величайших человеческих греха — гордыня и ненависть. Но так ли это? Я предпочитаю думать о них как о двух великих добродетелях. Отказаться от гордыни и ненависти — значит сказать, что ты изменишься во благо мира. Вобрать их в себя, принять их более достойно — это значит сказать, что мир должен измениться во благо твое. Я — на пороге великих дел. 
ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛОДЕР.

Он закрыл книгу, вошел в дом, засунул ее в тайник в камине и аккуратно вставил кирпич на место. Потом он прошел в ванную, положил фонарь на раковину так, чтобы он освещал зеркало, и минут пятнадцать практиковался в улыбке. Это у него уже стало получаться очень здорово.

Глава 51

Листовки Ральфа, объявлявшие о собрании 18 августа, разошлись по всему Боулдеру. Начались возбужденные разговоры, большинство которых сводилось к обсуждению достоинств и недостатков семи членов организационного комитета.
Матушка Абагейл так вымоталась, что легла спать даже до наступления темноты. Весь день нескончаемым потоком к ней шли визитеры, желавшие узнать ее мнение. Она говорила, что, на ее взгляд, большинство кандидатур в комитете вполне подходящие. Люди тревожились о том, будет ли она состоять в постоянном комитете, если таковой сформируется на большом собрании. Она отвечала, что это стало бы для нее чересчур утомительным, но она непременно окажет им посильную помощь, если люди захотят, чтобы она помогала им. Ее снова и снова заверяли в том, что, если какой бы то ни было комитет отвергнет ее помощь, его всем скопом распустят, причем сразу же. Матушка Абагейл легла спать усталая, но удовлетворенная.
Как и Ник Андрос. В один день с помощью одной-единственной афишки, размноженной на ручном мимеографе, Свободная Зона превратилась из кучки растерянных беженцев в сообщество потенциальных избирателей. Это понравилось им; это дало им ощущение твердой почвы под ногами после долгого свободного падения.
Днем Ральф отвез его на электростанцию. Ник, Ральф и Стю договорились провести послезавтра предварительное совещание в доме Стю и Фрэнни. Таким образом, у них оставалось еще два дня, чтобы послушать и проанализировать, что говорят люди.
Ник улыбнулся и прижал ладони к своим бесполезным ушам.
— Читать по губам даже лучше, — сказал Стю. — Знаешь, Ник, я начинаю верить, что нам удастся придумать что-то с перегоревшими моторами. Этот Брэд Китчнер — настоящий зверь, когда дело касается работы. Будь у нас десяток таких, как он, мы привели бы этот город в порядок уже к 1 сентября.
Ник показал ему кружок из большого и указательного пальцев, и они вместе зашли в помещение электростанции.

Этим же днем Ларри Андервуд и Лео Рокуэй шли на восток по Арапахо-стрит к дому Гарольда. Ларри тащил с собой тот самый рюкзак, который нес через всю страну, но все, что в нем сейчас было, это — бутылка вина и несколько шоколадок «Пейдей».
Люси и еще с полдюжины жителей отыскали два бульдозера и начали расчищать от разбитых машин улицы в Боулдере и вокруг него. Вся беда в том, что они работали сами по себе, это был пример спонтанной операции, которая выполняется, лишь когда нескольких человек вдруг обуревает желание собраться вместе и что-то сделать. Одинокие пчелки вместо пчелиного роя, подумал Ларри, и взгляд его упал на афишку, приклеенную к телефонной будке, с заголовком ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ. Быть может, в этом — решение проблемы. Черт, люди здесь хотели работать; им нужен был лишь кто-то, кто сумел бы руководить и говорить им, что надо делать. Ему пришло в голову, что больше всего им хотелось стереть все следы того, что случилось здесь ранним летом (неужели сейчас уже конец лета?), как стирают губкой грязные ругательства с классной доски. Может, мы не в состоянии сделать это по всей Америке, подумал Ларри, но должны справиться с этим здесь, в Боулдере, до первого снега, если Старушка Природа пойдет навстречу.
Его заставил обернуться звон стекла. Лео подобрал большой булыжник в чьем-то огороде и швырнул его в заднее стекло старого «форда». На багажнике «форда» была выведена надпись: НОГИ В РУКИ, НАРОД, И ВАЛИ ВПЕРЕД — КАНЬОН КОЛД-КРИК.
— Больше не делай так, Джо.
— Я — Лео.
— Лео, — поправился он. — Больше так не делай.
— А почему? — благодушно спросил Лео, и Ларри долго не мог придумать подходящего ответа.
— Потому что раздается противный треск, — в конце концов сказал он.
— A-а. Ладно.
Они пошли дальше. Ларри засунул руки в карманы. Лео сделал то же самое. Ларри пнул ногой банку из-под пива. Лео свернул с прямой дороги, чтобы поддеть ногой камешек. Ларри начал насвистывать мелодию. Лео стал издавать шипящие звуки в унисон. Ларри взъерошил волосы мальчишки, Лео поднял на него свои странные китайские глаза и ухмыльнулся. И Ларри подумал: «О Господи, да я же начинаю любить его. И уже далеко зашел». 
Они приблизились к парку, про который говорила Фрэнни, и напротив него увидели зеленый дом с белыми ставнями. На зацементированной дорожке, ведущей к входной двери, стояла тачка с кирпичами, а рядом с ней — мусорный жестяной бак, наполненный известковым порошком «Сделай сам», в который нужно было лишь добавить воды. Рядом с тачкой, спиной к улице, на корточках сидел широкоплечий парень без рубахи, с шелушащимися следами солнечных ожогов на спине. В одной руке он держал штукатурный мастерок. Он сооружал низенькую узорную стенку из кирпичей вокруг цветочной клумбы.
Ларри вспомнил фразу Фрэн: «Он изменился… я не знаю, как и почему… и может, это даже к лучшему, но… иногда я боюсь». 
Потом он шагнул вперед и произнес именно тот вопрос, который крутился у него в голове долгами днями, пока он добирался сюда:
— Гарольд Лодер, я полагаю?
Гарольд вздрогнул от удивления, а потом повернулся — с кирпичом в одной руке и приподнятой, как оружие, штукатурной лопаткой — в другой. Ларри показалось, что краем глаза он увидал, как Лео дернулся назад. Первой его мыслью было то, что Гарольд выглядит совсем не так, как он себе представлял. Вторая мысль касалась лопатки: «Бог ты мой, он что, хочет ударить меня этой штукой?»  Выражение лица Гарольда было мрачным, глаза — узкими и темными. Волосы падали прямой волной на потный лоб. Почти белые губы были крепко сжаты.
А затем произошла такая полная и неожиданная трансформация, что Ларри потом никогда не мог до конца поверить, что он действительно видел то напряженное, мрачное лицо Гарольда — лицо человека, способного скорее замуровать кого-то в подвале этой лопаткой, чем сооружать бордюр вокруг цветочной клумбы.
Он улыбнулся широкой и радушной улыбкой, от которой в уголках рта у него образовались глубокие ямочки. Глаза утратили злобное мерцание (они были зелеными, цвета бутылочного стекла, и как могли такие ясные и чистые глаза казаться злобными или даже темными?). Он сунул лопатку в раствор — дзинь!  — вытер руки о джинсы и шагнул вперед с протянутой ладонью. Ларри подумал: «Господи, да он же еще мальчишка, моложе меня. Если ему уже восемнадцать, я готов съесть все свечки с праздничного пирога в его следующий день рождения». 
— По-моему, я вас не знаю, — сказал Гарольд с улыбкой, когда они пожимали друг другу руки. Пожатие его было твердым. Руку Ларри встряхнули ровно три раза, а потом отпустили. Это напомнило Ларри о его рукопожатии с Джорджем Бушем, когда старый Куст расправил ветки и проводил предвыборную кампанию. Это был политический марафон, куда он отправился по совету своей матери много лет назад. Если нет денег на кино, сходи в зоопарк. Если нет денег на зоопарк, сходи поглазей на политикана.
Но улыбка Гарольда оказалась заразительной, и Ларри улыбнулся в ответ. Мальчишка он там или не мальчишка, жмет ли он руку как политикан или как-то иначе, но улыбка поразила его своей искренностью, и самое главное — после всех этих долгих мучений, после всех шоколадных оберток, — перед ним стоял Гарольд Лодер, живой, во плоти.
— Нет, не знаете, — сказал Ларри. — Но вот я знаком с вами.
— Правда? — воскликнул Гарольд, и его улыбка расширилась. Если она станет еще шире, восхищенно подумал Ларри, ее концы встретятся на затылке и две верхние трети его головы просто отвалятся.
— Я следовал за вами через всю страну от штата Мэн, — сказал Ларри.
— Без дураков? Это правда?
— Правда. — Он расстегнул свои рюкзак. — Вот, я тут принес вам кое-что. — Он достал бутылку бордо и вложил в руку Гарольда.
— Послушайте, вам не стоило, — пробормотал Гарольд, с изумлением глядя на бутылку. — Тысяча девятьсот… сорок седьмой?
— Отличный год, — кивнул Ларри, — и вот еще.
Он вложил почти полдюжины шоколадок «Пейдей» в другую руку Гарольда. Одна из конфеток выскользнула у того из пальцев и упала на траву. Гарольд нагнулся, чтобы поднять ее, и в это мгновение Ларри уловил на его лице тень того, прежнего выражения. Потом Гарольд, улыбаясь, выпрямился.
— Как вы узнали?
— Я шел следом за вашими указателями… и обертками от ваших конфет.
— Ну разрази меня гром! Заходите в дом. Мы должны с вами принять на грудь, как любил говаривать мой дед. Ваш мальчик выпьет колы?
— Конечно. Ты будешь колу, Ле…
Он оглянулся, но Лео рядом с ним уже не было. Он стоял на тротуаре и разглядывал какие-то трещинки на асфальте так, словно они представляли для него огромный интерес.
— Эй, Лео! Хочешь колу?
Лео пробормотал что-то в ответ, по Ларри не расслышал.
— Ну говори же! — раздраженно сказал он. — Для чего Бог дал тебе голос? Я спросил, хочешь ли ты колу?
Еле слышно Лео ответил:
— Я, пожалуй, схожу посмотреть, не вернулась ли мама Надин.
— Какого черта? Мы же только пришли!
— Я хочу обратно! — сказал Лео, поднимая взгляд с тротуара. Солнце слишком ярко полыхнуло у него в глазах, и Ларри подумал: «Господи, да что же с ним такое? Он чуть не плачет». 
— Одну секунду, — сказал он Гарольду.
— Конечно, — с улыбкой ответил тот. — Иногда ребятишки стесняются. Я сам был таким.
Ларри подошел к Лео и присел, так что их глаза оказались на одном уровне.
— Что случилось, малыш?
— Просто я хочу домой, — сказал Лео, избегая его взгляда. — Хочу к маме Надин.
— Ну, ты… — Ларри беспомощно запнулся, не зная, что сказать.
— Хочу домой. — Он на мгновение встретился глазами с Ларри, затем его взгляд быстро метнулся за спину Ларри, туда, где посередине своей лужайки стоял Гарольд, а потом снова опустился на асфальт. — Пожалуйста.
— Тебе не нравится Гарольд?
— Не знаю… он вроде ничего… Просто я хочу домой.
Ларри вздохнул.
— Ты найдешь дорогу?
— Конечно.
— Ладно. Мне хотелось бы, чтобы ты зашел и выпил с нами колы. Я долго ждал этой встречи с Гарольдом. Ты ведь знаешь это, правда?
— Д-да…
— И мы могли бы вместе вернуться.
— Я не зайду в этот дом, — прошипел Лео, и на мгновение он снова превратился в Джо, его глаза стали пустыми и злобными.
— Ладно, — торопливо сказал Ларри, выпрямляясь. — Иди прямо домой. Я потом проверю. И держись подальше от мостовой.
— Хорошо. — И потом тихим свистящим шепотом Лео неожиданно выпалил: — А почему бы тебе не вернуться со мной? Прямо сейчас? Мы пойдем вместе. Пожалуйста, Ларри! А?
— Господи, Лео, что…
— Не обращай внимания, — сказал Лео. И прежде чем Ларри успел вымолвить еще хоть слово, торопливо пошел прочь. Ларри стоял, провожая его взглядом, пока он не скрылся из виду. Потом он, огорченно нахмурясь, повернулся к Гарольду.
— Да все нормально, — сказал Гарольд. — У ребятишек бывают свои причуды.
— Ну у этого-то точно, но я полагаю, у него есть на это право. Он через многое прошел.
— Еще бы, — сочувственно кивнул Гарольд, и на одно мгновение Ларри ощутил недоверие, почувствовал, что скорая симпатия Гарольда к мальчику, которого он никогда раньше не видел, была таким же суррогатом, как яичный порошок.
— Ну заходите, — сказал Гарольд. — Знаете, вы, наверное, мой первый гость. Фрэнни и Стю бывали у меня пару раз, но они не в счет. — Его улыбка чуть потускнела, стала немного печальной, и Ларри неожиданно испытал жалость к этому пареньку, потому что тот был всего лишь повзрослевшим подростком — не больше. Он был одинок, а перед ним стоял Ларри, все тот же, прежний Ларри, не говоривший никогда никому ни одного доброго слова, и строил какие-то дурацкие предположения. Это нечестно. Пора ему уже перестать быть таким чертовски недоверчивым.
— С удовольствием, — ответил он.
Гостиная была небольшая, но уютная.
— Я обзаведусь новой мебелью, когда попривыкну, — сказал Гарольд. — Модерновой. Кожа и хром. Как говорят коммерсанты: «Хрен с ним, с бюджетом, — я завел себе кредитку „Мастеркард“.
Ларри весело рассмеялся.
— В подвале есть неплохие бокалы, сейчас я их принесу. Пожалуй, я откажусь от шоколадных конфет, если вы не против, — я бросил есть сладости, пытаюсь похудеть, но бутылку-то мы по такому случаю откупорим. Вы прошли весь путь от самого Мэна прямо за нами… м-да… следуя моим — нашим — указателям. Это чего-нибудь да стоит. Вы должны рассказать мне обо всем этом. А пока попробуйте устроиться на этом зеленом стуле. Из всего дерьма он — самый лучший.
Во время этого словесного излияния у Ларри промелькнула последняя исполненная сомнения мысль: „Он даже разговаривает, как политикан, — быстро, бойко и гладко“.
Гарольд вышел, и Ларри уселся на зеленый стул. Он услыхал стук двери, а потом звук тяжелых шагов Гарольда по ступенькам лестницы. Он огляделся вокруг: нет, пожалуй, не самая лучшая в мире гостиная, но с ворсистым ковром и современной мебелью она смотрелась бы неплохо. Ее очень украшал камин, облицованный камнем, и труба. Прекрасная ручная кладка. Но один камень качался. Ларри показалось, что камень выскочил, а потом его неаккуратно водворили на место. Оставить его как есть — это все равно что оставить сложенную мозаику без одной детали или кривовато повесить картину на стене.
Он встал и вытащил камень из кладки. Гарольд все еще возился где-то внизу. Ларри хотел было уже вернуть камень на место, когда вдруг увидел в дыре книгу, слегка присыпанную кирпичной крошкой, но не настолько, чтобы скрыть одно-единственное слово, вытесненное золотыми буквами на переплете: ГРОССБУХ.
Слегка смутившись, словно он рыскал тут намеренно, Ларри вставил камень на место, как раз когда на лестнице вновь раздались шаги Гарольда. На этот раз камень лег как следует, и когда Гарольд вновь появился в комнате, держа в каждой руке по пузатому бокалу, Ларри уже мирно сидел на зеленом стуле.
— Я задержался на минутку, чтобы ополоснуть их в раковине внизу, — пояснил Гарольд. — Они были слегка пыльными.
— Красивые бокалы, — сказал Ларри. — Послушайте, я не ручаюсь, что это бордо не выдохлось. Мы можем налакаться уксуса.
— Кто не рискует, — с ухмылкой ответил Гарольд, — тот не выигрывает.
От этой ухмылки Ларри стало как-то не по себе, и он неожиданно поймал себя на мысли о гроссбухе — принадлежала эта книга прежним владельцам дома или Гарольду? И если Гарольду, то что же, черт возьми, могло быть там написано?
Они откупорили бутылку бордо и, к своему удовольствию, обнаружили, что вино отличное. Полчаса спустя они оба уже ощущали приятное опьянение — Гарольд чуть больше, чем Ларри. Но и при этом улыбка не сходила с лица Гарольда, вообще-то она стала даже шире.
От вина у Ларри слегка развязался язык, и он сказал:
— Эти афишки. Насчет большого собрания восемнадцатого. Как вышло, что ты не попал в этот комитет, а, Гарольд? Мне кажется, парень вроде тебя там бы не помешал.
Улыбка Гарольда стала не просто счастливой, а почти блаженной.
— Ну я ведь страшно молод. Наверное, они решили, что у  меня еще опыта маловато.
— Я считаю, это просто позор. — Но думал ли он так на самом деле? Улыбка. Темное, едва заметное выражение подозрительности. Думал ли он так? Он не знал.
— Что ж, кто знает, что нас ждет в будущем? — с широкой улыбкой сказал Гарольд. — У каждой собаки — свой день.

Ларри ушел оттуда часов в пять. С Гарольдом он расстался дружески; Гарольд жал ему руку, улыбался, приглашал заходить почаще. Но у Ларри почему-то возникло такое чувство, будто Гарольду в высшей степени наплевать, появится он когда-нибудь здесь снова или нет.
Он медленно прошел по залитой цементом дорожке к тротуару и обернулся, чтобы помахать рукой на прощание, но Гарольд уже вернулся в дом. Дверь была закрыта. В доме царила прохлада, потому что жалюзи на окнах были опущены, и внутри это казалось нормальным, но, стоя сейчас снаружи, он вдруг подумал, что это был единственный дом в Боулдере из тех, где он успел побывать, в котором шторы были задернуты, а жалюзи опущены. Но тут же ему пришло в голову, что в Боулдере, конечно же, полно других домов, где окна тоже занавешены. Это дома умерших. Когда люди заболели, они задернули шторы, отгородившись ими от остального мира. Они задернули их и умерли в одиночестве, как предпочитает делать любое животное в свое последнее мгновение. Живые же — быть может, подсознательно боясь смерти, — широко распахивали ставни и открывали шторы.
От вина у него слегка разболелась голова, и он попытался убедить себя, что озноб, который он ощутил, явился следствием легкого похмелья, которое было справедливым наказанием за то, что он лакал хорошее вино, как дешевый мускат. Но дело было не в этом — нет, не в этом! Он оглядел улицу и подумал: „Хвала Господу за наше внутреннее видение. Хвала Господу за избирательность восприятия. Потому что без них мы могли бы все очутиться в Мире Грез“. 
Его мысли смешались. К нему вдруг пришла полная уверенность, что Гарольд подглядывает за ним сквозь жалюзи, сжимая и разжимая ладони в жажде кого-то удавить, а его ухмылка превратилась в маску ненависти… „У каждой собаки — свой день“.  В ту же секунду он вспомнил ночь в Беннингтоне, когда проснулся в оркестровой яме от жуткого ощущения, что там кто-то есть… а потом услыхал (или ему лишь почудилось?) приглушенный стук каблуков, шагающих на запад.
„Прекрати. Прекрати валять дурака“. 
„Бут-Хил , — всплыло по свободной ассоциации название в его мозгу. — Ради Бога, хватит, как бы я хотел никогда не думать о мертвых, об умерших за всеми теми спущенными жалюзи и задернутыми шторами, лежащих в темноте, как в туннеле, в туннеле Линкольна, Господи, что, если они все начнут двигаться, бродить вокруг, Боже, останови это…“ 
И неожиданно он поймал себя на воспоминаниях о том, как однажды в детстве ездил с матерью в зоопарк Бронкса. Они зашли в обезьянник, и запах там ударил ему в нос с такой силой, словно чей-то безжалостный кулак протаранил его до самых мозгов. Он повернулся, чтобы выскочить оттуда, но мать остановила его.
„Просто дыши нормально, Ларри,  — сказала она. — Через пять минут ты вообще не будешь замечать противного запаха“. 
И он остался, так и не поверив ей, лишь изо всех сил борясь с подступающей тошнотой (даже тогда, в семь лет, он больше всего на свете ненавидел рвоту), и она оказалась права. Когда он снова посмотрел на часы, то увидел, что они пробыли в обезьяннике около получаса, и он уже не мог понять, почему дамы, входившие в дверь, вдруг прижимали ладони к носу и морщились от отвращения. Он поделился этим с матерью, и Элис Андервуд рассмеялась.
„О, здесь по-прежнему гадко воняет. Еще как. Только не для тебя“. 
„Как это получается, мам?“ 
„Не знаю. Все могут это делать. А теперь просто скажи себе: „Сейчас я снова понюхаю, как НА САМОМ ДЕЛЕ пахнет обезьянник“ — и глубоко вдохни“. 
Он так и сделал, и вонь оказалась на месте и была даже хуже, чем когда они только вошли, и сосиски с вишневым пирогом начали снова подступать к горлу тугим, болезненным комком; он ринулся к двери и свежему воздуху, и ему удалось еле-еле удержаться от рвоты.
„Это избирательное восприятие, —  подумал он, — и она знала про него, пусть даже и понятия не имела, как оно называется“.  Едва эта мысль успела оформиться в его мозгу, как он услыхал голос своей матери, говоривший: „А ну-ка просто скажи себе: „Сейчас я снова почувствую, как ПО-НАСТОЯЩЕМУ пахнет Боулдер“.  И он учуял  этот запах — да-да, именно учуял.  Он почувствовал, как пахло все, что было за закрытыми дверями и задернутыми шторами, он почуял медленное разложение, происходившее даже в этом городе, который вымер почти пустым.
Он зашагал быстрее, чуть ли не переходя на бег, вдыхая этот запах гнили, который он и все прочие давно перестали ощущать, поскольку запах был везде и во всем, окрашивал все их мысли, и они не опускали жалюзи и не задергивали штор, даже когда занимались любовью, потому что только мертвецы лежат за занавешенными окнами, а живые по-прежнему хотят смотреть на мир.
Содержимое его желудка подпрыгнуло вверх — теперь уже не сосиски с вишневым пирогом, а вино с шоколадками „Пейдей“. Потому что здесь был обезьянник, из которого ему никогда не выбраться, если только он не заберется на остров, где никто никогда не жил, и хотя он по-прежнему ненавидел рвоту больше всего на свете, сейчас его, кажется…
— Ларри? С тобой все в порядке?
Он был так ошарашен, что из горла у него вырвался слабый вскрик. Он вздрогнул и застыл на месте. Это был Лео, сидевший на кромке тротуара за три квартала от дома Гарольда. В руке он держал шарик от пинг-понга и играл им, бросая на мостовую и вновь ловя.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Ларри. Его сердцебиение медленно возвращалось к норме.
— Я хотел вернуться домой с тобой, —  неуверенно объяснил Лео, — но я не хотел заходить в дом этого парня.
— Почему? — спросил Ларри и присел на тротуар рядом с Лео.
Лео пожал плечами и вновь устремил взгляд на шарик от пинг-понга. Тот со слабым стуком „Тук! Тук!“  ударялся об асфальт и прыгал обратно ему в руку.
— Я не знаю.
— Лео?
— Чего?
— Это очень важно для меня. Потому что мне нравится Гарольд и… не нравится. У меня к нему два разных чувства. У тебя когда-нибудь бывало два разных чувства к кому-нибудь?
— К нему у меня только одно чувство.
„Тук! Тук!“ 
— Какое?
— Я боюсь, — просто ответил Лео. — Мы можем теперь пойти домой и повидать маму Люси и маму Надин?
— Конечно.
Некоторое время они шли вниз по Арапахо молча, Лео по-прежнему кидал на асфальт шарик от пинг-понга и ловко ловил его.
— Прости, что тебе пришлось так долго ждать, — сказал Ларри.
— A-а, ничего.
— Да нет, если бы я знал, я бы пришел раньше.
— У меня было чего делать. Я нашел это на лужайке того парня. Это шарик для понг-пинга.
— Пинг-понга, — рассеянно поправил его Ларри. — Как ты думаешь, почему Гарольд держит жалюзи опущенными?
— Наверное, чтобы никто не мог подсматривать, — сказал Лео. — Чтобы он мог делать что-нибудь тайком. Ну как мертвые, правда?
„Тук! Тук!“ 
Они дошли до угла Бродвея и свернули на юг. Теперь на улицах им встречались люди: женщины, разглядывающие одежду в витринах, возвращавшийся откуда-то мужчина с топориком, еще один, небрежно роющийся в рыболовных снастях в разбитой витрине магазина спортивных товаров. Ларри увидал Дика Воллмана из своей группы, катящего на велосипеде им навстречу. Он помахал рукой Ларри с Лео. Они махнули в ответ.“
— Что-нибудь тайком, — повторил Ларри вслух, впрочем, уже не пытаясь разговорить мальчика, а так, машинально.
— Может, он молится темному человеку, — небрежно бросил Лео, и Ларри вздрогнул словно от удара током. Лео не о заметил. Он теперь кидал шарик на мостовую, давал ему стукнуться о кирпичную стену, мимо которой они проходили, и только потом ловил… „Тук-хоп!“ 
— Ты правда так думаешь? — спросил Ларри, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно.
— Не знаю. Но он не такой, как мы. Он все время улыбается. Но я думаю, у него внутри могут быть червяки, которые заставляют его улыбаться. Такие большие белые черви, и они едят его мозги. Как личинки.
— Джо… Я хочу сказать, Лео…
Глаза Лео, темные, с китайским разрезом, какие-то невидящие, неожиданно прояснились. Он улыбнулся.
— Смотри, вон Дайна. Она мне нравится. Эй, Дайна! — крикнул он и замахал руками. — Ты не нашла жвачки?
Дайна, смазывающая маслом цепь тонкого как паутинка, десятискоростного велосипеда, обернулась с улыбкой. Она полезла в карман рубашки и вытащила веером пять пластинок „Джуси фрут“, С радостным смехом, зажав в руке шарик для пинг-понга, Лео кинулся к ней, оставив Ларри молча смотреть ему вслед. Длинные волосы мальчика развевались от бега. Эта мысль про белых червяков за улыбкой Гарольда… Откуда у Джо („Нет, у Лео, он — Лео, по крайней мере я думаю, что он — Лео“)  могла появиться такая изощренная — и такая жуткая — мысль? Мальчишка был в полутрансе. И он не единственный. Сколько раз уже за те несколько дней, что он пробыл здесь, Ларри наблюдал, как разные люди замирали прямо посреди тротуара, уставившись на мгновение в пустоту, а потом вздрагивали и шли дальше? Многое изменилось. Весь уровень человеческого восприятия, казалось, поднялся на одну ступеньку.
Это чертовски пугало.
Ларри сдвинулся с места и направился туда, где Дайна делилась с Лео жевательной резинкой.

В полдень того же дня Стю отыскал Фрэнни в маленьком дворике позади их дома, где она стирала. Она налила воды в низенькое корыто, сыпанула туда полкоробки порошка „Тайд“ и стала тереть белье щеткой, пока пенистая вода не помутнела. Она сомневалась, что делает все верно, но черта с два попрется она к Матушке Абагейл выставлять напоказ свое невежество. Она бухнула одежду в ледяную воду, а потом с мрачной решимостью прыгнула в корыто и принялась месить белье ногами, как сицилийцы давят виноград. „Ваша новая модель стиральной машины „Мейтаг-5000“, —  подумала она. — Предлагаемый метод перемешивания белья ногами прекрасно подходит для стирки одежды любых цветов, тонкого нижнего белья и…“ 
Она обернулась и увидела своего мужчину, стоявшего возле калитки во дворике наблюдавшего за ней с восхищением. Слегка запыхавшись, Фрэнни остановилась.
— Ха-ха, очень смешно. И давно ты тут стоишь, умник?
— Пару минут. А как ты это называешь? Брачный танец дикой утки?
— Очень смешно, ха-ха. — Она окинула его холодным взглядом. — Еще одно подобное замечание, и ты будешь ночевать на кушетке или на горе Флагстафф со своим дружком Гленом Бейтманом.
— Слушай, я вовсе не хотел…
— Здесь, между прочим, и ваша одежда тоже, мистер Стюарт Редман. Ты можешь считаться Отцом-Основателем и все такое, но тем не менее и ты порой оставляешь пятна на своих подштанниках.
Стю ухмыльнулся, его ухмылка стала шире, и в конце концов он рассмеялся.
— Это грубо, родная.
— Я сейчас не очень настроена деликатничать.
— Ладно, выскочи-ка на минутку. Мне нужно потолковать с тобой.
Она была рада передышке, хотя ей и придется вымыть ноги, прежде чем снова залезть в корыто. Сердце ее билось учащенно, но не ликующе, а скорее устало, словно добротный механизм, который неправильно использовал кто-то лишенный здравого смысла. „Если моей прапрапрабабке приходилось делать это таким способом, — подумала Фрэн, — может, она имела право на ту комнату, которая впоследствии стала драгоценной гостиной моей матери. Может, она рассматривала ее как плату за каторжный труд или что-то в этом роде“.
Она взглянула на свои щиколотки и ступни с какой-то растерянностью. На них еще оставались клочья мыльной пены. Она с отвращением вытерла их.
— Когда моя жена стирала вручную, — сказал Стю, — она пользовалась… как же это называлось? По-моему, теркой или… стиральной доской. Помню, у моей матери их было целых три.
— Я знаю, — раздраженно произнесла Фрэнни. — Мы с Джун Бринкмейер исходили половину Боулдера в поисках таких. Но не нашли ни одной. Технология снова наносит удар.
Он опять улыбался.
Фрэнни уперла руки в бока.
— Ты что, издеваешься надо мной, Стюарт Редман?
— Никак нет, мэм. Я как раз подумал, что, кажется, знаю, где раздобыть для тебя доску. И для Джунн, если ей нужно.
— Где?
— Я сначала сам схожу и посмотрю. — Его улыбка исчезла, он обнял ее и прижался лбом к ее лбу. — Знаешь, я очень благодарен тебе за то, что ты стираешь мою одежду, — сказал он. — И я понимаю, что беременная женщина знает лучше, чем мужчина, что ей можно, а чего нельзя делать. Но, Фрэнни, зачем утруждать себя?
— Зачем?  — Она озадаченно уставилась на него. — Ну а что, по-твоему, ты будешь носить? Ты хочешь расхаживать в грязном?
— Фрэнни, магазины полны одежды. А у меня ходовой размер.
— Что? Выбрасывать вещи только потому, что они грязные ?
Он как-то неловко пожал плечами.
— Ни за что, — сказала она. — Это старая метода, Стю. Как пакеты, в которые раньше клали биг-маки, или одноразовые пластиковые бутылки. Не надо возвращаться к этому снова.
Он легко чмокнул ее.
— Ладно. Только в следующий раз — моя очередь стирать, поняла?
— Конечно. — Она немного смущенно улыбнулась. — А как долго это будет продолжаться? Пока я не рожу?
— Пока мы не наладим электричество, — ответил Стю. — А когда запустим его, я притащу тебе самую большую и самую блестящую стиральную машину, какую ты только видела, и сам установлю ее.
— Предложение принято. — Она крепко поцеловала его, и он ответил таким же поцелуем, без устали гладя ее волосы своими сильными руками. В результате по ее телу стало разливаться тепло („Жар, давайте не притворяться, я — горячая особа и всегда возбуждаюсь, стоит ему только сделать это“), сначала охватившее соски, которые сразу напряглись и четко обозначились, а затем спустившееся к низу живота.
— Лучше перестань, — уже задыхаясь, сказала она, — если собираешься только поговорить.
— Может, мы поговорим позже.
— Одежда…
— Пусть помокнет в пене, грязь лучше отойдет, — серьезно заметил он. Она начала смеяться, но он оборвал ее поцелуем. Когда он поднял ее. поставил на ноги и повел в дом, она поразилась теплу солнца, припекавшего ее плечи, и подумала: „Разве раньше солнце было таким горячим? И сильным? Оно слизнуло все пятнышки у меня на спине… Неужели это простой ультрафиолет или дело в высоте? И так бывает каждое лето? Так жарко?“ 
А потом прямо на лестнице он стал ласкать Фрэнни все более страстно, раздевая ее, еще сильнее распаляя в ней желание, побуждая ее к близости.

— Нет, сядь, — сказал он.
— Но…
— Я серьезно, Фрэнни.
— Стюарт, оно все задубеет,  или с ним произойдет еще что-нибудь. Я всыпала туда полкоробки „Тайда“ и…
— Не волнуйся.
Тогда она уселась на садовый стул в тени козырька дома. Он захватил с собой сюда два стула, когда они спускались вниз. Стю снял ботинки и носки и закатал штаны выше колен. Когда он залез в корыто и принялся с серьезным видом месить ногами одежду, она не смогла удержаться и стала хихикать.
Стю поглядел на нее и спросил:
— Хочешь провести ночь на кушетке?
— Нет, Стюарт, — ответила она смиренно, а потом снова начала хихикать… И хихикала до тех пор, пока слезы не потекли вниз по щекам и не разболелись мышцы живота. Потом, взяв себя в руки, она сказала: — В третий и последний раз спрашиваю: о чем ты хотел поговорить со мной?
— A-а, да. — Он продолжал шагать по корыту и уже поднял уйму пены. Пара джинсов всплыла на поверхность, и он припечатал их ногой, отправив на дно и выплеснув на лужайку с полведра пены. Фрэнни подумала: „Это похоже на… Ох нет, не думай об этом, не думай, если не хочешь досмеяться до выкидыша“. 
— Сегодня вечером у нас организационное собрание, — сказал Стю.
— Я достала два ящика пива, сырные крекеры, плавленый сыр, немного пепперони — довольно свеж…
— Я не о том, Фрэнни. Сегодня заходил Дик Эллис и сказал, что хочет выйти из комитета.
— Он так сказал? — Она была удивлена. Дик не производил на нее впечатление человека, увиливавшего от ответственности.
— Он сказал, что с радостью будет работать где угодно и сколько угодно, как только у нас появится настоящий врач, но сейчас он не может. Сегодня пришло еще двадцать пять человек, и среди них женщина с гангреной на ноге. И  все из-за простой царапины — поранилась, проползая под забором из колючей проволоки.
— Ох, какой ужас!
— Дик спас ее… Дик и та медсестра, что пришла с Андервудом. Такая высокая красивая девчонка. Ее зовут Лори Констабл. Дик сказал, что, не будь ее, он не спас бы женщину. Словом, они отняли ей ногу по колено, и теперь оба еле дышат. Это заняло у них три часа. Плюс еще на них свалился мальчишка с судорогами, и Дик сходит с ума, пытаясь вычислить, что это — эпилепсия, черепное давление или, может быть, диабет. Еще у них было несколько случаев пищевого отравления — люди съели испорченные продукты, и он говорит, что многие могут умереть от этого, если мы не размножим памятку, объясняющую людям, как надо выбирать съестное. Так, что там было еще? Две сломанные руки, один случай гриппа…
— Боже мой! Ты сказал — гриппа ?
— Расслабься. Это обычный грипп. Аспирин сбивает температуру без усиления потоотделения… и жар не возобновляется. Никаких черных пятен на шее. Но Дик не знает точно, какими надо пользоваться антибиотиками, если вообще надо, и теперь не спит по ночам, пытаясь вычитать где-нибудь про это. Еще он боится, что если грипп станет распространяться, то люди запаникуют.
— Кто заболел?
— Женщина по имени Рона Хьюэтт. Она пришла сюда из Ларами, штат Вайоминг, преодолев бо  льшую часть пути пешком, и Дик говорит, что у нее сильно ослаблен иммунитет.
Фрэн кивнула.
К счастью для нас, эта Лори Констабл, кажется, слегка втюрилась в Дика. И это несмотря на то, что он в два раза ее старше. Но я полагаю, что это нормально.
Как это благородно с твоей стороны, Стюарт, одарить их своим благословением.
Он улыбнулся.
— Как-никак Дику сорок восемь и у него слабое сердце. Словом, сейчас он чувствует, что работу в комитете просто не потянет… Господи, да он же практически учится на врача. — Стю грустно взглянул на Фрэн. — Я могу понять, почему эта Лори влюбилась в него. Если кого из всех нас в этом городке и можно назвать героем, так это именно его. Ведь он — обыкновенный сельский ветеринар и до смерти боится, что убьет кого-нибудь. И он понимает, что каждый день прибывает все больше людей и многие из них успели заработать какие-то болячки.
— Значит, нам в комитете нужен кто-то еще.
— Ага. Ральф Брентнер в восторге от этого нового парня, Ларри Андервуда, и, судя по твоим словам, он и тебе показался довольно смышленым.
— Да. По-моему, он подойдет. И я встретила сегодня его подругу. Ее зовут Люси Суонн. Она очень милая и без ума от Ларри.
— Похоже, все женщины от него без ума. Но, Фрэнни, если честно, мне не нравится, что он выложил все про свою жизнь первой встречной.
— Мне кажется, это оттого, что я с самого начала была с Гарольдом. По-моему, он так и не понял, почему я с тобой, а не с ним.
— Интересно, как ему показался Гарольд?
— Спроси и узнаешь.
— Наверное, так и сделаю.
— Так ты собираешься пригласить его в комитет?
— Скорее всего да. — Он встал. — Я бы хотел заполучить этого старика, которого называют Судьей. Но ему уже семьдесят. А это многовато.
— Ты пробовал поговорить с ним про Ларри?
— Нет, но Ник говорил. Ник Андрос — смышленый парень, Фрэн. Он кое-что поменял в наших с Гленом планах. Глен слегка разозлился по этому поводу, но даже он был вынужден признать, что у Ника неплохие идеи. Как бы там ни было, Судья сказал Нику, что Ларри — именно тот, кто нам нужен. Он сказал, Ларри как раз ищет, куда бы ему ткнуться, чтобы принести побольше пользы, и со временем он станет гораздо лучше.
— По-моему, это довольно весомая рекомендация.
— Да, — сказал Стю. — Но, прежде чем приглашу его в комитет, я все-таки выясню, что он думает о Гарольде.
— А что тебе Гарольд? — с нажимом спросила она.
— С тем же успехом я мог бы задать этот вопрос тебе,  Фрэн. Ты все еще чувствуешь себя ответственной за него.
— Правда? Я не знаю. Но, когда думаю о нем, я чувствую себя немного виноватой… Да, это я точно могу сказать.
— Почему? Потому что я отбил тебя у него? Фрэн, ты когда-нибудь хотела его?
— Нет. Господи, нет, конечно. — Ее едва не передернуло.
— Я солгал ему однажды, — сказал Стю. — Ну… вообще-то это нельзя назвать ложью. В тот день, когда мы повстречались втроем. Четвертого июля. Думаю, он уже тогда мог почуять, что потом произойдет. Я сказал, что не хочу тебя. По как я тогда мог знать, захочу тебя или нет? Может, в книгах и бывает такая штуковина, как любовь с первого взгляда, но в жизни…
Он запнулся, и лицо его стало расплываться в широкой ухмылке.
— Что ты ухмыляешься, Стюарт Редман?
— Я просто подумал, — сказал он, — что в жизни у меня ушло на это по меньшей мере… — Он задумчиво потер подбородок. — Ну да, я бы сказал, четыре часа.
Она поцеловала его в щеку.
— Это очень мило.
— Это правда. Словом, я думаю, он все еще дуется на меня за это.
— Стю, он ни разу не сказал о тебе дурного слова… и вообще о ком бы то ни было.
— Не сказал, — согласился Стю. — Он улыбается.  Вот это мне и не нравится.
— Ты думаешь, он… вынашивает планы мести… или еще что-нибудь в этом роде?
Стю улыбнулся и встал.
— Нет, только не Гарольд. Глен полагает, что вокруг Гарольда может в конце концов сплотиться оппозиционная партия. Это нормально. Только надеюсь, что он не попытается похерить все, что мы делаем сейчас.
— Помни только, что он напуган и одинок.
— И ревнив.
— Ревнив? — повторила она и отрицательно качнула головой. — Я так не думаю… Правда, не думаю. Я говорила с ним, и мне кажется, я бы знала, если бы… Правда, он может чувствовать себя обойденным. По-моему, он рассчитывал войти в организационный комитет…
— Это было одно из единоличных — так это называется? — решений Ника, с которым мы все согласились. Выяснилось, что ни один из нас не доверяет ему полностью.
— В Оганкуите, — задумчиво протянула она, — он был самым противным парнем, какого только можно себе представить. В основном причиной этого являлось его положение в семье… Его родным, наверное, казалось, что он вылупился из яйца кукушки или что-нибудь в этом роде… Но после гриппа он, похоже, изменился. По крайней мере в отношении меня. Казалось, он старался быть, ну… мужчиной. Потом он изменился снова. Как-то сразу. Начал все время улыбаться. С ним уже стало невозможно поговорить по-настоящему. Он ушел… весь в себя. Так бывает с людьми, когда они обращаются к религии или читают… — Она вдруг запнулась, и на мгновение в ее глазах промелькнуло что-то очень похожее на страх.
— Что читают? — спросил Стю.
— Что-нибудь, что переворачивает всю их жизнь, — сказала она. — „Капитал“. „Майн Кампф“. Или, быть может, перехваченные любовные письма.
— Что ты имеешь в виду?
— М-мм? — Она посмотрела на него так, словно только что проснулась, а потом улыбнулась. — Ничего. Разве ты не собирался повидаться с Ларри Андервудом?
— Конечно… если с тобой все нормально.
— Лучше, чем нормально — я чувствую себя превосходно. Валяй двигай. Собрание в семь. Если поторопишься, успеешь еще заскочить перед началом домой и поужинать.
— Ладно.
Он уже был у калитки, отделяющей задний дворик от центрального, когда она окликнула его:
— И не забудь спросить его, что он думает о Гарольде.
— Не волнуйся, — ответил Стю. — Не забуду.
— И следи за его глазами, когда он будет отвечать, Стюарт.

Когда Стю небрежно спросил о его впечатлении от Гарольда (еще не упомянув о вакантном месте в организационном комитете), в глазах Ларри Андервуда отразились одновременно и удивление, и тревога.
— Фрэн рассказала вам, что я зациклился на Гарольде, да?
— Угу.
Ларри и Стю сидели в гостиной маленького домика на Гейбл-Меса. На кухне Люси готовила ужин, разогревая консервы на жаровне-гриле, которую смастерил для нее Ларри. Гриль работал на газовом баллоне. Возясь с консервами, она напевала отрывки из „Женщин борделя“, и голос ее звучал очень радостно.
Стю закурил сигарету. Он выкуривал теперь не больше пяти-шести в день: ему не хотелось, чтобы Дик Эллис лечил его от рака легких.
— Ну, все время, пока я шел вслед за Гарольдом, неустанно убеждал себя, что он, возможно, будет совсем не похож на образ, созданный моим воображением. Так оно и случилось, но я все еще пытаюсь разобраться, кто он такой. Он был чертовски любезен. Сама гостеприимность. Откупорил бутылку вина, которую я принес ему, и мы выпили за здоровье друг друга. Я отлично провел время. Но…
— Но?..
— Мы подошли, когда он стоял спиной к нам. К Лео и ко мне. Он клал кирпичную стенку вокруг цветочной клумбы и обернулся… наверное, не слышал, как мы подходили, пока я не заговорил… И целую минуту я твердил себе: „Боже правый, этот малый сейчас убьет меня“.
В дверях появилась Люси и спросила:
— Стю, вы останетесь поужинать с нами? У нас полно еды.
— Спасибо, но меня ждет Фрэнни. У меня есть еще минут пятнадцать, не больше.
— Вы уверены?
— В другой раз, Люси. Спасибо.
— Ладно. — Она вернулась на кухню.
— Вы зашли только для того, чтобы узнать мое мнение о Гарольде? — спросил Ларри.
— Нет, — сказал Стю, приняв решение. — Я пришел спросить, не согласитесь ли вы войти в наш маленький организационный комитет. Одному из парней — Дику Эллису — пришлось отказаться.
— Вот так, да? — Ларри подошел к окну и выглянул на пустынную улицу. — А я думал, что снова могу стать рядовым.
— Разумеется, решать вам. Нам нужен еще один. Рекомендовали вас.
— Кто же, если я могу…
— Мы спрашивали нескольких. Фрэнни вы показались подходящим. И еще Ник Андрос поговорил — ну он вообще-то не разговаривает, но вы понимаете — с одним из тех, кто пришел с вами. Судьей Фаррисом.
На лице Ларри промелькнуло довольное выражение.
— Судья дал мне рекомендацию, мм?.. Это здорово. Знаете, вам нужно взять его. Он смышленый как дьявол.
— И Ник так считает. Но ему уже семьдесят, а медицинское обслуживание здесь довольно примитивное.
Ларри повернулся к Стю, и на губах у него заиграла легкая улыбка.
— Этот комитет не такой уж временный, как это может кому-то показаться, верно?
Стю улыбнулся и немного расслабился. Он все еще не определился в своем отношении к Ларри Андервуду, но стало уже ясно, что парень не вчера спрыгнул с дерева.
— Ну-у, можно сказать и так. Мы бы хотели, чтобы в дальнейшем наш временный комитет был выбран и утвержден на постоянной основе.
— Желательно без оппозиции, — добавил Ларри. Его взгляд был дружелюбным, но острым, очень острым. — Хотите пива?
— Пожалуй, нет. Здорово перебрали с Гленом несколько дней назад. Фрэн — девочка терпеливая, но и ее терпение имеет предел. Так что вы скажете, Ларри? Присоединитесь к нам?
— Я думаю… А, черт, я говорю „да“. Я надеялся, ничего на свете не доставит мне большей радости, чем добраться сюда и освободиться от всех моих людей, чтобы кто-нибудь другой для разнообразия взял команду на себя. А вместо этого меня, прошу прощения за грубость, оттаскивают за уши от моей мечты.
— У нас сегодня маленькое собрание у меня дома — хотим поговорить об общем собрании восемнадцатого. Сможете прийти?
— Конечно. Могу я взять с собой Люси?
Стю медленно покачал головой.
— Нет, и не говорите ей об этом. Мы хотим сохранить кое-что в секрете — на какое-то время.
Улыбка исчезла с лица Ларри.
— Я не очень подхожу для секретных дел, Стю. И лучше мне сказать это сейчас, чем устраивать разборки потом. Я думаю, то, что произошло в июне, случилось оттого, что слишком многие люди увлеклись секретами. Это не было Божьим деянием. Это — чистой воды человеческая хрень.
— Не стоит так говорить при Матушке, — кивнул Стю, по-прежнему улыбаясь и окончательно расслабившись. — Хотя должен признаться, что согласен с вами. Но сохранили бы вы ту же позицию, если бы речь шла о военном положении?
— Простите, я не очень понимаю.
— Тот человек, который нам снился. Я сомневаюсь, что он просто взял и исчез.
Ларри озадаченно нахмурился и задумался.
— Глен говорит, что вполне может понять, почему никто не толкует об этом, — продолжал Стю, — хотя все мы были предупреждены. Люди здесь еще не оправились от шока. Им кажется, они прошли через все круги ада, добираясь сюда. И все, чего они хотят, — это зализать свои раны и похоронить своих мертвецов. Но раз Матушка Абагейл здесь, значит, он  — там. — Стю кивнул в сторону окна, выходившего на вздымавшуюся в летнем тумане гряду Флатайронс. — И хотя большинство людей здесь, может, вовсе не думают о нем, ставлю все самое мне дорогое на то, что он думает о нас.
Ларри взглянул на дверь в кухню, но Люси вышла поболтать с соседкой Джейн Ховингтон.
— Вы полагаете, он охотится за нами, — тихо сказал он. — Неплохая идея перед обедом. Улучшает аппетит.
— Ларри, я сам ни в чем не уверен. Но Матушка Абагейл говорит, что это не закончится до тех пор, пока кто-то не возьмет верх — или он над нами, или мы над ним.
— Надеюсь, она не сообщает об этом каждому. А то ведь люди рванут отсюда в какую-нибудь ё…ю Австралию.
— Мне показалось, вы недолюбливаете секреты.
— Да, но этот… — Ларри запнулся. Стю дружески улыбался, и Ларри довольно кисло ухмыльнулся в ответ. — Ладно. Ваша взяла. Мы обсудим все и будем держать рот на замке.
— Отлично. Увидимся в семь.
— Заметано.
Они вместе дошли до двери.
— Еще раз спасибо Люси за приглашение, — сказал Стю. — В самое ближайшее время мы с Фрэнни им обязательно воспользуемся.
— Ладно. — И когда Стю уже толкнул дверь, Ларри окликнул его: — Эй!
Стю обернулся и вопросительно взглянул на него.
— Тут есть мальчик, — медленно произнес Ларри, — он пришел с нами из Мэна. Его зовут Лео Рокуэй. У него свои трудности. Мы с Люси вроде как опекаем его вместе с женщиной по имени Надин Кросс. Надин и сама немного необычная, вы слыхали о ней?
Стю кивнул. Шли какие-то толки насчет странной сцены между Матушкой Абагейл и этой женщиной, Кросс, когда Ларри привел свою группу.
— Надин заботилась о Лео, когда я наткнулся на них. Лео умеет заглядывать людям внутрь. Кстати, не он один. Может, такие личности были всегда, но после гриппа их стало как-то больше. И вот Лео… он не стал заходить в дом Гарольда. Даже на лужайке не остался. Это… забавно, не правда ли?
— Забавно, — согласился Стю.
Секунду они задумчиво смотрели друг на друга, а потом Стю отправился домой ужинать. Фрэн казалась занятой своими мыслями и за едой мало разговаривала. Когда она домывала последние тарелки в пластиковом ведре, наполненном теплой водой, люди стали постепенно сходиться на первое собрание организационного комитета Свободной Зоны.

После того как Стю ушел к Ларри, Фрэнни бегом ринулась наверх, в спальню. В углу шкафа лежал спальный мешок, который она протащила через всю страну привязанным к багажнику мотоцикла. Свои личные вещи она держала в маленькой сумке на „молнии“. Большинство из них теперь были расставлены где положено в квартире, которую они заняли со Стю, но несколько предметов так и не успело обрести своих мест и валялось на дне спальника. Несколько бутылочек с противовоспалительным кремом — после смерти отца и матери у нее вдруг появились высыпания на коже, но теперь все прошло, — коробка гигиенических прокладок на тот случай, если у нее вдруг начнутся какие-то выделения (она слыхала, что у беременных женщин иногда это бывает), две коробки дешевых сигар — надпись на одной гласила: ЭТО — МАЛЬЧИК! — а на другой: ЭТО — ДЕВОЧКА! И последний предмет — ее дневник.
Она вытащила его и принялась с сомнением разглядывать. Она раскрывала его всего восемь или девять раз с тех пор, как они приехали в Боулдер, почти все последние записи были краткими, чуть ли не конспективными. Страсть излить душу накатила на нее и прошла, когда они были еще в пути… Отошла как послед, немного грустно подумалось ей. За последние четыре дня она вообще не прикасалась к нему ни разу и подозревала, что в конце концов может совсем забыть про дневник, хотя раньше твердо намеревалась вести его более полно и аккуратно, когда все немного образуется. Для малыша. Сейчас, однако, она снова думала о дневнике — причем очень напряженно.
„Так бывает с людьми, когда они обращаются к религии… или читают что-нибудь, что переворачивает всю их жизнь… перехваченные любовные письма…“ 
Вдруг ей показалось, что тетрадь стала тяжелее и от попытки перевернуть картонную обложку у нее выступит пот на лбу, и… и…
Она вдруг резко обернулась с бешено колотящимся сердцем. Кто-то вошел сюда?
Наверное, мышь скребется за стенкой. А скорее всего это просто разыгравшееся воображение. Не было никаких причин думать о человеке в черной хламиде, человеке с вешалкой в руках. Ее малыш жив, и ему ничто не угрожает, а это — всего лишь тетрадь, и, так или иначе, нельзя определить, читали ее или нет, но даже если бы и существовал такой способ, все равно невозможно было бы узнать, читал ее Гарольд Лодер или кто-то другой.
И все-таки она раскрыла дневник и начала медленно перелистывать страницы, перебирая кусочки недавнего прошлого как черно-белые любительские снимки.
Сегодня вечером мы все восхищались ими, а Гарольд разглагольствовал о цвете, фактуре и оттенке, и Стю многозначительно подмигнул мне. Позор мне — я подмигнула в ответ… 
Гарольд, конечно, станет возражать просто из принципа. Черт бы тебя побрал, Гарольд, повзрослей же ты наконец! 
…И я видела, что он уже готов выдать одно из своих Запатентованных Занудств Гарольда Лодера… 
(„Господи, Фрэн, зачем ты вообще писала про него такое? Для чего?“) 
Ну вы же знаете Гарольда… его заносчивость… все эти велеречивые словосочетания и особый выговор… опасный маленький мальчик… 
Это было 12 июля. Морщась, она быстро листала страницы, торопясь добраться до конца. И все равно отдельные фразы бросались в глаза и будто бы хлестали ее по щекам: Словом, для разнообразия от Гарольда не пахло дурно… Сегодня от дыхания Гарольда откачнулся бы дракон…  И еще одна, казавшаяся теперь пророческой: Он хранит отказы, как пират — сокровища.  Но для чего? Чтобы подкармливать тайное чувство собственного превосходства и гонимости? Или ради последующего возмездия?
О, он составляет список… и дважды проверяет его… Он выясняет… кто плохой, а кто хороший… 
И дальше, 1 августа — всего две недели назад. Запись начиналась в конце страницы: Никаких записей вчера, я была слишком счастлива. Была ли я когда-нибудь так счастлива раньше? Не думаю. Стю и я — мы теперь вместе. Мы… 
Конец страницы. Она перевернула лист. Первыми словами в начале следующей страницы были: …дважды занимались любовью.  Но она едва обратила на них внимание, поскольку взгляд ее сразу застыл на середине страницы. Там, возле какого-то жалкого лепетания про материнский инстинкт, было нечто такое, что приковало к себе ее взгляд и заставило буквально окаменеть.
Это был темный и грязный отпечаток большого пальца.
В голове бешено завертелись мысли: „Я ехала на мотоцикле целыми днями — изо дня в день садилась за руль. Конечно, я старалась мыться при каждом подходящем случае, но руки быстро пачкались и…“
Она вытянула ладонь вперед и совсем не удивилась увидя, что рука сильно дрожит. Она приложила свой большой палец к отпечатку — тот оказался намного больше.
Ну конечно, сказала она себе. Когда размазываешь грязь вокруг, естественно, след становится больше.
Только отпечаток не был так уж  размазан. Почти все тоненькие линии, петельки и изгибы виднелись ясно и отчетливо.
И это была не смазка и не бензин, тут не стоило даже пытаться себя дурачить.
Это был засохший шоколад.
„Пейдей“,  — с подступающей дурнотой подумала Фрэнни. — Карамель „Пейдей“ в шоколадной оболочке». 
Мгновение она боялась даже просто обернуться, опасаясь, что может увидеть ухмылку Гарольда, висящую за ее плечом, как усмешка Чеширского Кота в «Алисе». Толстые губы Гарольда шевелились бы, торжественно произнося: «У каждой собаки — свой день, Фрэнни. У каждой собаки — свой день». 
Но даже если Гарольд и заглядывал в ее дневник, разве это должно непременно означать, что он замышляет какую-то тайную вендетту против нее и Стю или остальных? Конечно же, нет.
«Но Гарольд изменился»,  — шепнул внутренний голосок.
— Черт, но не настолько же! — крикнула она, обращаясь к пустой комнате. От звука собственного голоса она слегка вздрогнула, а потом нервно рассмеялась, спустилась вниз и принялась готовить ужин. Им надо поесть пораньше из-за собрания… но неожиданно собрание как-то отступило на второй план.

Выдержки из стенограммы собрания организационного комитета от 13 августа, 1990

Собрание состоялось на квартире Стю Редмана и Фрэнсис Голдсмит. Присутствовали все члены организационного комитета в следующем составе: Стюарт Редман, Фрэнсис Голдсмит, Ник Андрос, Глен Бейтман, Ральф Брентнер, Сюзан Стерн и Ларри Андервуд…
Стю Редман был избран председателем собрания, Фрэнсис Голдсмит — секретарем, ведущим протокол…
Эти записи (плюс звуки каждого шороха, бульканья и всех реплик в сторону, записанные на кассеты для любого, кто свихнулся настолько, что захочет прослушать их) будут положены в сейф Первого Национального банка Боулдера.
Стю Редман представил плакат на тему пищевых отравлений, сделанный Диком Эллисом и Лори Констабл (броско озаглавленный ЕСЛИ ВЫ ЕДИТЕ, ТО ДОЛЖНЫ ПРОЧЕСТЬ ЭТО!). Он сказал, что Дик желал бы, чтобы этот плакат был распечатан и расклеен по всему Боулдеру перед общим собранием 18 августа, потому что в Боулдере уже произошло пятнадцать случаев отравления, причем два из них — довольно серьезных. Комитет проголосовал (7–0) за то, чтобы Ральф отпечатал тысячу копий плаката Дика и расклеил их по всему городу, набрав себе в помощь команду из десяти человек…
Затем Сюзан Стерн представила следующий пункт, который Дик и Лори хотели вынести на собрание (мы все очень жалели, что никто из них двоих не смог присутствовать здесь). Они оба считали, что должен быть создан похоронный комитет; по мысли Дика, этот вопрос нужно включить в повестку дня общего собрания, но рассматривать его не с точки зрения опасности для здоровья — чтобы не вызвать панику, — а с точки зрения соблюдения приличий. Нам всем известно, что в Боулдере на удивление мало трупов, если учесть численность его населения до эпидемии, но причины этого мы не знаем… да и вряд ли теперь это имеет большое значение. Однако все же остались тысячи мертвых тел, от которых нужно избавиться, если мы хотим здесь жить.
Стю спросил, насколько серьезна эта проблема в настоящий момент, и Сюзи сказала, что, по ее мнению, дело терпит до осени, когда сухая, жаркая погода сменится сыростью.
Ларри выдвинул предложение добавить пункт Дика насчет похоронного комитета к повестке дня собрания 18 августа. Предложение было принято: 7–0.
Потом слово взял Пик Андрос, и Ральф Брентнер зачитал приготовленные им замечания, которые я цитирую здесь дословно:
«Один из самых важных вопросов, который должен быть решен нашим комитетом, заключается в том, согласимся ли мы целиком и полностью посвящать Матушку Абагейл во все секреты и рассказывать ли ей обо всем, что происходит на наших собраниях, как открытых, так и закрытых. Вопрос также может быть поставлен и по-другому: согласится ли Матушка Абагейл целиком и полностью доверять временному комитету — и постоянному, который будет утвержден впоследствии, — и станет ли она сообщать комитету обо всем, что происходит на ее встречах с Богом или Кем Бы Там Ни Было… в особенности на закрытых встречах?
Это может прозвучать как тарабарщина, но позвольте мне объяснить свою точку зрения, поскольку на самом деле этот вопрос чисто прагматический. Мы должны четко обозначить место Матушки Абагейл в сообществе, потому что наша задача состоит не просто в том, чтобы снова встать на ноги. Если бы все дело заключалось лишь в этом, то нам вообще не было бы никакой необходимости делать ее особой первостепенной важности. Насколько всем нам известно, существует еще одна проблема, связанная с тем, кого мы иногда называем темным человеком, или, как выражается Глен, Противником. Мое доказательство его существования очень просто, и я думаю, большинство людей в Боулдере согласятся с моими доводами, если они вообще пожелают задуматься об этом. Оно таково: „Мне снилась Матушка Абагейл, и она существует; мне снился темный человек, и, следовательно, он должен существовать, хотя я никогда не видел его“. Люди здесь любят Матушку Абагейл, и я сам люблю ее. Но мы далеко не уйдем — реально мы вообще не сделаем ни шага, — если не получим ее одобрения всего, что мы предпринимаем.
Сегодня днем я отправился к почтенной леди и спросил ее прямо, без обиняков: „Будете ли вы сотрудничать?“ Она сказала, что будет, но на определенных условиях. Она была абсолютно откровенна. Сказала, что мы совершенно свободны во всем, что касается управления сообществом, а именно „в делах земных“, как она выразилась. Уборка улиц, распределение жилья, восстановление подачи электроэнергии.
Но она очень четко высказала свое желание, чтобы с ней согласовывались все  вопросы, имеющие касательство к темному человеку. Она верит, что мы все — часть шахматной партии между Богом и Сатаной, что главный представитель Сатаны в этой партии — Противник, чье имя, по ее словам, Рэндалл Флагг („Имя, которым он пользуется сейчас“ — так она сказала), что по причинам, известным лишь Ему Самому, Господь избрал ее в качестве Своего  представителя в этом вопросе. Она верит — и тут я вынужден согласиться с ней, — что предстоит борьба и победитель в ней один — либо мы, либо он. Она считает, что эта борьба — самое важное, и требует, чтобы с ней консультировались всякий раз, когда наши намерения коснутся этой борьбы или… его. 
Сейчас я не хочу вдаваться в религиозную подоплеку всего этого и спорить о том, права она или нет, но и без того совершенно очевидно, что мы столкнулись с ситуацией, с которой должны  найти способ справиться. В связи с этим у меня есть ряд предложений».
После заявления Ника возникла некоторая дискуссия.
Ник выдвинул такое предложение: «Можем ли мы, как комитет, принять решение не обсуждать во время наших собраний теологическую, религиозную и сверхъестественную сторону проблемы Противника?» Голосованием 7–0 комитет выразил согласие отменить обсуждение этих вопросов, по крайней мере на заседаниях.
Затем Ник выдвинул следующее предложение: «Можем ли мы определить, что главное внутреннее, секретное дело комитета — это вопрос противостояния силе под названием темный человек, Противник или Рэндалл Флагг?» Глен Бейтман поддержал предложение, добавив, что время от времени могут возникать и другие дела — такие, как назревшая необходимость создания похоронного комитета, которым комитет тоже должен уделять пристальное внимание. Голосованием 7–0 предложение было принято.
Потом Ник вернулся к своему первоначальному предложению о том, чтобы мы информировали Матушку Абагейл обо всех открытых и секретных действиях, предпринимаемых комитетом.
Результат голосования: 7–0.
Закончив обсуждение дел, связанных с Матушкой Абагейл — по крайней мере на время, — комитет по просьбе Ника перешел к вопросу непосредственно о темном человеке. Он предложил послать трех добровольцев на запад, чтобы те присоединились к людям темного человека. Цель: собрать разведданные о том, что там в действительности происходит.
Сюзан Стерн немедленно вызвалась пойти. После довольно жаркой дискуссии на эту  тему, Стю предоставил слово Глену Бейтману, и тот выдвинул предложение принять решение, чтобы ни один человек из нашего временного или, в дальнейшем, постоянного комитета не имел права вызываться добровольцем на такое задание. Сюзан Стерн пожелала узнать, а почему, собственно, нет.
Глен: «Все уважают твое искреннее желание помочь, Сюзан, но дело в том, что мы просто не имеем понятия, вернутся ли когда-нибудь те, кого мы пошлем, а если вернутся, то когда и в каком виде. Сейчас же перед нами стоит не-такая-уж-пустяковая задача — раскочегарить все по новой в Боулдере, прошу прощения за жаргон. Если ты пойдешь, нам придется заменить тебя каким-то новичком, которого нужно будет заново посвящать во все нами уже пройденное. Я полагаю, что мы просто не можем позволить себе такую трату времени».
Сюзан: «Наверное, ты прав… или, во всяком случае, логичен… Но порой я задаю себе вопрос, всегда ли эти два понятия совпадают. Или, вернее, совпадают ли как правило. Ведь на самом деле ты заявляешь, что мы не можем посылать никого из комитета, потому что мы все такие чертовски незаменимые. И вот мы просто… просто… не знаю, как это сказать…» 
Стю: «Отсиживаемся в кустах?»
Сюзан: «Да. Спасибо. Именно это я имела в виду. Отсиживаемся в кустах и посылаем кого-то еще, чтобы его, быть может, распяли на телеграфном столбе или, может, даже что-нибудь похуже».
Ральф: «Что же, черт подери, может быть хуже?»
Сюзан: «Я не знаю, а если кто-то и знает,  то лишь один Флагг. Просто я ненавижу такую логику».
Глен: «Ты можешь ее ненавидеть, но ты в краткой форме сформулировала нашу роль. Мы здесь политики. Первые политики новой эры. Нам остается лишь надеяться, что наши побудительные мотивы более справедливы, чем иные мотивы, по которым до всего этого политики посылали людей на смерть».
Сюзан: «Никогда не думала, что стану политиком».
Ларри: «Добро пожаловать в наш клуб».
Предложение Глена о том, чтобы никто из комитета не участвовал в разведвылазках, было принято при мрачном молчании единогласно. Потом Фрэн Голдсмит спросила Ника, какой подготовкой должны обладать кандидаты в разведчики и что они должны выведать.
Ник: «Мы не узнаем, что им нужно выяснить, пока они не вернутся. Если вернутся. Дело в том, что мы не имеем никакого понятия, что он там затевает. В общем, мы похожи на рыбаков, использующих человеческую наживку».
Стю сказал, что, по его мнению, комитет должен выбирать кандидатуры по своему усмотрению, и все согласились с этим. Голосованием было решено, что с этого момента большая часть дискуссий должна записываться на аудиокассеты. Нам представлялось очень важным иметь постоянную запись всех наших обсуждений проблемы засылки разведчиков (или шпионов), потому что это оказалось таким щекотливым и трудным делом.
Ларри: «У меня есть один человек, кандидатуру которого я предложил бы на ваше рассмотрение, если позволите. Наверное, это прозвучит дико для тех из вас, кто не знает его, но идея может оказаться недурной. Я бы послал Судью Фарриса».
Сюзан: «Что-что, того старика? Ларри, ты, должно быть, просто спятил!»
Ларри: «Он самый ушлый старик из всех, кого я встречал. Для протокола — ему всего семьдесят. Рональд Рейган был президентом в более пожилом возрасте».
Фрэн: «Я бы не сказала, что это уж очень солидная рекомендация».
Ларри: «Но он здоров и полон сил. И мне кажется, темный человек вряд ли заподозрит, что мы послали бы такого старого пня, как Фаррис, шпионить за ним… а, знаете, нам нужно учитывать его подозрения. Он должен  предвидеть такие действия, и меня не удивит, если у него окажутся стражи на границе, проверяющие приходящих на предмет „шпионской работы“. И еще — это покажется бессердечным, особенно Фрэнни, — но, если мы потеряем его, мы не лишимся такого жителя, который мог бы прожить еще добрых лет пятьдесят».
Фрэн: «Вы правы. Это звучит бессердечно».
Ларри: «Я лишь хочу добавить, что знаю, Судья скажет „да“. Он действительно хочет помочь. И я всерьез считаю, что он может справиться».
Глен: «Сильный аргумент. Что думают остальные?»
Ральф: «Я — ни за, ни против, потому что не знаю этого джентльмена. Но я не думаю, что мы должны рисковать этим парнем только оттого, что он старик. В конце концов гляньте, кто здесь правит, — пожилая леди, которой порядком за сто».
Глен: «Еще один сильный аргумент».
Стю: «Старина, ты напоминаешь рефери на теннисном матче».
Сюзан: «Послушай, Ларри, а что, если он обдурит темного человека, а потом по дороге назад свалится замертво от сердечного приступа?»
Стю: «Это может случиться с кем угодно. Никто не застрахован от несчастного случая».
Сюзан: «Согласна… но у старика шансов больше».
Ларри: «Это верно, но ты не знаешь Судью, Сюзан. Если б ты его знала, то понимала бы, что „за“ перевешивают „против“. Он и вправду ушлый. Защита берет тайм-аут».
Стю: «Думаю, Ларри прав. Такой трюк Флагг может не предвидеть. Вношу предложение. Кто за?»
Комитет проголосовал за: 7–0.
Сюзан: «Что ж, я поддержала твое предложение, Ларри, может, ты поддержишь мое?»
Ларри: «Да-а, это уже политика, ладно. (Общий смех.) Кто?»
Сюзан: «Дайна».
Ральф: «Какая Дайна?»
Сюзан: «Дайна Джургенз. В ней больше выдержки, чем в любой женщине, каких я только встречала. Конечно, я знаю, ей еще нет семнадцати, но думаю, если мы предложим ей, она согласится».
Фрэн: «Да… Если нам действительно нужно выбирать, я думаю, она подойдет. Я поддерживаю это предложение».
Стю: «Ладно, высказано и поддержано предложение спросить Дайну, не согласится ли она на вылазку. Кто за?»
Комитет проголосовал за: 7–0.
Глен: «Хорошо, кто номер третий?»
Ник (за него читает Ральф): «Раз уж Фрэн не понравилось предложение Ларри, боюсь, мое ей страшно  не понравится. Я предлагаю…»
Ральф: «Ник, ты спятил! Ты не можешь это серьезно…»
Стю: «Давай, Ральф, читай дальше».
Ральф: «Ну… здесь сказано, что он хочет предложить… Тома Каллена».
Возмущенный гомон всего комитета.
Стю: «Ладно. У Ника есть свои аргументы. Он писал как проклятый, так что ты уж прочитай все, Ральф».
Ник: «Прежде всего я знаю Тома так же хорошо, как Ларри знает Судью, а может, и лучше. Он любит Матушку Абагейл, Ради нее он сделает все, что угодно — хоть поджарится на медленном огне. Я говорю серьезно, это не преувеличение. Если она его попросит, он пойдет ради нее на костер».
Фрэн: «Ох, Ник, никто же с этим не спорит, но ведь Том…»
Стю: «Дай же сказать, Фрэн, у Ника есть свои доводы».
Ник: «Следующим пунктом у меня то же самое, что говорил Ларри о Судье. Противник не станет ожидать, что мы пошлем шпионить умственно отсталого. Ваша дружная реакция на эту идею может быть лучшим аргументом в ее защиту. Мой третий — и последний — пункт такой: Тома можно считать умственно отсталым, но он не  идиот. Однажды он спас мне жизнь, когда нас настиг смерч, и реагировал тогда гораздо быстрее, чем любой из всех полноценных людей, каких я только встречал. В Томе много детского, но даже ребенок может научиться кое-что делать, если его как следует натренировать. Я не вижу никаких проблем в том, чтобы заставить Тома запомнить очень простую историю. В конце концов, они скорее всего решат, что мы отослали его…»
Стю: «Потому что не хотели, чтобы он портил наш генофонд? Черт, а ведь неглупо».
Ник: «…потому что он — умственно отсталый.  Он может даже твердить, что зол на тех, кто выгнал его, и хотел бы отомстить им. Главное, что нужно ему втолковать, — это ни под каким видом не менять легенду, что бы ни происходило».
Фрэн: «Ох нет, я не могу представить…»
Стю: «Слушаем дальше, Ник еще не закончил. Давайте соблюдать правила».
Фрэн: «Да… Простите меня».
Ник: «Некоторым из вас может казаться, что из-за умственной неполноценности Тома его будет легче расколоть, чем кого-то более развитого, но…»
Ларри: «Ага».
Ник: «…но на самом деле как раз наоборот. Если я скажу Тому, что он просто должен держаться той легенды, которую я ему изложу, — держаться, невзирая ни на что,  он так и сделает. Так называемый нормальный человек может выдержать лишь определенное количество часов пыток водой, электрошоком или занозами, загоняемыми под ногти…»
Фрэн: «Но ведь до этого  не дойдет, правда? Ведь не дойдет ? Я хочу сказать, ведь никто же вправду не думает, что это может дойти до такого,  а?»
Ник: «…до того, как скажет: „Ладно, сдаюсь. Я расскажу вам все, что знаю“. Том просто не сможет сделать это. Если он достаточное количество раз повторит свою легенду, то не просто заучит ее наизусть, он почти поверит в то, что это правда.  И никому не удастся его в этом разубедить. Я просто хочу разными способами пояснить свою мысль: отсталость Тома на самом деле плюс в подобной миссии. Слово „миссия“ звучит довольно претенциозно, но это действительно миссия».
Стю: «Это все, Ральф?»
Ральф: «Осталось еще немножко».
Сюзан: «Ник, если он в самом деле начнет жить по своей легенде, то откуда он, интересно, узнает, когда настанет пора возвращаться?»
Ральф: «Прошу прощения, мэм, но тут кое-что есть как раз про это».
Сюзан: «Ох…»
Ник (читает Ральф): «Тому можно сделать внушение под гипнозом перед тем, как мы пошлем его. И это вовсе не голубые мечты; когда мне пришла в голову такая мысль, я спросил Стэна Ноготни, не попробует ли он загипнотизировать Тома. Я слышал, Стэн рассказывал, что раньше иногда показывал такие фокусы на вечеринках. Ну, Стэн не думал, что это сработает, но… Том впал в транс через шесть секунд».
Сюзан: «Еще бы. Старина Стэн свое дело знает, верно?»
Ник: «Причина, по которой я заподозрил, что Том может оказаться сверхвосприимчив к этому, относится к прошлому — к тем дням, когда я только встретил его в Оклахоме. За многие годы он явно развил в себе способность самогипноза.  Это помогает ему улавливать связи. Он не мог понять, что со мной такое, в тот день, когда я встретил его, — почему я не разговариваю и не отвечаю на его вопросы. Я все время прикладывал ладонь ко рту, а потом к горлу, показывая, что я немой, но он не понимал. Потом он вдруг отключился — не могу подобрать другого слова. Он замер. Взгляд уплыл куда-то далеко. Потом он очнулся, точь-в-точь как люди выходят из транса на сцене, когда гипнотизер велит им проснуться. И он понял. Вот так это было. Он ушел в себя — и вернулся с ответом».
Глен: «Это просто потрясающе».
Стю: «Да уж».
Ник: «Я попросил Стэна сделать ему внушение под гипнозом, когда мы проводили пробный сеанс. Это было пять дней назад. (Внушение было таким: как только Стэн говорит „Я хотел бы увидеть слона“, Том должен ощутить непреодолимую потребность отойти в угол и встать на голову. Стэн произнес эту фразу через полчаса после того, как разбудил его, и Том ринулся прямо в угол и встал на голову. Из карманов его штанов выпаяй все игрушки и шарики. Потом он сел, ухмыльнулся и сказал: „Интересно, чего это Тому Каллену вздумалось сделать такое?“»
Глен: «Я сам слышал это».
Ник: «Словом, я так подробно описывал все эти гипнотические дела, чтобы пояснить две простые вещи. Первое: мы можем сделать Тому такое внушение под гипнозам, чтобы он вернулся в определенное время. Самое простое — чтобы он сделал это по луне. В полнолуние. Второе: загипнотизировав Тома по его возвращении сюда, мы получим довольно точные воспоминания обо всем, что он там видел».
Ральф: «На этом записка Ника кончается. Уф!»
Ларри: «Мне это напомнило старый фильм „Маньчжурский доброволец“.»
Стю: «Что-что?»
Ларри: «Да нет, ничего…»
Сюзан: «Ник, у меня вопрос. Станешь ли ты так программировать Тома — по-моему, это точное слово, — чтобы он не выдавал никакой информации о том, что мы делаем?»
Глен: «Ник, позволь мне ответить на этот вопрос, а если у тебя другое мнение, просто покачай головой. Я хочу сказать, что Тома вообще не нужно никак программировать. Пускай он выложит все, что знает про нас. Мы в любом случае делаем все под объективами  Флагга, и вряд ли у нас получится совершить что-то такое, о чем бы он сам не смог догадаться… даже если его хрустальный шар выйдет из строя».
Ник: «Точно».
Глен: «Ладно — я поддерживаю предложение Ника. Думаю, нам есть что выигрывать и нечего терять. Это очень смелая и оригинальная идея».
Стю: «Предложение высказано и поддержано. Мы можем еще немного подискутировать, если хотите, но недолго. Если мы не пошевелимся, то будем сидеть здесь всю ночь. Так нужно ли  продолжать обсуждение?»
Фрэн: «Можешь не сомневаться. Глен, вы сказали, нам есть что выигрывать и нечего терять. Ну а как насчет Тома? Как насчет наших собственных проклятых душ?  Может быть, вас ничто и не колышет, когда вы думаете про… про занозы, загоняемые Тому под ногти, и пытки электрошоком, но это колышет меня. Как вы можете рассуждать так хладнокровно? И Ник, собирающийся загипнотизировать его, чтобы он вел себя как… курица, чью голову засунули в мешок! Вам должно быть стыдно! Я думала, он ваш друг» 
Стю: «Фрэн…»
Фрэн: «Нет, дай мне сказать. Я не собираюсь умывать руки или гордо покидать комитет, если окажусь в меньшинстве, но я скажу то, что думаю. Неужели вы действительно хотите превратить этого милого несчастного парня в человека-самолет У-2? Неужели никто из вас не понимает, что это значит — заново закрутить все старое дерьмо? Неужели вы не видите этого? Ник, что мы будем делать, если они убьют его? Что мы будем делать, если они убьют их всех? Вырастим новые вирусы? Вроде улучшенной версии Капитана Скорохода?»
Возникла пауза, пока Ник писал ответ.
Ник (читает Ральф): «То, что высказала Фрэн, очень задело меня, но я настаиваю на своем предложении. Нет, я не испытывал радости, когда Том стоял на голове, и очень подавлен тем, что ему предстоит оказаться в такой ситуации, где его могут пытать, а потом убить. Я только еще раз хочу подчеркнуть, что он сделал бы это ради Матушки Абагейл  и ее идей, и ее Бога, а не ради нас. Я также убежден, что мы должны использовать все имеющиеся у нас средства, чтобы положить конец нынешней угрозе. Он там распинает людей. Я уверен в этом — видел это во сне и знаю, что некоторым из вас это тоже снилось. Это снилось самой Матушке Абагейл. И знаю, что Флагг — это зло. Фрэнни, если кто-то и выводит новый вид вируса Капитана Скорохода, то это он — чтобы использовать его против нас. Я хотел бы, чтобы мы остановили его, пока это еще в наших силах».
Фрэн: «Все это правда, Ник. Я не могу с этим спорить. Я знаю, что он — воплощение зла. Я не исключаю, что он может быть и вправду сыном Сатаны, как говорит Матушка Абагейл. Но, желая остановить его, мы хватаемся за тот же самый рычаг. Помнишь „Скотный двор“? „Они переводили взгляд с людей на свиней и не могли отличить одних от других…“ Наверное, я действительно хочу услышать от тебя — пускай за тебя и прочтет это Ральф: если уж мы должны  потянуть за этот рычаг, чтобы остановить его… если должны…  то сумеем отпустить этот рычаг, когда все закончится. Ты можешь гарантировать это?»
Ник: «Пожалуй, трудно сказать. Трудно сказать».
Фрэн: «Тогда я голосую против. Если уж мы должны посылать людей на запад, давайте хоть посылать тех, кто знает, на что идет».
Стю: «Кто-нибудь еще?»
Сюзан: «Я тоже против, но по более практической причине. Если мы будем продолжать в таком духе, то в результате останемся со стариком и с дебилом. Простите за это выражение, мне он тоже нравится, но тем не менее это правда. Я высказалась против и теперь затыкаюсь».
Глен: «Проводи опрос, Стю».
Стю: «Ладно. Давайте поедем по кругу. Я голосую за. Фрэнни?»
Фрэн: «Против».
Стю: «Глен?»
Глен: «За».
Стю: «Сюзан?»
Сюзан: «Против».
Стю: «Ник?»
Ник: «За».
Стю: «Ральф?»
Ральф: «Ну… мне это тоже не по душе, но, если Ник за, я поддерживаю. За».
Стю: «Ларри?»
Ларри: «Хотите честно? По-моему, идея воняет так, что я  чувствую себя общественным сортиром. Но, наверное, ты должен мириться с этим, раз уж забрался на верхушку. Чудесненькое хреновое местечко. Я голосую за».
Стю: «Предложение принято пятью голосами против двух».
Фрэн: «Стю?»
Стю: «Да?»
Фрэн: «Я хотела бы изменить свой голос. Если мы действительно должны втравить в это Тома, нам лучше сделать это вместе. Прости, что так разбушевалась, Ник. Я знаю, тебе было больно — вижу это по твоему лицу! Это так жутко! Ну почему все это должно было случиться? Знаете, что я вам скажу: это вовсе не то, что заседать в благотворительной комиссии… Фрэнни голосует за».
Сюзан: «Тогда и я тоже. Единым фронтом, „Никсон твердо стоит на своем, говорит, я не жулик“. Я — за».
Стю: «Результаты повторного голосования: 7–0. С меня причитается, Фрэн. И я хочу, чтобы в протокол было занесено, что я люблю тебя».
Ларри: «Думаю, на этой ноте мы должны закрыть заседание».
Сюзан: «Я поддерживаю это предложение».
Стю: «Высказано Зиппи и поддержано его Матушкой предложение закончить. Кто за, поднимите руку. Кто против, приготовьтесь, что вам на голову выльют по банке пива».
Результат голосования: 7–0.
Фрэнсис Голдсмит, 
секретарь 

— Ты ложишься, Стю?
— Ага. Уже поздно?
— Очень. Почти полночь.
Стю вошел с балкона в комнату. На нем были шорты и ничего больше; их белизна почти резала глаза на фоне его загорелого тела. Фрэнни, забравшаяся в постель и поставившая на ночной столик газовую лампу, поймала себя на том, что в который раз изумляется неизменной глубине своей любви к нему.
— Думаешь о собрании?
— Да. Думал. — Он налил себе стакан воды из кувшина на ночном столике и сморщился от ее кипяченого привкуса.
— По-моему, из тебя получился чудесный председатель. Глен спрашивал, не согласишься ли ты вести и общее собрание, да? Тебе это не понравилось? Ты отказался?
— Нет, я согласился. Наверное, у меня получится. Я думал про отправку тех троих за горы. Грязное это дело — посылать людей шпионить. Ты была права, Фрэнни. Вся беда в том, что Ник тоже прав. Что прикажешь делать в таком положении?
— Наверное, голосовать, как считаешь нужным, а потом постараться заснуть покрепче. — Она потянулась к выключателю на лампе. — Можно гасить?
— Ага. — Она выключила лампу, он скользнул в постель и улегся рядом с ней. — Спокойной ночи, Фрэнни. Я люблю тебя.
Она лежала, глядя в потолок. Насчет Тома Каллена она уже успокоилась, но… отпечаток вымазанного в шоколаде большого пальца никак не шел у нее из головы.
«У каждой собаки — свой день, Фрэн». 
«Может быть, я должна рассказать об этом Стю прямо сейчас», — подумала она. Но если тут и есть проблема, то это — ее трудности. Она просто подождет, понаблюдает и… увидит, что будет дальше.
Она долго еще не могла заснуть.

Глава 52

Ранним утром Матушка Абагейл лежала без сна в своей постели, она пыталась молиться.
Она встала, не зажигая свет, и опустилась на колени в своей белой хлопковой ночной рубахе. Она прижалась лбом к Библии, раскрытой на «Деяниях Апостолов». Преображение сурового старого Савла по дороге в Дамаск. Он был ослеплен светом, и по дороге в Дамаск шоры упали с его глаз. «Деяния» были последней главой в Библии, где учение подкреплялось чудесами, а что такое чудеса, как не божественная рука Господа, вершившая Его дело на земле?
Но, Боже, ведь шоры остались на ее глазах, и спадут ли они когда-нибудь?
В комнате слышалось лишь слабое шипение керосиновой лампы, тиканье ее механического будильника «Вестклокс» и ее негромкий бормочущий голос.
— Покажи мне мой грех, Господи. Я в неведении. Знаю, что упустила нечто такое, что Ты назначил мне увидеть. Я не могу заснуть, не могу облегчить желудок, и я не чувствую тебя, Господи. Мне кажется, я молюсь в мертвый телефон, а сейчас неподходящее для этого время. Как я обидела Тебя? Я слушаю, Господи. Слушаю тот ровный и тихий голосок в моем сердце.
И она стала слушать. Она прикрыла глаза скрюченными от артрита ладонями, наклонилась еще дальше вперед и постаралась очистить свой разум. Но все там было темным, как ее кожа, темным, как вспаханная земля, ждущая грядущего сева.
«Пожалуйста, Господи, Господи, пожалуйста…» 
Но перед ней возникло лишь видение пустынной грунтовой дорога, тянущейся среди моря кукурузы. Там была женщина с мешком, набитым только что зарезанными курами. И появились ласки. Они ринулись вперед и стали терзать мешок, Они учуяли кровь — старую кровь греха и свежую кровь жертвы. Она услыхала, как старуха воззвала к Богу, но голос ее был слаб и капризен — обидчивый голосок, не просящий покорно, чтобы сбылась воля Господня, а требующий от Бога спасения, чтобы она могла закончить работу… свою работу… словно она читала замыслы Господни и могла подчинить Его волю своей. Ласки становились все нахальнее; ветхий мешок начал рваться, когда они грызли и тянули его. Ее пальцы были слишком стары, слишком слабы. И когда куры исчезнут в этих прожорливых глотках, ласки будут еще голодны. И тогда они бросятся на нее. Да. Тогда они…
А потом ласки стали разбегаться, с писком они исчезли в ночи, оставив содержимое мешка наполовину нетронутым, и она подумала с восторгом: «Бог все-таки спас меня! Да святится имя Его! Бог спас своего верного и доброго слугу». 
«Не Бог, старуха. Я». 
В своем нынешнем видении она обернулась, страх, вкусом напоминавший медь, жаркой струей залил ей глотку. И там, раздвинув кукурузу, как лохматый серебряный призрак стоял огромный волк со Скалистых гор — его пасть раскрылась в сардонической ухмылке, глаза горели. Его могучую шею охватывал ошейник из чеканного серебра — вещь дикой, варварской красоты, а с него свисал маленький камень, черный как ночь… только в середине было маленькое красное пятно, похожее на глаз. Или на ключ.
Она перекрестилась и сделала знак от дурного глаза в сторону этого жуткого явления, но его челюсти лишь шире распахнулись в ухмылке, обнажив розовый язык.
«Я приду за тобой, Матушка. Не сейчас, но скоро. Мы будем гнать тебя, как собаки травят оленя. Я — все то, о чем ты думаешь, но еще и большее. Я маг. Я тот, кто возвещает новую эру. Твои люди знают, кто я, Матушка. Они называют меня Джоном Завоевателем». 
«Прочь! Именем Господа Бога всемогущего заклинаю тебя, оставь меня!» 
Но она так испугалась! Не за людей вокруг, которые во сне были курами в мешке, а за себя. Страх охватил ее душу — страх за свою душу.
«У твоего Бога нет власти надо мной, Матушка. Он слаб». 
«Нет! Неправда! Моя сила удесятерится, мне будут даны крылья, как у орла…» 
Но волк лишь ухмыльнулся и придвинулся ближе. Она отшатнулась от его тяжелого, смрадного дыхания. То было воплощение ужаса, и она боялась.  Она была на самом пике страха. А потом волк, по-прежнему ухмыляясь, начал разговаривать на два голоса, задавая вопросы и сам отвечая на них.
«Кто извлек воду из камня, когда нам хотелось пить?» 
«Я», —  ответил себе волк капризным полукарканьем-полумычанием.
«Кто спас нас, когда мы утратили мужество?»  — спросил с ухмылкой волк; его пасть была уже лишь в нескольких дюймах от нее, а дыхание своим зловонием напоминало скотобойню.
«Я, —  проскулил волк, придвигаясь еще ближе со своей ухмыляющейся пастью, полной зубастой смерти, и глазами, надменными и красными. — О, падите ниц и восхваляйте имя мое, я извлек воду из камня, восхваляйте же имя мое, ибо я — добрый и верный слуга, который приносит воду в пустыню, имя мое — это также имя моего Господина…» 
И пасть волка широко распахнулась, чтобы проглотить ее.

— …имя мое, — бормотала она. — Восхваляйте имя мое, восхваляйте Бога, от которого исходят все благодеяния, восхваляйте Его, вы, создания, живущие под ним…
Она подняла голову и оглядела комнату в каком-то исступлении. Ее Библия валялась на полу. В окно, выходящее на восточную сторону, пробивался рассвет.
— О Боже мой! — воскликнула она громким дрожащим голосом.
«Кто извлек воду из камня, когда нам хотелось пить?» 
Так вот оно что? Господи всемилостивый, вот оно что? Так вот почему шоры закрывали ее глаза и не давали увидеть то, что она должна была знать?
Горькие слезы покатились из ее глаз; преодолевая боль, она медленно подошла к окну. Артрит вонзал кривые, тупые иглы в суставы ее ног.
Она выглянула в окно, уже зная, что ей предстоит сейчас сделать.
Вернулась к шкафу, стащила через голову свою белую хлопковую ночную рубаху и бросила ее на пол. Теперь она стояла обнаженная, оголив тело, настолько испещренное морщинами, что оно было похоже на русло великой и древней реки времени.
— Да будет воля Твоя, — сказала она и начала одеваться.
Через час она медленно брела на запад по Мейплтон-авеню к лесным зарослям и узким ущельям за городом.

Стю был вместе с Ником на электростанции, когда туда ворвался Глен. Без всяких предисловий он выпалил:
— Матушка Абагейл. Она исчезла.
Ник пристально взглянул на него.
— Ты о чем? — спросил Стю, одновременно оттесняя Глена от команды, наматывающей медную проволоку на одну из перегоревших турбин.
Глен кивнул. Он проехал на велосипеде пять миль и все еще не мог перевести дух.
— Я пошел к ней, чтобы в общих чертах рассказать о вчерашнем собрании и дать послушать пленки, если она захочет. Я хотел, чтобы она знала про Тома, потому что мне было как-то не по себе от этой затеи… Наверное, то, что говорила Фрэнни, все-таки застряло в моей голове. Я хотел сделать это пораньше, поскольку Ральф сказал, что сегодня прибывают еще две группы, а вы ведь знаете, она любит приветствовать их. Я пришел туда около половины девятого. Постучал — она не отозвалась, и тогда я вошел. Подумал, если она еще спит, просто потихоньку уйду, но… я хотел удостовериться, что она не… не умерла или еще что-нибудь… она ведь такая старая. 
Взгляд Ника не отрывался от губ Глена.
— Но ее там не было. И на подушке я нашел вот это. — Он протянул им кусок бумажного полотенца. Крупными дрожащими буквами там было написано:

Я должна ненадолго уйти теперь. Я согрешила, я посмела думать, что знаю помыслы Господни. Грехом моим была ГОРДЫНЯ, и Он желает, чтобы я снова отыскала свое место в Его делах. 
Скоро я опять буду с вами, если случится на то воля Господня. 
Абби Фримантл. 

— Черт меня подери, — сказал Стю. — Что же нам теперь делать? Ты как думаешь, Ник?
Ник взял записку и снова перечитал. Потом вернул ее Стю. Ярость схлынула с его лица, и теперь он выглядел лишь очень печальным.
— Наверное, нам придется перенести собрание на сегодня, — сказал Глеи.
Ник покачал головой. Он достал свой блокнот, что-то написал на страничке, вырвал ее и протянул Глену. Стю прочитал написанное через плечо Глена: Человек предполагает, Бог располагает. Матушка А. обожала эту поговорку и частенько повторяла ее. Глен, ты сам сказал, что она иным влекомая: Богом, ее собственным разумом, ее иллюзиями или чем бы там ни было. Что нам делать? Она ушла. Изменить это мы не можем. 
— Но подымется ро… — начал было Стю.
— Конечно, подымется ропот, — прервал его Глен. — Ник, может, нам по крайней мере собрать комитет и обсудить ситуацию?
Ник нацарапал: Какой смысл? Зачем нужно собрание, которое ничего не может изменить? 
— Но мы могли бы сколотить поисковый отряд. Она не способна уйти далеко.
Ник обвел двойным кружком фразу: Человек предполагает, Бог располагает,  а ниже написал: Если ты отыщешь ее, то как приведешь обратно? На цепи? 
— Господи, нет! — воскликнул Стю. — Но, Ник, не можем же мы просто позволить ей скитаться по округе! Она вбила себе в голову какую-то дурацкую идею, будто она обидела Бога. Что, если ей померещится, что она должна удалиться в некую херовую пустыню, как какой-нибудь парень из Ветхого Завета?
Я почти уверен, что именно это она и сделала, —  написал Ник.
— Ну вот тебе, пожалуйста!
Глен положил руку Стю на плечо.
— Остынь на минутку, Восточный Техас. Давай разберемся, какой в ее поступке смысл.
— Да к чертям весь этот смысл! Не вижу я никакого смысла в том, чтобы оставить старуху бродить где-то днями и ночами, пока она не умрет от истощения!
— Она не  просто какая-то старуха. Она — Матушка Абагейл, и здесь она — папа римский. Если папа решит, что должен прогуляться в Иерусалим, разве ты, будучи истинным католиком, стал бы спорить с ним?
— А, черт, но ведь это же другое дело, и ты это знаешь!
— Нет, это то же самое.  Да. По крайней мере именно так воспримут это люди в Свободной Зоне. Стю, ты готов с уверенностью заявить, что Бог не велел ей бродить по кустам?
— Н-нет… но…
Ник тем временем писал и, закончив, протянул листок бумаги Стю, которому пришлось помучиться, чтобы разобрать некоторые слова. Обычно почерк у Ника был четким, но эти строчки были написаны второпях, быть может, в раздражении.
Стю, это все равно ничего не изменит, кроме того, что, быть может, ухудшит моральный климат в Свободной Зоне. По даже в этом я не уверен. Люди не разбредутся лишь оттого, что она ушла. Это значит, что в данный момент нам не придется согласовывать с ней наши планы. Может, это и к лучшему. 
— Я  скоро просто рехнусь, — сказал Стю. — Иногда мы говорим о ней как о какой-то преграде, которую нужно объехать, вроде дорожного завала. А порой вы говорите о ней как о папе римском, и она, видите ли, не может сделать ничего неправильного, даже если и захочет. Но так уж случилось, что я люблю  ее. Чего ты добиваешься, Никки? Чтобы кто-то споткнулся осенью об ее тело в какой-нибудь рытвине к западу от города? Ты хочешь, чтобы ее оставили там и она превратилась в… священный корм для ворон?
— Стю, — мягко возразил Глен. — Это было ее решение уйти.
— А, черт,  что за бред, — сказал Стю.

К полудню весть об исчезновении Матушки Абагейл разошлась по всему сообществу. Как и предсказывал Ник, общая реакция выразилась скорее в безрадостном принятии этого факта, чем в ужасе или панике. Мнение людей в целом свелось к тому, что она, должно быть, ушла молиться «о наставлении Божьем», чтобы помочь им выбрать верную дорогу на общем собрании 18-го.
— Я не хочу богохульствовать, называя ее Богом, — сказал Глен за ленчем на скорую руку в парке, — но она что-то вроде доверенного лица Господа. Силу веры любого общества можно измерить по тому, насколько эта вера ослабевает, когда исчезает ее главный культовый объект.
— Повтори-ка это еще разок для меня.
— Когда Моисей разбил золотого тельца, израильтяне перестали поклоняться ему. Когда воды затопили храм Ваала, люди решили, что Ваал вовсе не такой уж распрекрасный Бог. Однако Иисус пошел перекусить и исчез на две тысячи лет, а христиане не только до сих пор следуют его учению, но живут и умирают, веря, что в конце концов он вернется, и когда это произойдет, они воспримут это как нечто вполне естественное. Так и Свободная Зона относится к Матушке Абагейл. Эти люди не сомневаются, что она вернется. Ты разговаривал с ними?
— Ага, — кивнул Стю. — Просто не могу в это поверить. Старая женщина бродит невесть где, а каждый твердит: угу, интересно, принесет ли она вовремя Десять Заповедей на каменных скрижалях — в аккурат к собранию.
— Может, и принесет, — угрюмо буркнул Глен. — Впрочем, не все говорят «угу». Ральф Брентнер буквально волосы рвет на себе от отчаяния.
— Я понимаю Ральфа. — Стю пристально взглянул на Глена. — А как насчет тебя, лысик? Ты что скажешь об этом?
— Мне не нравится, когда меня так называют. Это очень неуважительно. Но я скажу тебе… это чуть-чуть забавно, что у старины Восточного Техасца оказался гораздо более прочный иммунитет к идее Божественного провидения, которой она околдовала это сообщество, чем у выдающегося старого агностика, да еще социолога в придачу. Я полагаю, она вернется. Почему-то я просто уверен в этом. А что говорит Фрэнни?
— Не знаю. Я не видел ее с утра. Не удивлюсь, если она сейчас где-нибудь пожирает саранчу и дикий мед вместе с Матушкой Абагейл. — Он уставился на гряду Флатайронс, вздымавшуюся высоко в небо в голубой дымке раннего полдня. — Господи, Глен, я надеюсь, со старухой все в порядке…

Фрэнни даже не знала, что Матушка Абагейл исчезла. Она провела все утро в библиотеке, читая книги по садоводству. И в своем порыве она была не одинока. Она встретила еще двух или трех людей, сидевших над книгами по земледелию, молодого человека лет двадцати пяти, склонившегося над книжкой под названием «Семь независимых источников энергии для вашего дома», и хорошенькую блондинку лет четырнадцати с потрепанной книжкой в бумажном переплете, озаглавленной «600 простых кулинарных рецептов».
Она вышла из библиотеки около полудня и побрела вниз по Уолнат-стрит. Она была уже на полпути к дому, когда встретила Шерли Хаммет — старшую женщину из компании Дайны, Сюзан и Патти Кроугер. С той поры Шерли здорово поправилась и теперь выглядела оживленной и миловидной городской матроной.
Она остановилась и поздоровалась с Фрэн.
— Когда, ты думаешь, она вернется? Я уже всех спрашивала. Если бы в городе выходила газета, я бы обратилась с просьбой провести опрос общественного мнения. Как раньше: «Что вы думаете по поводу заявления сенатора Бангхоула об истощении нефтяных запасов?» Что-нибудь в этом духе.
— Кто вернется?
— Матушка Абагейл, конечно, кто же еще? Ты что, не в курсе?
— Как это понимать? — в ужасе спросила Фрэн. — Что случилось?
— В том-то все и дело. Никто точно ничего не знает. — И Шерли рассказала Фрэн, что происходило, пока та торчала в библиотеке.
— Она просто… ушла? — нахмурившись, спросила Фрэн.
— Да Конечно, она вернется, — доверительно сообщила Шерли. — Так сказано в записке.
— «Если такова воля Господа»?
— Это просто такой речевой оборот, я уверена, — сказала Шерли и взглянула на Фрэн с холодком.
— Что ж… Я  надеюсь. Спасибо, что сказала мне, Шерли. Как твои головные боли?
— О, теперь все прошло. Я буду голосовать за тебя, Фрэн.
— М-мм? — Она погрузилась в себя, переваривая новую информацию, и какое-то мгновение совершенно не могла взять в толк, о чем говорит Шерли.
— За то, чтобы тебя избрали в постоянный  комитет!
— О-о… Что ж, спасибо. Я еще не уверена, что хотела бы там работать.
— Ты отлично справишься. И ты, и Сюзи. Мне надо идти, Фрэн. Увидимся.
Они расстались. Фрэн торопливо направилась к дому, желая поскорее выяснить, не знает ли Стю чего-нибудь еще. Исчезновение старой женщины, последовавшее сразу после их вчерашнего собрания, кольнуло ее в сердце плохим предчувствием. Ее беспокоило то, что они не сумеют представить свои основные решения — вроде засылки шпионов на запад — на суд Матушки Абагейл. Теперь, когда та ушла, Фрэн ощутила слишком большую ношу ответственности на своих плечах.
Вернувшись домой, она не застала там Стю. Она разминулась с ним минут на пятнадцать. В записке под сахарницей было сказано просто: Вернусь к 9.30. Я с Ральфом и Гарольдом. Не волнуйся. Стю. 
Ральф и Гарольд, подумала она и неожиданно ощутила приступ дикого страха, не имевшего никакого отношения к Матушке Абагейл. Ну почему я должна бояться за Стю? Ох, Боже мой, если только Гарольд попытается что-то выкинуть… Ну что-нибудь такое… Стю разорвет его на части. Если только… если только Гарольд не подкрадется к нему сзади и…
Она обхватила себя руками, дрожа от холода и не переставая думать, чем Стю мог заниматься с Ральфом и Гарольдом.
Вернусь к 9.30. 
Господи, еще так долго ждать.
Она еще несколько секунд постояла на кухне, хмуро уставившись на свой рюкзак, который оставила на стойке.
Я с Ральфом и Гарольдом. 
Стало быть, маленький домик Гарольда на Арапахо будет пустовать до девяти тридцати. Если, конечно, они не там, а если там, то она может присоединиться к их компании и удовлетворить свое любопытство. Она в один момент сумеет добраться туда на своем велосипеде. Если там никого не окажется, сможет отыскать что-нибудь, что ее успокоит, или… Нет, об этом она не позволит себе сейчас думать.
«Что тебя успокоит?  — спросил внутренний голосок. — Или, станет сводить с ума еще больше? Представь, что ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО найдешь что-нибудь занятное? Что тогда? Что ты станешь с этим делать?» 
Она не знала. Строго говоря, понятия не имела.
Не волнуйся. Стю. 
Но от волнений никуда не денешься. Тот отпечаток в ее дневнике означал, что волноваться стоило. Потому что человек, способный украсть твой дневник и копаться в твоих мыслях, — это человек без особых принципов и лишенный всякой порядочности. Такой человек может подкрасться сзади к тому, кого ненавидит, и столкнуть его с обрыва. Или пустить в ход камень. Или нож. Или ствол.
Не волнуйся. Стю. 
«Но если Гарольд сотворит что-либо подобное, он не сможет оставаться в Боулдере. Что ему тогда делать?» 
Но Фрэн знала что. Она не знала, был ли Гарольд тем, кем она его себе представляла — пока еще не знала наверняка, — но сердцем чувствовала, что теперь для людей подобного сорта есть место на земле. Да, уж какое-нибудь место для них найдется.
Она рывком закинула на спину рюкзак и вышла из квартиры. Через три минуты она уже катила на велосипеде по залитому полуденным солнцем Бродвею к Арапахо, думая: «Они спокойненько сидят себе в гостиной Гарольда, пьют кофе и разговаривают о Матушке Абагейл, и со всеми все в порядке. В полном порядке». 

Однако маленький домик Гарольда стоял темный, пустой и… запертый.
Это само по себе в Боулдере выглядело странным капризом. В прежние времена, уходя, вы запирали дом, чтобы кто-нибудь не украл ваш телевизор, стерео или драгоценности жены. Теперь же теликов и магнитофонов было повсюду навалом, да и какой в них прок, если нет электроэнергии, чтобы включить их, а что касается драгоценностей, то можно в любой момент сходить в Денвер и набрать хоть целый мешок.
«Зачем ты запираешь свою дверь, Гарольд, если все кругом совершенно бесплатно? Потому что никто так не боится кражи, как вор? Так, может быть?..» 
Взломщик из нее был никудышный. Она уже собралась уехать, когда ей пришло в голову попробовать окошки в подвале. Они торчали как раз на уровне земли, со стеклами, потемневшими от грязи. Первое же окно, которое она попыталась открыть, нехотя повернулось на шарнирах, и грязь с него посыпалась на пол подвала.
Фрэн огляделась, но вокруг было тихо. Никто, кроме Гарольда, пока не забирался в такой отдаленный район, как Арапахо. В этом тоже была какая-то странность. Гарольд мог ухмыляться так, что его физиономия чуть не трещала по швам, хлопать людей по спине и проводить все дни с ними, он с удовольствием предлагал свою помощь, когда бы его ни попросили, а порой и когда не просили, он умел нравиться людям, и никуда не денешься от того факта, что его высоко ценили в Боулдере. Но место, которое он выбрал для жительства… Это уже кое-что другое, не так ли? Это выявляло немного иной взгляд Гарольда на сообщество и свое место в нем… может быть. А может, ему просто нравились уединение и покой.
Она протиснулась в окошко, испачкав грязью блузку, и спрыгнула на пол. Теперь окно подвала очутилось на уровне ее глаз. Гимнаст из нее не лучше взломщика, и ей придется встать на что-нибудь, чтобы вылезти.
Фрэн огляделась. Подвал прежде был предназначен для шумного веселья и игр — то, о чем всегда разглагольствовал ее отец, но так никогда и не взялся исполнить, подумала она с легким налетом грусти. Стены из сучковатой сосны с вделанными в них квадрофоническими усилителями, над головой — подвесной потолок «Армстронг», большой шкаф, набитый книгами и картинками-загадками, игрушечный трек для автомобильных гонок, электрическая детская железная дорога, игра в пневматический хоккей, на которую Гарольд небрежно поставил ящик с колой. Это была явно детская комната, на ее стенах пестрели плакаты, на самом большом из которых — теперь уже старом и выцветшем — был изображен широко улыбающийся Джордж Буш, выходящий с воздетыми вверх руками из церквушки в Гарлеме. Надпись на нем большими красными буквами гласила: НЕ СТОИТ ПУТАТЬ БУГИ-ВУГИ С КОРОЛЕВСКИМ РОК-Н-РОЛЛОМ!
Неожиданно она ощутила такую печаль, какую не испытывала с… честно говоря, она даже не помнила, с каких пор. Она успела пройти через потрясения, страхи, дикий ужас и приступы тяжелого отчаяния, но эта глубокая и мучительная печаль показалась ей чем-то новым и неизведанным. Неожиданно вместе с печалью накатила волна тоски по Оганкуиту, по океану, по холмам и соснам Мэна. Без всяких на то причин она вдруг подумала о Гасе, служащем на парковочной стоянке оганкуитского общественного пляжа, и на мгновение e показалось, что сердце у нее разорвется от грусти и тоски. Что она здесь делает, на границе гор и равнин, рассекающей страну надвое? Это не ее место. Она не отсюда.
У нее вырвалось глухое, сдавленное рыдание, прозвучавшее так тоскливо и одиноко, что она во второй раз за день прижала ладони ко рту. «Хватит, Фрэнни, потерявши голову, по волосам не плачут. Ты не можешь справиться со всем этим так сразу. Время — лучший лекарь. Если тебе необходимо поплакать, сделаешь это позже и не здесь, не в подвале Гарольда Лодера. Сперва — дело». 
Двинувшись к лестнице, она прошла мимо большого плаката, и слабая горестная улыбка тронула ее губы, когда она мельком взглянула на радостно улыбающуюся физиономию Джорджа Буша. «Тебя все-таки заставили поплясать буги-вуги, — подумала она. — Так уж кто-то распорядился».
Поднявшись по лестнице, она подошла к двери, уверенная, что та окажется запертой, но дверь легко открылась. Кухня была аккуратно прибрана; вымытые тарелки стояли на сушилке, маленькая газовая плита сверкала чистотой, но… но тяжелый запах подгоревшего жира все еще висел в воздухе, как призрак прежней сущности Гарольда — того Гарольда, который вторгся в нынешний этап ее жизни, подъехав к её дому на «кадиллаке» Роя Браннигана, когда она хоронила своего отца.
«Вот будет дело, если Гарольд как раз сейчас решит вернуться», — подумала она. Эта мысль заставила ее резко обернуться. Она почти ожидала увидеть Гарольда, с ухмылкой стоящего у двери в гостиную. Там никого не оказалось, по сердце ее начало неприятно биться в груди.
В кухне не было ничего интересного, и она пошла в гостиную.
Там было темно, так темно, что ей стало не по себе. Гарольд не только держал дверь на замке, но и опускал шторы. Снова она почувствовала себя так, словно случайно увидела истинную суть личности Гарольда. Зачем держать шторы опущенными в маленьком городке, где по этому признаку живые узнают и отмечают дома мертвецов?
Как и кухня, гостиная была безупречно чистой, только мебель казалась тяжеловесной и довольно старой. На чем отдыхал глаз, так это на камине — большом каменном сооружении с таким широким основанием, что на нем можно было сидеть. Она и присела на минутку, задумчиво оглядывая комнату. Устраиваясь поудобнее, она почувствовала под собой шатающийся кирпич и уже хотела встать и взглянуть на него, когда кто-то постучал в дверь.
Страх окутал ее, как пуховое одеяло. Она застыла от ужаса. У нее перехватило дыхание, и лишь позже она обнаружила, что слегка обмочилась.
Стук повторился — с полдюжины торопливых, четких ударов. «Боже мой, —  подумала она. — Слава Богу, что хоть шторы опущены». 
За этой мыслью последовала неожиданная леденящая уверенность, что она оставила свой велосипед там, где его может увидеть кто угодно. Так оно и было? Она отчаянно попыталась сосредоточиться, но какое-то невыносимо долгое мгновение не могла отыскать в памяти ничего, кроме смутно знакомой тарабарщины: «Прежде чем вытащить соломинку из глаза соседа, вынь бревно из своего…» 
Стук опять повторился, и раздался женский голос:
— Есть кто дома?
Фрэн сидела не шевелясь. Вдруг она вспомнила, что оставила велосипед позади дома, под бельевыми веревками Гарольда. С парадного входа его не видно. Но если гостья Гарольда решит подойти к задней двери…
Ручка на передней входной двери — она была видна Фрэнни через маленький холл — начала вертеться туда-сюда, описывая короткую дугу.
«Кто бы она ни была, надеюсь, она разбирается в замках не лучше меня»,  — подумала Фрэнни и тут же была вынуждена зажать рот обеими ладошками, чтобы подавить безумный всплеск смеха. Тогда-то она и кинула быстрый взгляд на свои слаксы и увидела, как здорово испугалась. «Хорошо хоть, она не заставила меня обделаться,  — подумала Фрэнни. — По крайней мере пока».  Смех снова забурлил внутри — испуганный и истерический — и чуть не вырвался наружу.
Потом с неописуемым чувством облегчения она услышала шаги, удаляющиеся от двери по цементной дорожке перед домом Гарольда.
То, что Фрэнни сделала вслед за этим, она совершила абсолютно неосознанно. Она тихо пробежала через холл к входной двери и заглянула в маленькую щелку между шторкой и краем дверного оконца. Она увидела женщину с длинными черными волосами, в которых серебрилась седина. Та уселась на маленький мотороллер «веспа», припаркованный возле кромки тротуара. Когда мотор ожил, она откинула волосы назад и заколола их.
«Это та женщина, Кросс, та, что пришла с Ларри Андервудом! Она знает Гарольда?» 
Потом Надин врубила передачу, рывком тронулась с места и вскоре исчезла из виду. Фрэн испустила тяжкий вздох, и ноги ее стали как ватные. Она открыла рот, чтобы дать волю смеху, уже рвущемуся наружу, хорошо зная, что в нем прозвучат дрожь и облегчение. Вместо этого она разревелась.
Через пять минут, слишком обессилевшая, чтобы продолжать дальнейшие поиски, она уже лезла в окошко в подвале подставив плетеный стул. Выбравшись, она ухитрилась оттолкнуть стул достаточно далеко, чтобы нельзя было догадаться, что кто-то с его помощью вылез через окошко. Стул все-таки теперь стоял не на своем месте, но люди редко замечают таки мелочи… и, похоже, Гарольд вообще не пользуется подвалом, разве что хранит там свою кока-колу.
Она закрыла окошко и уселась на свой велик. Она по-прежнему испытывала слабость, страх и легкое отвращение к собственному страху. Хоть штаны уже высыхают, и то хорошо, подумала она. В следующий раз, Фрэнсис Ребекка, когда ты отправишься на грабеж со взломом, не забудь надеть свои гигиенические трусики.
Она помчалась прочь с дворика Гарольда, пролетела весь Арапахо, крутя педали изо всех сил, и скоро очутилась в центре города, на Каньон-Бульваре. Пятнадцать минут спустя она уже была в своей квартире.
Дома стояла полная тишина.
Она раскрыла свои дневник, взглянула на грязный шоколадный отпечаток пальца и подумала, где же Стю.
И с ним ли Гарольд.
«Ох, Стю, пожалуйста, вернись домой. Ты мне так нужен». 

После ленча Стю расстался с Гленом и пришел домой. Он сидел без дела в гостиной, раздумывая над тем, куда могла отправиться Матушка Абагейл, и еще — насколько правы Ник с Гленом, пуская все на самотек, когда раздался стук в дверь.
— Стю? — позвал Ральф Брентнер. — Эй, Стю, ты дома?
С ним был Гарольд Лодер. Улыбка Гарольда сегодня слегка увяла, но не сошла с лица; он был похож на веселого участника похорон, пытающегося выглядеть серьезным на похоронной службе.
Ральф, страшно переживавший из-за исчезновения Матушки Абагейл, полчаса назад повстречал Гарольда, возвращавшегося домой после работы с группой, набиравшей воду в боулдерском ручье. Ральфу нравился Гарольд — у того всегда находилось время выслушать и посочувствовать любому, кто хотел поделиться какой-нибудь своей грустной историей… И Гарольд никогда не просил ничего взамен. Ральф выложил ему все об исчезновении Матушки Абагейл, включая свои собственные опасения, что с ней может случиться сердечный приступ, или она сломает какую-нибудь хрупкую косточку, или просто умрет от истощения, если не вернется к ночи домой.
— Ты же знаешь, какие дожди идут почти каждый вечер, — закончил Ральф, когда Стю налил всем кофе. — Если она вымокнет, то наверняка схватит простуду. И что тогда? Скорее всего воспаление легких.
— Что мы можем тут поделать? — спросил их Стю. — Мы не в силах заставить ее вернуться, если она не захочет.
— Ну да, — согласно кивнул Ральф. — Но у Гарольда есть неплохая идея.
Стю устремил свой взгляд на Гарольда.
— Как дела, Гарольд?
— Неплохо. А у тебя?
— Отлично.
— Как Фрэн? Заботишься о ней? — Глаза Гарольда не избегали взгляда Стю, и в них светился легкий, добродушный юмор, но на мгновение Стю показалось, что улыбающиеся глаза Гарольда похожи на солнечные блики на воде Брейкман-Куори в его родных местах — вода там казалась очень соблазнительной для купания, но кое-где уходила на такую глубину, куда никогда не проникали солнечные лучи, и за несколько лет четверо мальчишек распрощались с жизнью в заманчивом на вид Брейкман-Куори.
— Стараюсь, — ответил он. — Так что ты придумал, Гарольд?
— Ну смотри. Я понимаю точку зрения Ника. И Глена тоже. Они видят, что Свободная Зона воспринимает Матушку Абагейл как теократический символ… И относительно Зоны они близки к истине, не так ли?
Стю сделал глоток кофе.
— Что ты подразумеваешь под «теократическим символом»?
— Я бы назвал это земным символом заключенного с Богом соглашения, — сказал Гарольд, чуть прикрыв глаза. — Как Святое Причастие или священные коровы в Индии.
Услышав это, Стю слегка смягчился.
— Да, неплохо сказано. Те коровы… Им разрешают слоняться по улицам и устраивать дорожные пробки, верно? Они могут свободно заходить в магазины, а могут и пойти погулять за город.
— Да, — согласился Гарольд, — но большая часть этих коров больна, Стю. Они едва не умирают с голоду. У некоторых чахотка. И все это потому, что они — всеобщий символ. Люди убеждены, что Бог позаботится о них, как и наши люди уверены, что Бог позаботится о Матушке Абагейл. Но я лично сомневаюсь в Боге, который говорит, что это правильно — предоставить бедной бессловесной корове бродить и страдать от боли.
На лице Ральфа на мгновение промелькнула какая-то неловкость, и Стю понял, что тот испытывает. Он и сам ощутил нечто похожее, и это дало ему возможность осознать, как он сам относится к Матушке Абагейл. Он почувствовал, что Гарольд скатился к богохульству.
— Как бы там ни было, — торопливо произнес Гарольд, бросив тему священных коров в Индии, — мы не можем изменить отношение людей к ней…
— Да и не хотим этого делать, — быстро вставил Ральф.
— Точно! — воскликнул Гарольд. — В конце концов, это она собрала нас всех вместе, причем безо всяких там раций.
Моя мысль состоит в том, чтобы мы оседлали наши верные мотоциклы и сегодня днем прочесали западную окраину Боулдера. Если не будем сильно отрываться друг от друга, то сможем поддерживать связь через переносную рацию.
Стю кивал. Именно этим он и хотел заняться. Бог или не Бог, священные коровы или не священные, но неправильно — оставлять ее там одну. И это не имело бы никакого отношения к религии, это было бы просто полной бессердечностью.
— И если мы отыщем ее, — сказа.? Гарольд, — то сможем спросить, не нужно ли ей чего-нибудь.
— Например, подвезти обратно до дома, — вставил Ральф.
— Во всяком случае, мы можем присматривать за ней, — сказал Гарольд.
— Ладно, — кивнул Стю, — по-моему, это чертовски здравая мысль, Гарольд. Я только оставлю записку Фрэн.
Но когда он писал записку, его не оставляло желание оглянуться через плечо на Гарольда и посмотреть, что тот делает, пока никто на него не смотрит, и какие чувства могли в этот момент отражаться в глазах Гарольда.

По просьбе Гарольда ему отвели извилистый участок дорога между Боулдером и Недерлендом, потому что он счел это место наименее вероятным для нахождения старухи. Даже он, пожалуй, не сумел бы дойти из Боулдера до Недерленда за одни день, не говоря уже об этой выжившей из ума старой бляди. Но поездка была приятной и давала ему возможность хорошенько подумать.
Теперь, без четверти семь, он уже собирался возвращаться. Его «хонда» стояла на обочине шоссе, а сам он сидел за столиком для пикников и жевал диетические конфеты «Слим-Джим», запивая их кока-колой. Переносная рация, висевшая на руле «хонды» с вытянутой на полную длину антенной, слабо потрескивала, и в ней бормотал еле слышный голос Ральфа Брентнера. Эта рация действовала лишь на небольшие расстояния, а Ральф находился где-то наверху, на горе Флагстафф.
— …Амфитеатр Восходящего Солнца… никаких следов-тут, наверху, начинается гроза…
Потом раздался голос Стю — более явственный и близкий. Он находился в парке Шатокуа, всего в четырех милях от Гарольда.
— Повтори, Ральф.
Вновь послышался голос Ральфа — на этот раз настоящий рев. Может, его хватил удар. Неплохой был бы конец для сегодняшнего дня.
— Никаких следов! Я спущусь, прежде чем стемнеет! Все!
— Десять-четыре, — разочарованно протянул Стю. — Гарольд, ты здесь? — Гарольд встал, вытирая руки о джинсы. — Гарольд Лодер! Слышишь меня, Гарольд?
Гарольд потянулся средним пальцем — трах-пальчиком, как называли его неандертальцы старших классов дома, в Оганкуите, — к рации, нажал на кнопку передачи и произнес любезным голосом, но с требуемой ноткой разочарования:
— Я здесь. Я сошел с дороги… показалось, что-то валяется в канаве. Это был старый пиджак. Конец связи.
— Ага, ладно. Почему бы тебе не спуститься в Шатокуа, Гарольд? Здесь мы вместе дождемся Ральфа.
«Любишь командовать, да, придурок? Может, я кое-что приготовлю для тебя. Да, вполне может быть».
— Гарольд, ты слышишь?
— Да, прости, Стю, я тут замечтался. Могу подъехать через пятнадцать минут.
— Ты усек, Ральф?  — проревел Стю, заставив Гарольда поморщиться. Он снова погрозил голосу Стю пальцем, воровато ухмыльнувшись. «Усеки лучше это , ты, Ё…рь с Дикого Запада».
— Вас понял, встречаемся в парке Шатокуа, — слабо донесся голос Ральфа сквозь треск помех. — Я выезжаю. Конец связи.
— Я тоже выезжаю, — сказал Гарольд. — Конец связи.
Он отключил связь, убрал антенну и снова повесил рацию на руль, но несколько секунд просидел на «хонде», не притрагиваясь к ножному стартеру. Он носил армейскую куртку защитного цвета; плотный материал был очень хорош для езды на мотоцикле на высоте шесть тысяч футов даже в августе. Но куртка служила и другой цели. В ней было полно карманов на «молниях», и в одном из них сейчас лежал «смит-вессон» 38-го калибра. Гарольд вытащил пистолет и принялся вертеть его в руках. Пистолет был заряжен и весьма тяжел, словно сознавал, что задачи у него серьезные: смерть, разрушение, убийство.
Сегодня?
Почему бы и нет?
Он предложил эту экспедицию в надежде, что ему может представиться случай достаточно долго пробыть со Стю один на один, чтобы сделать это. Теперь, похоже, у него появится такой шанс в парке Шатокуа меньше чем через четверть часа. Но эта вылазка сослужила еще одну службу.
Он и не собирался проделывать весь путь в Недерленд — жалкий маленький городок, обосновавшийся выше Боулдера, у которого единственная возможность стать знаменитым появилась, когда поползли слухи, что спасающаяся бегством Патти Херст однажды якобы останавливалась здесь. Однако пока он ехал все дальше вверх на ровно урчащей под ним «хонде», подставляя лицо холодным, как лезвие бритвы, встречным потокам воздуха, что-то произошло.
Если вы положите на один край стола магнит, а на другой — стальной брусок, ничего не случится. Если вы станете приближать брусок к магниту, маленькими рывками сокращая расстояние (он задержался на какое-то мгновение на этом образе, запоминая его и наказывая себе не забыть записать его в дневник сегодня вечером), настанет миг, когда покажется, что очередной ваш толчок продвинет его дальше, чем вы рассчитывали. Брусок остановится, но как-то неохотно, словно он ожил и какая-то его часть восстала против законов физики, имеющих отношение к инерции. Еще один-два слабеньких толчка, и вам покажется — а может, вы и увидите в натуре, — что брусок дрожит на столе, как бы слегка вибрирует вроде тех мексиканских прыгающих бобов, продающихся в новых магазинах, которые выглядят как сучки дерева размером с сустав пальца, но внутри у них сидит живой червячок. Еще олин толчок — и равновесие между трением-инерцией и притяжением магнита нарушается. Брусок, уже полностью оживший, начинает двигаться сам по себе, все быстрее и быстрее, пока наконец не утыкается в магнит и не прилипает к нему.
Жуткий, завораживающий процесс.
Когда мир прекратил в июне свое существование, сила магнетизма не была еще до конца им понята, хотя Гарольд полагал (его ум никогда не имел склонности к рационалистически-научному мышлению), что физики, занимавшиеся подобными вещами, усматривали тесную связь этой силы с феноменом гравитации, а гравитация — краеугольный камень всей Вселенной.
На пути к Недерленду, двигаясь на запад, вверх , чувствуя, как воздух становится все прохладнее, и наблюдая за тучами, медленно сгущающимися вокруг неподвижных горных вершин далеко за Недерлендом, Гарольд ощущал начало этого процесса в себе самом. Он приближался к точке равностояния… и вскоре после нее он доберется до точки отрыва. Он и был тем стальным бруском, находившимся на таком расстоянии от магнита, откуда слабый толчок пошлет его дальше, чем сделала бы та же сила при обычных обстоятельствах. Он чувствовал в себе то же самое подрагивание.
Никогда в жизни он не испытывал ощущения, более близкого к религиозной одержимости. Молодость отрицает святость, потому что признать ее — значит признать эфемерность всех эмпирических объектов, и Гарольд тоже отрицал святость. Старуха была своего рода медиумом, думал он, равно как и Флагг, темный человек. Они были живыми радиопередатчиками — не более того. Их настоящая сила заключена в сообществах, которые сгрудились вокруг испускаемых ими сигналов, столь отличавшихся друг от друга. Так он считал.
Но, сидя в конце захудалой главной улицы Недерленда на своей «хонде», подфарник которой мерцал, как кошачий глаз, и вслушиваясь в завывания ветра среди сосен и осин, он ощутил нечто большее, чем просто притяжение магнита. Он почувствовал мощную необъяснимую силу, исходящую с запада, притяжение такое чудовищное, что понял: пытаться осмыслить его сейчас или разглядеть сто источник — значит сойти с ума. Он чувствовал, что, если двинется чуть дальше по отрезку равностояния, утратит всякую волю и ринется вперед каким есть, с пустыми руками.
А за это, хоть в том и нет его вины, темный человек убьет его.
Поэтому он отвернулся, ощущая холодное облегчение человека, который был близок к самоубийству, но в конце концов все-таки сумел откинуть прочь долгие и мучительные мысли о последнем прыжке. Однако он может уйти сегодня же вечером, если захочет. Да, он убьет Редмана одной-единственной пулей, выпущенной в упор. Потом просто и спокойненько дождется, пока не появится придурок из Оклахомы. Еще один выстрел в висок. Звуки выстрелов никого не насторожат: многих тянуло на развлечения, и люди нередко палили в какого-нибудь случайно забредшего в город оленя.
Было уже без десяти семь. Он может покончить с ними обоими к семи тридцати. Фрэн не станет поднимать тревогу до половины одиннадцатого, а то и позже. А к тому времени он будет уже далеко — будет нестись на запад на своей «хонде» с гроссбухом в рюкзаке. Но всего этого не случится, если он станет рассиживаться здесь на своем мотоцикле и терять время попусту.
«Хонда» завелась со второго рывка. Это была отличная тачка. Гарольд улыбнулся. Гарольд растянул рот в ухмылке. Гарольд явно излучал хорошее настроение. Он покатил к парку Шатокуа.

Когда Стю услыхал рокот мотоцикла Гарольда, въезжающего в парк, уже начинали спускаться сумерки. Через секунду он увидел фару «хонды», мелькавшую среди деревьев, обрамлявших дорогу. Потом он увидел голову Гарольда в шлеме, вертевшуюся то вправо, то влево в поисках его.
Стю, сидевший на краешке каменной жаровни для барбекю, замахал руками и окликнул Гарольда. Через минуту Гарольд увидал его, махнул в ответ и начал приближаться на второй передаче.
После того как они собрались втроем в этот полдень, Стю стал как-то лучше относиться к Гарольду… можно сказать, лучше, чем когда бы то ни было. Идея Гарольда была чертовски удачной, пусть даже из нее ничего не вышло. И Гарольд настоял на том, что возьмет на себя дорогу к Недерленду… наверное, здорово замерз, несмотря на свою теплую куртку. Когда тот подъехал ближе, Стю увидел, что вечная ухмылка Гарольда больше похожа на гримасу; его лицо было напряженным и неестественно бледным. Видно, разочарован тем, что ничего не получилось, подумал Стю. Он ощутил неожиданный приступ раскаяния в том, как они с Фрэнни обошлись с Гарольдом, считая его постоянную усмешку и сверхдружелюбное обращение со всеми своего рода камуфляжем. Приходило ли им когда-нибудь в голову, что парень мог просто пытаться открыть чистую страницу и делал это странновато и неуклюже лишь оттого, что никогда раньше не брался за такое? Стю не мог припомнить у себя таких мыслей.
— Ни следа, а? — спросил он у Гарольда, легко спрыгивая с каменной жаровни.
— Ни малейшего, — сказал Гарольд. Усмешка расширилась, но чисто автоматически, словно губы сами, без всяких усилий растянулись как резиновые. Лицо по-прежнему выглядело странным и мертвенно-белым. Руки были засунуты в карманы куртки.
— Не горюй. Это была хорошая мысль. Мы ведь не знаем, вдруг Абагейл сейчас уже сидит у себя дома. А если нет, можем возобновить поиски завтра.
— Это смахивает на поиски тела.
— Может быть… — вздохнул Стю. — Да, может быть. Почему бы тебе не поужинать у меня, а, Гарольд?
— Что? — Гарольд, казалось, отшатнулся в сгущавшихся под деревьями сумерках. Его усмешка стала еще более натянутой, чем обычно.
— Поужинать, — терпеливо повторил Стю. — Послушай, Фрэнни тоже будет рада тебя видеть. Это не пустые слова. Она правда обрадуется.
— Ну, может, и так, — протянул Гарольд, все еще выглядя обескураженным. — Но я… ну ты же знаешь, у меня с ней вышло неладно. Может, нам лучше… пока оставить это. Тут ничего личного. Вы двое хорошо подходите друг другу. Я знаю. — Его улыбка засветилась свежим зарядом искренности. Она оказалась заразительной — Стю тоже улыбнулся.
— Как хочешь, Гарольд. Но дверь открыта — в любое время.
— Спасибо.
— Нет, это мне надо благодарить тебя, — на полной серьезе заявил Стю.
Гарольд заморгал.
— Меня?
— За то, что помог нам выйти на поиски, когда остальные решили пустить все на самотек. Пускай даже из этого ничего не вышло. Дашь мне руку?
Стю протянул свою. Гарольд какое-то мгновение смотрел на нее отсутствующим взглядом, и Стю подумал, что его жест не будет принят. Потом Гарольд вытащил правую руку из кармана куртки — казалось, она зацепилась там за что-то, наверное, за «молнию» — и торопливо пожал руку Стю. Ладонь Гарольда была теплая и слегка потная.
Стю шагнул вперед, обойдя Гарольда, и взглянул на дорогу.
— Ральф уже должен быть здесь. Надеюсь, с ним ничего не случилось, когда он спускался с этой хреновой горы. Он… А вот и он.
Стю вышел на обочину; еще одна фара мерцала впереди, словно играя в прятки среди деревьев.
— Да, это он, — странным ровным голосом произнес Гарольд позади Стю.
— С ним кто-то еще.
— Ч-что?
— Вон там, — Стю указал на вторую фару, мелькавшую за первой.
— А-а, — опять этот странный ровный голос. Он заставил Стю обернуться.
— С тобой все в порядке, Гарольд?
— Просто устал.
Вторая тачка принадлежала Глену Бейтману; это был маломощный мопед — единственная модель, приближенная к мотоциклу, к которой он соглашался подойти и по сравнению с которой «веспа» Надин выглядела просто как «харлей». За Ральфом, на заднем сиденье, сидел Ник Андрос. Ник пригласил всех зайти к ним с Ральфом выпить кофе с коньяком. Стю принял приглашение, а Гарольд отказался — он по-прежнему выглядел напряженным и усталым.
«Он так чертовски расстроился», —  подумал Стю и отметил про себя, что это не только первое сочувствие, которое он за все время испытал к Гарольду, но и довольно запоздалое. Он сам повторил приглашение Ника, но Гарольд лишь покачал головой и сказал Стю, что с него на сегодня хватит — он, пожалуй, поедет прямо домой и немного поспит.

К тому времени, как Гарольд добрался до дому, его так трясло, что он едва сумел попасть ключом в замочную скважину. Когда ему наконец удалось справиться с дверью, он пулей влетел в дом, словно боялся, что за ним следом крадется какой-то маньяк. Он захлопнул за собой дверь, запер замок и задвинул засов. Потом, откинув голову и прикрыв глаза, он на мгновение прислонился к двери, чувствуя себя на грани истерических рыданий. Когда он снова сумел взять себя в руки, он ощупью прошел через холл в гостиную и зажег все три газовые лампы. В комнате стало светло, и при свете ему стало лучше.
Он уселся на свой любимый стул и закрыл глаза. Когда сердцебиение немного утихло, он подошел к камину, вынул шаткий кирпич и достал свой гроссбух. Это успокоило его. В гроссбухе держат записи долгов, неоплаченных счетов и доходов. Именно здесь подводится окончательный баланс дебета и кредита.
Он снова уселся, раскрыл то место, где заканчивалась последняя запись, секунду поколебался, а потом написал: 14 августа, 1990.  Писал почти полтора часа, ручка летала от строчки к строчке, исписывая страницу за страницей. В течение всего этого времени на лице его сменялись выражения дикого восхищения и унылой праведности, ужаса и веселья, боли и радости. Закончив, он перечитал написанное («Это мои письма миру, который никогда ничего не писал мне…»),  рассеянно массируя ноющую правую руку.
Положил на место гроссбух и прикрывающий его кирпич. Теперь он был спокоен: он выплеснул все это из себя, перевел свой ужас и свою ярость на бумагу, и его решение осталось непоколебимым. Это хорошо. Иногда процесс записи беспокоивших его мыслей заставлял Гарольда ощущать гораздо большую нервозность, и тогда он знал, что или сфальшивил, или нисколько не постарался заточить тупую грань истины до такой остроты, чтобы она резала — резала до крови. Но сегодня он вернул дневник на место со спокойной душой. Ярость, страх и злоба были в целости и сохранности перенесены в книгу, а кирпич не позволит им ускользнуть оттуда, пока он будет спать.
Гарольд поднял штору и посмотрел на пустынную улицу. Глядя вверх, на гряду Флатайронс, он спокойно подумал, как близко он подошел к тому, чтобы вытащить 38-й и шлепнуть их всех четверых. Это положило бы конец их вонючему ханжескому оргкомитету. Если бы он порешил этих, у остальных не осталось бы даже сраного кворума.
Но в последний момент какая-то потрепанная веревка здравого смысла вместо того, чтобы лопнуть, натянулась и удержала его. Он сумел отпустить пистолет и пожать руку этой предательской сволочи. Каким образом — он так никогда и не поймет, но слава Богу, что так случилось. Отличительная черта гения — способность выжидать, что он и сделает.
Его уже клонило в сон: день выдался длинным и насыщенным.
Расстегивая рубаху, Гарольд потушил две из трех газовых ламп и взял последнюю, чтобы отнести в спальню. Проходя через кухню, он вдруг замер, словно окаменев.
Дверь в подвал была распахнута.
Он подошел к ней, приподняв лампу, и спустился на первые три ступеньки. Вытеснив всю умиротворенность, сердце заполнил страх.
— Кто там? — крикнул он. Никакого ответа. Отсюда ему был виден столик для игры в пневматический хоккей. Плакаты. В дальнем углу — стойка с весело торчащими в ней крокетными молоточками.
Он спустился еще на три ступеньки.
— Есть здесь кто-нибудь?
Нет, он чувствовал, что никого нет. Но страх от этого не уменьшался.
Он преодолел остаток лестницы и поднял лампу высоко над головой. На противоположной стене комнаты тень Гарольда, огромная и черная, как обезьяна с улицы Морг, сделала то же самое.
Там на полу что-то есть, или ему только кажется? Да, что-то есть.
Он обогнул игрушечный автотрек и подошел к окну, через которое влезала Фрэн. На полу лежала кучка светло-коричневого песка. Гарольд посветил на нее лампой. В середине кучки виднелся четкий, как отпечаток пальца, след спортивной тапочки пли теннисной туфли… не зигзагообразная рифленая подошва, а набор стрелочек и кружочков. Он уставился на этот след, выжигая его огнем в своей памяти, а потом пнул ногой, превратив узор в облачко пыли. Его лицо при свете лампы превратилось в живую маску злобы.
— Ты мне заплатишь! — приглушенно выкрикнул Гарольд. — Кто бы ты ни был, но ты мне заплатишь! Заплатишь! И еще как!
Он поднялся по ступенькам и обошел весь дом в поисках других следов вторжения. Но ничего не нашел. Свой обход он закончил в гостиной; сонливость как рукой сняло. Он уже пришел было к выводу, что кто-то — может, ребенок — залез сюда просто из любопытства, когда мысль о гроссбухе яркой вспышкой взорвалась в его мозгу, как сигнальная ракета в ночном небе. Мотив вторжения был так ясен и страшен, что он чуть не упустил его из виду.
Он подбежал к камину, вытащил кирпич и извлек оттуда гроссбух. В первый раз ему пришло в голову, насколько опасной была эта книга. Если кто-то нашел ее, всему конец. Кому-кому, а ему-то это прекрасно известно: разве не началось все с дневника Фрэн?
Гроссбух. След ноги. Означает ли второе, что первое обнаружено? Конечно, нет. Но как узнать наверняка? Такого способа нет,  в этом и состоит голая и страшная правда.
Он задвинул кирпич на место и унес гроссбух с собой в спальню. Там он положил его под подушку рядом с револьвером «смит-вессон», думая, что должен сжечь сто, и зная, что никогда не сможет этого сделать. Под этой обложкой скрывалось лучшее из всего, что он написал за всю свою жизнь, единственное, что вышло из-под его пера в результате веры и личных обязательств.
Он лег, смирившись с предстоящей бессонной ночью, и принялся без конца перебирать в уме возможные укромные места. Под качающейся доской? В глубине шкафа? Или, быть может, прибегнуть к старому воровскому трюку и поставить гроссбух открыто на одну из книжных полок как обычную книгу среди прочих книг между томом «Ридерз Дайджест» и «Великолепной женщиной»? Нет, это слишком рискованно; так он никогда не сможет спокойно уйти из дома. А как насчет хранилища в банке? Нет, это не подойдет — книга должна быть с ним, там, где он всегда сможет взглянуть на нее.
В конце концов он начал засыпать, и его освободившийся благодаря наваливающемуся сну мозг отправился в свободное плавание, медленно двигаясь, как шарик китайского бильярда.
Он думал: «Его нужно спрятать — вот в чем загвоздка… Если бы Фрэнни спрятала свой получше… Если бы я не прочитал, что она действительно обо мне думает… все ее лицемерие… Если бы она только…» 
Гарольд, широко раскрыв глаза, резко уселся на своей кровати и издал слабый вскрик.
Он сидел так очень долго, и через некоторое время сто стала бить дрожь. Она все узнала? Это был отпечаток ноги Фрэн? Дневники… Журналы… Гроссбухи…
Наконец он снова улегся, но долго еще не мог заснуть и все раздумывал, имеет ли Фрэн Голдсмит обыкновение носить теннисные туфли или спортивные тапочки. И если да, то как выглядит узор на их подошвах?
Узоры подошв, узоры душ. Когда он все-таки уснул, сны его были тяжёлыми, и не один раз он жалобно вскрикивал в темноте, словно выталкивая из сознания то, что уже вторглось туда — и вторглось навечно.

Стю пришел домой в четверть десятого. Фрэн, свернувшись калачиком на двуспальной кровати в одной из его рубах, которая доходила ей почти до колен, читала книгу под названием «Пятьдесят полезных растений». Когда он появился, она вскочила.
— Где ты был?  Я так волновалась!
Стю рассказал про идею Гарольда отыскать Матушку Абагейл, чтобы они могли по крайней мере присматривать за ней. Он не стал упоминать о священных коровах. Расстегивая свою рубашку, он закончил:
— Мы бы и тебя взяли с собой, детка, но не сумели разыскать.
— Я была в библиотеке, — сказала она, глядя, как он снимает рубашку и засовывает ее в мешок для грязного белья, висящий на обратной стороне двери. Он был довольно волосат — и грудь, и спина, — и она поймала себя на том, что, пока не повстречала Стю, волосатые мужчины всегда вызывали у нее легкое отвращение. Наверное, от облегчения, что он вернулся, подумала она, головка у нее слегка поглупела.
Гарольд читал ее дневник, теперь она это знала. И она страшно боялась, что Гарольд мог хитростью заманить куда-то Стю, остаться с ним наедине и… ну что-нибудь с ним сделать. Но почему сейчас, сегодня, именно когда она узнала? Если Гарольд так долго не будил спящую собаку, не логичнее ли было бы предположить, что он вообще не хотел ее будить? И разве исключено, что, прочитав ее дневник, Гарольд понял всю бессмысленность своих постоянных преследований? Когда на нее свалилась новость об исчезновении Матушки Абагейл, она дошла до такого состояния, что готова была увидеть дурное знамение в цыплячьих потрохах, но на самом деле Гарольд прочитал всего-навсего ее дневник,  а не признание в преступлениях века. И если она расскажет Стю о том, что узнала, то лишь выставит себя дурой и, возможно, вызовет у него злость на Гарольда… а может, и на себя саму — прежде всего за то, что оказалась такой недотепой.
— Никаких следов, Стю?
— Не-а.
— А как тебе показался Гарольд?
Стю как раз снимал штаны.
— Здорово скис, — ответил он. — Переживал, что из его плана ничего не вышло. Я пригласил его зайти к нам поужинать, когда он захочет. Надеюсь, ты не против. Знаешь, мне и впрямь кажется, что я мог бы сойтись получше с этим сосунком. Ты ни за что не смогла бы убедить меня в этом в тот день, когда я встретил вас двоих в Нью-Хэмпшире. Я зря пригласил его?
— Нет, — сказала она, — немного подумав, — мне бы хотелось сохранить хорошие отношения с Гарольдом.
«Я сижу дома и думаю, что Гарольд может строить планы, как бы прострелить башку Стю,  — подумала она, — а Стю тем временем приглашает его на ужин. Видно, и впрямь у беременных бывают заскоки!» 
— Если Матушка Абагейл не появится к рассвету, — сказал Стю, — я, пожалуй, спрошу Гарольда, не отправится ли он еще раз со мной на поиски.
— Мне бы тоже хотелось поехать, — торопливо сказала Фрэн. — И еще несколько ребят тут не очень-то верят, что пищу ей приносят птицы. Дик Воллман, к примеру. И Ларри Андервуд.
— Ну вот и отлично, — пробормотал он, ложась рядом с ней. — Скажи-ка, а что у тебя надето под этой рубашкой?
— Большой и сильный мужик вроде тебя мог бы сам это выяснить, без моей помощи, — чопорно заявила Фрэн.
Под рубашкой не оказалось ничего.

На следующий день поисковая партия, вышедшая ровно в восемь утра, насчитывала с полдюжины человек — Стю, Фрэн, Гарольд, Дик Воллман, Ларри Андервуд и Люси Суонн. К полудню их группа разрослась до двадцати человек, а к сумеркам (сопровождавшимся обычными короткими всплесками дождя и вспышками молний у подножия гор) уже больше пятидесяти поисковиков прочесывали кусты к западу от Боулдера, шлепая через ручьи, карабкаясь по ущельям и переговариваясь по рации.
Странное состояние смиренного ужаса постепенно сменило вчерашнее принятие факта исчезновения старухи. Несмотря на мощную силу снов, обеспечившую Матушке Абагейл ее полубожественный статус в Зоне, большинство людей изведали достаточно много испытаний, чтобы реалистично относиться к вопросу выживания: старухе было далеко за сто, и всю ночь она оставалась за городом одна. А теперь надвигалась вторая ночь.
Парень, добравшийся до Боулдера аж от Луизианы и приведший с собой двенадцать человек, довольно точно подытожил все. Он прибыл со своими людьми позавчера днем. Когда ему сказали, что Матушка Абагейл исчезла, этот мужик по имени Норман Келлогг швырнул свою бейсбольную кепку «Астрос» на землю и произнес:
— Ну надо же, твою мать, опять моя везуха… Кого вы послали искать ее?
Чарли Импенинг, ставший уже более или менее официальным паникером Зоны (это он сообщал «радостные» вести про снег в сентябре), принялся подзуживать людей, говоря, что раз Матушка Абагейл слиняла отсюда, то, быть может, это знак, что пора всем смываться. В конце концов, Боулдер находится слишком уж близко. Близко к чему? Да ладно, всем прекрасно известно, к чему он близко, и лично Чарли Импенингу Нью-Йорк или Бостон кажутся куда безопаснее. Последователей у него не оказалось. Люди устали и не хотели сниматься с насиженных мест. Если настанут холода, а тепла не будет, они, может, и тронутся в путь, но не раньше. Им нужно оправиться, прийти в себя. Импенинга вежливо спрашивали, не собирается ли он двинуться один. Импенинг отвечал, что, пожалуй, подождет, пока еще у нескольких остолопов раскроются глаза. Зону облетело высказывание Глена Бейтмана о том, что Моисея, дескать, из Чарли Импенинга не вышло.
Глен Бейтман полагал, что дальше «смиренного ужаса» настроение сообщества не зашло, потому что, несмотря на все сны, несмотря на весь глубоко сидящий в них страх перед тем, что могло твориться на западе от Скалистых гор, они все еще оставались рационально мыслящими людьми. Суеверию, как и настоящей любви, нужно время, чтобы вырасти и забрать власть над всем остальным.
— Когда вы заканчиваете строить хлев, — сказал Бейтман Нику, Стю и Фрэн после того, как темнота положила конец их поискам на сегодня, — вы вешаете на двери лошадиную подкову кончиками вверх, чтобы сохранить удачу. Но даже если один из гвоздиков вылетит и подкова перевернется концами вниз, вы не бросите ваш хлев.
Может настать тот день, когда мы или наши дети все-таки оставим хлев, если подкова не сохранит удачу, но до той поры пройдут еще годы и годы. Сейчас же мы все чувствуем себя немного разобщенными и потерянными. По я думаю, это пройдет. Если Матушка Абагейл мертва — а, Господь свидетель, я надеюсь, что нет, — то, возможно, трудно было бы подобрать лучшее время для душевного оздоровления этого сообщества.
Ник написал: А вдруг ее предназначение — быть пробным камнем для нашего Противника, его противовесом — кем-то, поставленным здесь для соблюдения равновесия… 
— Да, я знаю, — мрачно сказал Глен. — Я знаю. Время, когда подкова не имела значения, возможно, проходит… уже прошло. Поверь мне, я это знаю.
— Но вы ведь на самом деле не думаете, что наши внуки станут суеверными дикарями, а, Глен? — спросила Фрэн. — Сжигающими ведьм и плюющими сквозь пальцы для удачи?
— Я не могу предсказывать будущее, Фрэн, — сказал Глен, и в свете фонаря его лицо показалось старым и изможденным, как у потерпевшего фиаско фокусника. — Я даже не сумел правильно понять то влияние, которое Матушка Абагейл оказывает на сообщество, пока Стю не указал мне на это той ночью на горе Флагстафф. Но вот что я знаю: мы все находимся здесь, в этом городе, благодаря двум событиям. Первую причину, супергрипп, мы можем списать на глупость человеческой расы в целом. Не важно, мы это сделали, или русские, или латыши. Вопрос, кто опрокинул пробирку, теряет свое значение перед главной истиной: итог всякого рационализма — всеобщая могила.  Законы физики, законы биологии, математические аксиомы — все это часть смертельного исхода, потому что мы те, кто мы есть. Не будь Капитана Скорохода, нашлось бы что-то еще. Было модно обвинять во всем технологию, но технология — ствол дерева, а не его корни. Корни — это рационализм, и я бы определил это слово так: «Рационализм — это убеждение, что нам когда-нибудь удастся что-либо понять о сути бытия». Это верный путь к погибели. Так оно всегда и было. Поэтому можете списать супергрипп на рационализм, если хотите. Но вторая причина того, что мы здесь, это сны, а сны иррациональны.  Мы договорились не разглагольствовать об этом простом факте в нашем комитете, но сейчас мы не на собрании. Поэтому я скажу правду, которую мы все знаем: мы находимся здесь под воздействием тех сил, природу которых не понимаем. Для меня это означает, что мы, возможно, начинаем принимать — пока лишь подсознательно и с многочисленными откатами назад из-за отсталости нашей культуры — иное определение  существования. Идею, что мы никогда не сможем ничего  понять о сути бытия. И если рационализм — это путь к гибели, о то иррационализм  вполне может оказаться путем к жизни… по крайней мере пока он не докажет обратное.
Стю очень медленно произнес:
— Что ж, у меня есть свои суеверия. Надо мной нередко смеялись из-за них, но они у меня есть. Я знаю, что нет никакой разницы, две сигареты прикуривает парень от одной спички или три, но две не действуют мне на нервы, а от трех мне становится не по себе. Я не хожу под приставными лестницами и не люблю, когда черная кошка перебегает мне дорогу. Но жить без науки… быть может, поклоняться солнцу… думая, что чудовища катают кипящие шары по небу, когда грохочет гром… Нет, лысик, я не могу сказать, что все это меня радует. Да нет, это кажется мне чем-то вроде рабства.
— Но предположим, что все эти вещи — правда, — тихо сказал Глен.
— Что-о?
— Допустим, что эра рационализма только что миновала. Я лично почти уверен в этом. Знаете, она приходила и уходила раньше; она чуть не покинула нас в шестидесятых годах нашего века, так называемая Эра Водолея, и она взяла почти бессрочный отпуск в средние века. И допустим… Допустим, когда рационализм уходит, некий слепящий яркий свет исчезает на время, и нам становится видна… мы можем видеть… — Он запнулся, его глаза словно заглянули внутрь себя.
— Что видеть? — спросила Фрэн.
Он поднял на нее глаза; они были серыми и какими-то странными, словно излучающими свой собственный внутренний свет.
— Черную магию, — мягко сказал он. — Вселенную, полную чудес, где вода струится вверх по горам, где тролли живут в глухих лесах, а драконы — в пещерах. Яркие чудеса, белую силу. «Лазарь, восстань». Воду, превращающуюся в вино. И… быть может… только быть может… избавление от дьяволов. — Он помолчал, потом улыбнулся и добавил:
— Путь к жизни.
— А темный человек? — тихо спросила Фрэн.
Глен пожал плечами.
— Матушка Абагейл называет его сыном Сатаны. Может, он всего лишь последний кудесник рационального мышления, собирающий против нас орудия технологии. А может, тут что-то еще, что-то намного темнее. Только знаю, что он есть,  и я больше не думаю, что социология, или психология, или любая другая логия  положит ему конец. Я полагаю, это сделает лишь белая магия… а наш белый маг бродит где-то там, и  одиночестве. — Голос Глена едва не сорвался, и он быстро опустил глаза.
Снаружи теперь была лишь тьма, ветерок, дувший с гор, швырнул очередную струйку дождя на стекло окна гостиной Стю и Фрэн. Глен стал раскуривать трубку. Стю вытащил из кармана пригоршню мелочи и начал встряхивать монетки, а потом раскрывать ладони, чтобы посмотреть, сколько из них легли решкой, а сколько — орлом. Ник рисовал сложные загогулины на первой страничке своего блокнота, а перед собой видел пустые улицы Шойо и слышал — да, слышал, — как голос шепчет ему: «Он идет за тобой, глухарек. Он уже ближе». 
Через некоторое время Глен и Стю разожгли камин, и все стали смотреть на огонь, почти не разговаривая.

Когда они ушли, Фрэн чувствовала себя несчастной и подавленной. Стю тоже был не в своей тарелке. «Он выглядит усталым, — подумала она. — Завтра нам надо посидеть дома, просто посидеть, поговорить друг с другом и вздремнуть днем. Мы не должны расстраиваться». Она взглянула на газовый переносной фонарь и пожалела, что вместо него здесь нет электрического света — яркого света, который можно включить, дотронувшись пальцем до выключателя на стене.
Она почувствовала, как ее глаза наполняются слезами, и сердито приказала себе не поддаваться им, не создавать лишнюю проблему вдобавок ко всем остальным, но та ее часть, которая заведовала слезовыделением, была, казалось, не очень-то расположена подчиняться.
Потом Стю неожиданно просветлел:
— Постой! Да ведь я чуть было не забыл!
— Что забыл?
— Сейчас покажу! Стой, где стоишь! — Он вышел за дверь и шумно зашагал вниз по лестнице.
Она приблизилась к двери и через секунду услышала, как он поднимается обратно. Он что-то нес в руке, и это была… была…
— Стюарт Редман, где ты достал это ? — с радостным удивлением спросила она.
— В магазине народной музыки, — ответил он с ухмылкой.
Она взяла стиральную доску и оглядела ее со всех сторон. В мерцающем свете фонаря та отливала синевой.
— Народной?..
— В конце Уолнат-стрит.
— Стиральная доска в музыкальном  магазине?
— Ага. Там еще было отличное корыто, но кто-то уже успел провертеть в нем дырку и превратил его в контрабас.
Она засмеялась, потом положила стиральную доску на диван, подошла к нему и крепко обняла. Его руки скользнули к ее груди, и она стиснула его еще сильнее.
— Врач сказал — побольше музычки, — прошептала она.
— М-мм?
Она прижалась лицом к его шее.
— Ему от этого только здорово. Так, во всяком случае, поется в песне. Ты можешь сделать так, чтобы мне было здорово, а, Стю?
Усмехнувшись, он взял ее на руки.
— Ну, — заявил он, — пожалуй, я могу попытаться.

На следующий день Глен Бейтман ворвался в их квартиру в четверть третьего, даже не постучавшись. Фрэн в это время была у Люси Суонн, где они вдвоем пытались поставить опару. Стю читал вестерн Макса Брэнда. Он поднял голову и, увидев Глена с бледным изумленным лицом и широко вытаращенными глазами, швырнул книжку на пол.
— Стю, — сказал Глен. — Ох, Стю, как же я рад, что застал тебя.
— Что случилось? — резко спросил Стю. — Что… кто-то нашел ее?
— Нет, — сказал Глен и опустился на стул так, словно у него вдруг подкосились ноги. — Это не плохие новости, а хорошие. Но это очень странно.
— Что? Что странно?
— Коджак. После ленча я вздремнул, а когда проснулся, на крыльце был Коджак — крепко спал. Стю, он истерзан как черт, он выглядит так, словно побывал в мясорубке, но это он.
— Ты имеешь в виду ту собаку? Того Коджака? 
— Да, именно его.
— Ты уверен?
— Тот же самый собачий медальон с надписью «Вудсвилл Н. Г.». Тот же самый красный ошейник. Та же собака.  Он жутко отощал, ему пришлось отчаянно драться. Дик Эллис был вне себя от радости, что наконец-то для разнообразия ему довелось повозиться с животным. Он говорит, что один глаз пес точно потерял. У него сильные царапины на боках и на брюхе, некоторые загноились, но Дик с ними справился. Дал ему успокоительное и перевязал живот. Дик сказал, что, похоже, он схватился с волком, а может, и не с одним. Но бешенства нет, он вполне здоров. — Глен медленно покачал головой, и две крупные слезинки скатились по его щекам. — Чертов пес вернулся ко мне. Как же я жалею, Господи,  как же я мог бросить его и заставить бежать за мной… Стю, мне так тяжело от этого.
— Иначе было нельзя, Глен. На мотоцикле это невозможно.
— Да, но… Он бежал за мной,  Стю. Про такое раньше писали в еженедельнике «Стар»: «…Верный пес находит хозяина за две тысячи миль». Как он смог сделать это, а? Как?
— Быть может, так же, как мы. Знаешь, собакам ведь снятся сны — это точно. Разве ты не видел, как какой-нибудь пес спит на полу в кухне, а лапы у него чуть подрагивают? В Арнетте был один старик, Вик Полфри, и он всегда говорил, что у собак бывают разные сны — хорошие и дурные. Хорошие — когда подрагивают лапы. Плохие — рычащие. Разбуди пса посреди дурного — рычащего — сна, и он может даже тяпнуть тебя.
Глен изумленно помотал головой.
— Ты хочешь сказать, ему снилось… 
— То, что я говорю, ничуть не смешнее того, о чем болтал ты вчера вечером, — возразил Стю.
Глен слабо усмехнулся и кивнул.
— Да-а, я могу болтать об этой  ерунде часами. Я один из величайших болтунов всех времен. Когда что-то действительно случается. 
— Бодрствуешь за кафедрой и засыпаешь у пульта.
— Да пошел ты в… Восточный Техас. Хочешь зайти и поглядеть на моего пса?
— Еще бы.

Дом Глена стоял на Спрус-стрит, за два квартала от отеля «Боулдерадо». Вьющийся по решетке террасы плющ почти засох, как и все лужайки и большинство цветников в Боулдере: без ежедневного полива из главного городского водопровода сухой климат взял свое.
На террасе был маленький круглый столик, на котором стоял джин и тоник. («Ну не гадость ли это безо льда?» — спросил Стю, и Глен ответил: «После третьей порции уже не обращаешь внимания на такие мелочи».) Рядом с выпивкой торчала пепельница с пятью трубками и несколько книг: «Дзэн-буддизм и искусство управления мотоциклом», «Шар четвертый» и «Мои ствол стреляет быстро» — все раскрытые. Еще на столике была распечатанная пачка сырных крекеров.
Коджак лежал на крыльце, его лохматая морда мирно покоилась на передних лапах. Пес жутко отощал и был здорово измочален, но Стю хватило одного беглого взгляда, чтобы сразу узнать его. Он присел на корточки и принялся гладить голову Коджака. Пес проснулся и радостно поглядел на Стю. Кажется, он по-собачьи ухмыльнулся.
— Хороший пес, — сказал Стю, чувствуя странный комок в горле. Перед его мысленным взором предстали, словно колода карт, быстро разложенных лицом вверх, все собаки, которые у него были с тех пор, как мать подарила ему на день рождения (тогда ему исполнилось пять) Старину Спайка. Множество собак. Может, меньше, чем число карт, но все равно много. Хорошо иметь собаку, а, насколько он знал, Коджак был единственным псом в Боулдере. Он поднял глаза на Глена и тут же быстро опустил их. Он понимал, что даже старые лысые социологи, читающие по три книги сразу, не любят, чтобы их заставали с глазами на мокром месте.
— Хороший пес, — повторил он, и Коджак постучал хвостом по доскам террасы, вероятно, соглашаясь с тем, что он действительно хороший пес.
— Я зайду в дом на минутку, — глухо произнес Глен. — Мне нужно в туалет.
— Ага, — кивнул Стю, не поднимая глаз. — Эй, хороший ты малыш, а, Коджак, ты ведь хороший парень? Хороший?
Хвост Коджака утвердительно постучал по полу.
— А можешь перевернуться? Притворись мертвым, парень. Перевернись.
Коджак послушно перевернулся на спину, задние ноги вытянул, а передние лапы задрал вверх. Лицо Стю приняло участливое выражение, когда он осторожно провел ладонью по тугой белой марлевой повязке, которую наложил Коджаку Дик Эллис. Выше повязки виднелись красные припухшие царапины, несомненно, переходившие в глубокие раны под бинтами. Кто-то над ним поработал, это точно, и отнюдь не какая-нибудь бродячая собака. Собака целилась бы в морду или в глотку. На Коджака напал кто-то приземистее, чем собака. И проворнее. Может, волки, но Стю сомневался, что Коджак смог унести ноги от волчьей стаи. Как бы там ни было, ему здорово повезло, что из него не выпустили кишки.
Хлопнула застекленная дверь — Глен вернулся на террасу.
— Кто бы на него ни напал, он едва не прикончил его, — сказал Стю.
— Раны были глубокие, и он потерял много крови, — кивнул Глен. — У меня никак из головы не идет, что это я втравил его в такую адскую переделку.
— А Дик говорит, волки.
— Волки или, быть может, койоты… Но он считает, что койотам вряд ли удалось бы сделать подобное, и я с ним согласен.
Стю похлопал Коджака по заду, и тот перевернулся на живот.
— Как же вышло, что почти все собаки исчезли, а в одном месте — и именно к востоку от Скалистых гор — уцелело достаточно волков, чтобы наброситься на такого чудного пса?
— Наверное, мы этого никогда не узнаем, — сказал Глен. — Так же, как не узнаем, почему эта проклятая чума унесла всех лошадей, но не коров, и уничтожила почти всех людей, кроме нас. Я не собираюсь ломать над этим голову. Лучше я раздобуду побольше собачьих консервов и стану как следует кормить его.
— Ага, — кивнул Стю и взглянул на Коджака, который незаметно уже закрыл глаза. — Его здорово изодрали, но мужские причиндалы в порядке — я видел, когда он переворачивался. Знаешь, хорошо бы нам порыскать по округе и подыскать ему суку.
— Да, верно, — задумчиво протянул Глен. — Глотнешь теплого джина с тоником, а, Восточный Техас?
— Ни в жисть. Может, у меня за душой всего лишь год учебы в профессионально-техническом училище, но я тебе не какой-нибудь ё…й дикарь. Пиво есть?
— Кажется, завалялась банка «Курса». Правда, тоже теплого.
— Идет. — Он пошел вслед за Гленом в дом, но остановился у застекленной двери, чтобы еще раз взглянуть на спящую собаку.
— Спи как следует, старина, — сказал он псу. — Хорошо, что ты с нами.
Они с Гленом зашли в дом.

Но Коджак не спал.
Он находился на какой-то пограничной полосе, там, где все живые существа проводят большую часть времени, когда они тяжело ранены, но все же не настолько тяжело, чтобы на них легла тень смерти. Брюхо у него сильно зудело — то был зуд заживания. Глену предстоит потратить много часов в попытках отвлечь его от этого зуда, чтобы он не сорван бинты, не расковырял раны и не занес туда снова инфекцию. Но это все произойдет позже. А сейчас Коджак (все еще считающий себя Большим Стивом, как его звали изначально) был обречен плавать в неких промежуточных сферах. Волки напали на него в Небраске, когда он все еще уныло слонялся вокруг дома на сваях в маленьком городке Хемингфорд-Хоуме. Запах ЧЕЛОВЕКА — дух  ЧЕЛОВЕКА — привел его сюда и исчез. Куда исчез? Этого Коджак не знал. А потом волки — четверо волков — вышли из кукурузы, как лохматые души умерших. Их горящие глаза уставились на Коджака, а их губы завернулись над клыками, чтобы дать выход низкому, злобному рычанию, выражавшему их намерения. Рыча, Коджак отступил, вспарывая широко расставленными лапами землю во дворике Матушки Абагейл. Слева от него висела шина, отбрасывавшая круглую тень. Вожак атаковал как раз в тот момент, когда зад Коджака скользнул в тень от крыльца. Волк налетел, низко припадая к земле, целясь в собачий живот; за ним ринулись остальные. Коджак подпрыгнул, зависнув над оскаленной пастью вожака, подставляя ему свой пах, и, когда вожак начат кусать и царапать его, Коджак сомкнул челюсти на шее волка, глубоко вонзив зубы, мгновенно окрасившиеся кровью; волк взвыл и попытался высвободиться — вся его отвага вдруг исчезла. Когда вожак вырвался, челюсти Коджака с быстротой молнии сомкнулись на морде волка, и тот издал жалкий воющий вопль, когда его нос превратился в лохмотья. Скуля и воя, в агонии он бешено мотал головой из стороны в сторону, разбрызгивая налево и направо капли крови, и с помощью той грубой телепатии, которой обладают все животные родственных пород, Коджак ясно читал его повторяющуюся снова и снова мысль: «Осы во мне о-оо осы осы в моей голове осы над моей головой о-оо». 
А затем налетели остальные, один — слева, второй — справа, как огромные тупые пули, а последний из их трио, припав к земле, подкрадывался с ухмыляющимся оскалом, готовый выпустить ему кишки. Коджак с хриплым лаем кинулся вправо, желая покончить сначала с этим, чтобы потом укрыться под крыльцом. Если он сумеет забраться под крыльцо, ему, быть может, удастся отражать их атаки сколько угодно. Сейчас, лежа на террасе, он вспоминал сражение как череду медленно сменяющих друг друга картинок: рыки и вой, броски вперед и отступления, запах крови, проникший в его мозг и постепенно превративший его в подобие боевой машины, не обращающей внимание на собственные раны. Он справился с волком справа точно так же, как с вожаком, лишив его одного глаза и оставив огромную рваную и скорее всего смертельную рану в глотке. Но волк успел нанести ответные удары; большинство из царапин были пустяковыми, но две раны — очень глубокими, и пройдет немало времени, пока они зарубцуются в грубый Т-образный шрам. Даже когда он станет старым, очень старым псом (а Коджак проживет еще шестнадцать лет и намного переживет Глена Бейтмана), этот шрам в дождливую погоду будет напоминать о себе дергающей пульсирующей болью. Он расчистил себе дорогу, укрылся под крыльцом, и когда один из двоих оставшихся волков, опьяненный запахом крови, попробовал ринуться за ним, Коджак прыгнул на него, примял к земле и вырвал ему глотку. Второй волк отступил почти к самому краю кукурузы, жалобно подвывая. Если бы Коджак вышел тогда на бой, тот бы ретировался, спрятав хвост между ног. Но Коджак не вышел — тогда не вышел. Силы его иссякли. Он мог лишь лежать на боку, тяжело и прерывисто дыша, зализывая раны и издавая низкое грудное рычание, как только видел приближающуюся тень оставшегося в живых волка. Потом стало темно, и над Небраской взошел блеклый полумесяц. И всякий раз, когда последний волк слышал, что Коджак жив и готов к битве, он, скуля, пятился назад. Где-то после полуночи он убрался прочь, предоставив Коджаку одному выяснять, выживет он пли умрет.
Ранним утром Коджак ощутил присутствие какого-то другого зверя или существа, напугавшего его так, что он стал слабо повизгивать. Это нечто было в кукурузе, нечто, продирающееся через кукурузу, наверное, охотившееся за ним. Коджак лежал, весь дрожа, и ждал, найдет ли его это существо, это страшное нечто, похожее на человека, на волка и на глаз, какая-то темная тварь вроде древнего, доисторического аллигатора. Позже, по прошествии какого-то времени, когда луна исчезла, Коджак почувствовал, что и оно  исчезло. Он заснул. Три дня он провел под крыльцом и вылез, лишь когда голод и жажда выгнали его наружу. Под ручкой насоса всегда собиралась лужица воды, а в доме было множество объедков — много осталось от еды, приготовленной Матушкой Абагейл для группы Ника. Когда Коджак почувствовал, что снова в силах двигаться, он знал, куда идти. Его вел не запах, а глубокое и сильное ощущение тепла, возникшее за то время, пока он балансировал на грани жизни и смерти, мерцающий сгусток тепла, находившийся на западе. И он пошел, ковыляя все последние пятьсот миль на трех лапах и мучаясь от боли, терзавшей его брюхо. Время от времени он чуял запах ЧЕЛОВЕКА и потому знал, что он на верном пути. И вот наконец он здесь. И ЧЕЛОВЕК здесь. Здесь не было волков, и было полно еды, и… Не ощущалось присутствия темного нечто… Человека с запахом волка, казавшегося еще и глазом, который может заметить тебя за много миль, если случайно повернется в твою сторону. Пока что все шло отлично. И думая об этом (насколько собаки с их осторожным отношением к миру, познаваемому главным образом через чувственное восприятие, вообще могут думать), Коджак скользнул куда-то вниз, теперь уже в настоящий сон — хороший сон с кроликами, носившимися в клевере и тимофеевке, влажными от ласковой росы. Его звали Большой Стив. Это была северная местность. И кролики, о да, кролики повсюду в это серое, нескончаемое утро…
И лапы его подергивались во сне.

Глава 53

Выдержки из протоколов собрания организационного комитета от 17 августа, 1990

Это собрание состоялось в доме Ларри Андервуда на Южной Сорок второй улице в районе Тейбл-Меса. Присутствовали все члены комитета…
Первым пунктом рассматривался вопрос об избрании организационного комитета постоянным комитетом Боулдера. Докладывала Фрэн Голдсмит.
Фрэн: «И я, и Стю пришли к выводу, что самым легким и простым способом для избрания нас всех было бы одобрение Матушкой Абагейл всего списка. Это избавило бы нас от проблемы соперничества с еще двадцатью кандидатами, которых выдвинут их друзья, что, возможно, спутает нам все карты. Но теперь нам придется действовать другим образом. Я не собираюсь предлагать ничего такого, что явно противоречило бы принципам демократии, да и наш план вам всем известен, но я лишь хочу еще раз подчеркнуть, что каждый из нас должен быть уверен, что кто-то обязательно выдвинет и поддержит его кандидатуру. Совершенно очевидно, что нам нельзя делать это относительно друг друга — это будет уж слишком походить на мафию. Но если вы не сумеете найти людей, которые выдвинут и поддержат вас, можете сразу поставить на себе крест».
Стю: «Ну и ну! Это подлянка, Фрэн».
Фрэн: «Да… отчасти».
Глен: «Мы опять возвращаемся к вопросу морали в комитете, и хотя я не сомневаюсь, что мы все считаем эту тему бесконечно важной и увлекательной, мне бы хотелось, чтобы этот вопрос был отложен на несколько месяцев. Я полагаю, нам просто нужно договориться, что мы все действуем в интересах Свободной Зоны, и закрыть сейчас эту тему».
Ральф: «Ты говоришь так, будто тебя все это достало, Глен».
Глен: «А меня это действительно  достало. Я и не скрываю. Уже один тот факт, что мы столько времени мечем копья по этому поводу, дает неплохое представление о том, как нелегко у всех нас на сердце».
Сюзан: «Дорога в ад вымощена…»
Глен: «Благими намерениями, да, и поскольку мы все, кажется, так заботимся о наших намерениях, мы наверняка движемся по большаку, ведущему прямиком в рай».
Потом Глен сказал, что планировал раньше поднять в комитете вопрос о разведчиках, или шпионах, или как их там назвать, но теперь хотел бы выдвинуть предложение встретиться и обсудить это 19-го. Стю спросил его почему.
Глен: «Потому что не все мы можем оказаться здесь девятнадцатого. Кого-то могут не выбрать. Возможность маловероятная, но никто точно не знает, как поведет себя большая группа людей, собравшаяся в одном месте. Нам нужно соблюдать предельную осторожность».
За этим последовала короткая пауза, и комитет проголосовал 7–0 за то, чтобы провести заседание 19-го, уже в качестве постоянного комитета, и обсудить проблему разведчиков… или шпионов… или как там их назвать.
Стю выступил перед комитетом по третьему пункту повестки дня, касающемуся Матушки Абагейл.
Стю: «Как вам известно, она ушла по своим собственным соображениям. В ее записке сказано: ее не будет „некоторое время“, что звучит довольно туманно, и вернется она, „если на то будет воля Господня“. А это уже не очень обнадеживает. Три дня мы отправляли поисковые группы и ничего не нашли. Мы не собираемся насильно тащить ее обратно, коль скоро она не пожелает вернуться, но если она лежит где-то со сломанной ногой или без сознания, это уже другое дело. Часть проблемы сейчас состоит в том, что у нас недостаточно люден, чтобы обыскать всю местность в округе. Но другая часть — следствие того же, что тормозит нашу работу на электростанции. У нас нет четкой организованности. Таким образом, я прошу разрешения включить вопрос о поисковой группе в повестку завтрашнего большого собрания наряду с вопросами об электростанции и похоронном комитете. И я хотел бы видеть во главе поисковой группы Гарольда Лодера, прежде всего потому, что это была его идея».
Глен заявил, что не думает, будто какая бы то ни было поисковая группа принесет добрые вести даже через неделю. В конце концов, речь идет о женщине, которой сто восемь лет. В целом комитет согласился с этим, а потом единогласно проголосовал за предложение, выдвинутое Стю. Чтобы этот протокол как можно более точно отражал происходившее, я должна упомянуть, что были выражены сомнения относительно кандидатуры Гарольда… но, как подчеркнул Стю, это изначально была его идея, и не поставить его во главе поисковой группы было бы равносильно откровенной пощечине.
Ник (за него читал Ральф): «Я беру назад свои возражения против Гарольда в данном случае, но в целом остаюсь при своем мнении. Просто он мне не очень правится».
Ральф Брентнер спросил, не могли бы Глен или Стю представить предложение о поисковой группе в письменной форме, чтобы он внес его в повестку дня, которую хотел распечатать в средней школе сегодня вечером. Стю сказал, что с удовольствием сделает это.
Затем Ларри Андервуд предложил закрыть заседание, Ральф поддержал предложение, и оно было принято голосованием 7–0.
Фрэнсис, Голдсмит, секретарь 

На собрание, состоявшееся на следующий вечер, пришли почти все, и до Ларри Андервуда, пробывшего в Зоне всего неделю, впервые дошло, каким огромным становилось сообщество. Одно дело — видеть людей на улицах, в основном парочками или по одному, и совсем другое — увидеть собравшихся всех вместе в конференц-зале Шатокуа. Зал был полон, все места заняты, еще больше людей стояло в проходах и позади рядов с креслами. Они вели себя на удивление спокойно, разговаривали негромко и не старались перекричать друг друга. Впервые с того времени, как Ларри добрался до Боулдера, целый день шел дождь. Слабенький, едва моросящий, он, казалось, неподвижно висел в воздухе туманной пеленой, не роняя на землю ни капли, хотя даже на фоне глухого рокота почти шестисот человек был слышен его мягкий стук по крыше. Самым громким звуком внутри был постоянный шелест бумага: люди просматривали отпечатанные на мимеографе афишки с повесткой собрания, сложенные стопками на двух карточных столиках возле самых дверей, фишки гласили:

СВОБОДНАЯ ЗОНА БОУЛДЕРА
Повестка открытого собрания от 18 августа, 1990 
1. Выяснить, согласится ли Свободная Зона зачитать и принять конституцию Соединенных Штатов Америки.
2. Выяснить, согласится ли Свободная Зона зачитать и принять билль о правах к конституции Соединенных Штатов Америки.
3. Выяснить, выдвинет и утвердит ли Свободная Зона состав правительства из семи представителей сообщества.
4. Выяснить, согласится ли Свободная Зона утвердить право Абагейл Фримантл на наложение вето на любой вопрос из перечня, согласованного и утвержденного представителями Свободной Зоны.
5. Выяснить, утвердит ли Свободная Зона похоронный комитет, предварительно по меньшей мере из двадцати человек, для погребения умерших от супергриппа в Боулдере.
6. Выяснить, утвердит ли Свободная Зона комитет по электроэнергии, предварительно по меньшей мере из шестидесяти человек, для налаживания энергоснабжения до наступления холодов.
7. Выяснить, утвердит ли Свободная Зона поисковый комитет по меньшей мере из пятнадцати человек, задачей которого станет выяснение местонахождения Абагейл Фримантл.

Ларри поймал себя на том, что его руки нервно складывают из афишки с повесткой, которую он помнил почти слово в слово, бумажный самолетик. Присутствовать на заседаниях организационного комитета было забавно, как играть в игру, в которой дети изображают из себя членов парламента, попивая в гостиной колу, закусывая ее приготовленным Фрэнни пирогом и болтая между собой. Даже та часть заседания, которая касалась засылки шпионов через горный хребет, прямо в лапы темного человека, казалась игрой отчасти потому, что он даже вообразить не мог себя самого в этой роли. Нужно растерять последние мозги, чтобы обречь себя на подобный кошмар. Но на их закрытых заседаниях в комнате, уютно освещенной газовыми лампами, эта затея выглядела вполне нормальной. И если Судью, или Дайну Джургенз, или Тома Каллена поймают, это казалось — по крайней мере на их закрытых заседаниях — всего лишь чем-то вроде потери ладьи пли ферзя в шахматной партии.
Но теперь, сидя в центре зала между Люси и Лео (Надин он не видел весь день, и Лео, кажется, тоже не знал, где она. «Ушла куда-то», — безучастно бросил он), Ларри осознал всю правду, и правда эта раздирала его внутренности, как раскачивающийся таран. Это была уже не игра. Здесь находилось пятьсот восемьдесят человек, и большинство из них понятия не имели, что Ларри Андервуд — никакой не славный парень и что первый человек, которого Ларри Андервуд попытался взять под свою опеку после эпидемии, умер от слишком большой дозы снотворного.
Его ладони были холодными и влажными. Они снова машинально попытались сложить из афишки бумажный самолетик, и он заставил себя остановиться. Люси взяла в руки его ладонь, сжала ее и улыбнулась. Он сумел ответить ей слабой улыбкой, больше похожей на гримасу, а в душе своей услыхал голос матери: «В тебе чего-то не хватает, Ларри». 
От этих мыслей его охватила паника. Можно ли еще как-то выбраться из этого, или все уже зашло слишком далеко? Он не хотел жить с этим камнем на сердце. На закрытом заседании он уже выдвинул предложение, которое могло обречь Судью Фарриса на смерть. «Если его забаллотируют и кто-то другой займет его место, им придется голосовать заново, посылать Судью или нет, верно? Ну конечно, придется. И они проголосуют за то, чтобы послать кого-то другого. Когда Лори Констабл назовет меня, я просто встану и скажу, что отказываюсь. И разумеется, меня никто не сможет принудить, так? Не сможет, если я сам решу отказаться. И кому на хрен нужна такая кутерьма?»
Уэйн Стаки сказал на том давнишнем пляже: «В тебе какая-то сила, способная сокрушать металл». 
Люси тихонько произнесла:
— Ты отлично подойдешь.
— М-мм? — вздрогнул он.
— Я говорю, ты отлично подойдешь. Правда, Лео?
— О да, — сказал Лео, вертя головой. Его глаза, не отрывались от публики, словно не могли еще сообщить мозгу количество собравшихся. — Классно.
«Что ты понимаешь, жалкая дурочка, — подумал Ларри. — Держишь меня за руку и не догадываешься, что я могу принять поганое решение и в результате угробить вас обоих. Я уже на пути к тому, чтобы угробить Судью Фарриса, а он поддерживает мое ё…е выдвижение. Что же это за мясорубка такая?» Из горла у него вырвался слабый хриплый звук.
— Ты что-то сказал? — спросил Люси.
— Нет.
Тут Стю двинулся через сцену к трибуне, его красный свитер и голубые джинсы очень четко вырисовывались в ярком, резком свете ламп, питавшихся от генератора «Хонда», установленного Брэдом Китчнером и ребятами из его команды с электростанции. Где-то в центре зала раздались аплодисменты — Ларри не разобрал, где именно, и какой-то циничной частью своего сознания решил, что это составная часть спектакля, организованного Гленом Бейтманом, их штатным консультантом и экспертом по искусству управления толпой. Впрочем, это не имело значения. Первые редкие хлопки вылились в гром рукоплесканий. На сцене Стю застыл возле трибуны с комически изумленным видом. К аплодисментам присоединились радостные возгласы и пронзительные свистки.
Потом весь зал поднялся на ноги, аплодисменты стали походить на шум проливного дождя, и люди принялись выкрикивать: «Браво! Браво!» Стю поднял руки, но публику уже ничто не могло остановить; крики зазвучали с удвоенной силой. Ларри скосил глаза на Люси и увидел, что она яростно хлопает в ладоши, не отрывая взгляда от Стю, скривив рот в дрожащей, но восторженной улыбке. Она плакала. С другого бока Лео тоже аплодировал, с такой энергией снова и снова сдвигая ладоши, что Ларри показалось, они отвалятся, если это продлится чуть дольше. От бурной радости словарный запас Лео, с таким трудом возвратившийся к нему, улетучился, так порой люди забывают на время английский, если он для них не родной. Парнишка лишь громко и восторженно улюлюкал.
Брэд с Ральфом подключили к генератору и громкоговоритель. Стю дунул в микрофон и произнес:
— Леди и джентльмены…
Однако аплодисменты не стихали.
— Леди и джентльмены, если вы усядетесь на свои места…
Но они не хотели усаживаться на свои места. Аплодисменты не смолкали, и Ларри, ощутив боль в руках, посмотрел вниз и увидел, что хлопает в ладоши так же яростно, как и все остальные.
— Леди и джентльмены…
Эхо от аплодисментов гремело громовыми раскатами. Наверху семейство ласточек, поселившихся в этом приятном и тихом местечке после нашествия чумы, теперь, неистово хлопая крыльями, носилось в воздухе, обезумев от желания убраться куда-нибудь подальше от людей.
«Мы аплодируем сами себе, — подумал Ларри. — Мы аплодируем тому факту, что мы все живы и собрались здесь вместе. Не знаю, может быть, мы таким образом говорим: привет тебе, общество. Привет, Боулдер. Наконец-то. Как хорошо быть здесь, как здорово остаться в живых».
— Леди и джентльмены, пожалуйста, я буду крайне признателен вам, если вы сядете на свои места.
Аплодисменты начали понемногу стихать. Теперь можно было услышать, как дамы — и некоторые мужчины тоже — шмыгают носами. Носы были прочищены. Разговоры перешли на шепот. По залу прокатился шорох рассаживающихся по местам людей.
— Я рад, что вы все здесь, — сказал Стю. — Я рад, что сам нахожусь здесь, с вами. — Микрофон зафонил, и Стю пробормотал: — Чертова штуковина. — Его слова ясно и отчетливо разнеслись по всему залу. Раздались негромкие смешки, и Стю покраснел. — Наверное, нам всем придется снова привыкать к этим штучкам, — сказал он, и это вызвало новую овацию.
Когда аплодисменты стихли, Стю продолжал:
— Для тех из вас, кто незнаком со мной, я — Стюарт Редман, уроженец Арнетта, штат Техас, хотя это, как сам и понимаете, не близко от моего нынешнего местопребывания. — Он прочистил горло, микрофон чуть зафонил снова, и Стю опасливо отодвинулся от него. — Еще я порядком волнуюсь, стоя здесь, так что вы уж потерпите…
— Мы потерпим, Стю! — восторженно выпалил Гарри Данбартон и тут же был вознагражден признательным смехом. «Как на религиозных пикниках, — подумал Ларри. — Скоро они станут распевать гимны. Ручаюсь, если бы здесь была Матушка Абагейл, мы бы уже распевали их».
— Последний раз на меня смотрело столько народу, когда наша маленькая средняя школа болела за свою футбольную команду в серии решающих матчей, по тогда глазели не на меня одного, а еще на двадцать одного парня, не говоря уже о нескольких девчонках в модных в ту пору коротеньких юбочках.
Дружный раскат смеха.
Люси притянула Ларри к себе за шею и прошептала ему на ухо:
— Чего ему бояться? Он такой непосредственный!
Ларри кивнул.
— Но если вы проявите терпение, я уж как-нибудь с этим справлюсь, — сказал Стю.
Снова аплодисменты. Эта толпа аплодировала бы заявлению Никсона об отставке и попросила бы его сыграть на бис на пианино, подумал Ларри.
— Прежде всего я должен объяснить все насчет организационного комитета и как я вообще оказался тут, — продолжал Стю. — Нас было семеро — тех, кто решил устроить это собрание, чтобы мы смогли как-то организоваться. Нам нужно много чего сделать, и я хотел бы представить вам сейчас каждого члена нашего комитета, надеюсь, у вас осталось немного аплодисментов и для них, потому что они все работали над той повесткой дня, которую вы держите в руках. Первая — мисс Фрэнсис Голдсмит. Встань, Фрэнни, и дай веем посмотреть, как ты выглядишь в своем платье.
Фрэн встала. На ней было милое светло-зеленое платье и скромная нитка жемчуга, которая в прежние дни могла стоить около двух тысяч долларов. Ей громко зааплодировали, и аплодисменты сопровождались несколькими одобрительными свистками.
Сильно покраснев, Фрэн села на место, и, не дав аплодисментам окончательно стихнуть, Стю продолжал:
— Мистер Глен Бейтман из Вудсвилла, штат Нью-Хэмпшир.
Глен встал, и все захлопали ему. Он изобразил пальцами обеих рук V-образные знаки, и толпа ответила одобрительным ревом.
Стю представил Ларри предпоследним; он поднялся с места, зная, что Люси улыбается ему, а потом все исчезло в захлестнувшей его теплой волне аплодисментов. Когда-то, подумал он, в другом мире устраивались концерты, и такие аплодисменты приберегались под занавес для коротенькой ерундовой песенки под названием «Детка, по душе ли тебе твой парень?». Но эти были дороже. Он стоял всего секунду, но ему показалось — гораздо дольше. Он понял, что не откажется от своего избрания.
Последним Стю представил Ника, и тот сорвал самые долгие и самые громкие аплодисменты.
Когда они стихли, Стю сказал:
— Этого нет в повестке дня, но мне бы хотелось, чтобы мы для начала спели Национальный гимн. Я думаю, ребята, вы все помните слова и мелодию.
По залу прокатился громкий шелестящий звук, когда все поднялись со своих мест. Последовала пауза — каждый ждал, что начнет кто-то другой, а потом раздался нежный девичий голосок, спевший лишь первые три слова. Это был голос Фрэнни, но Ларри на мгновение показалось, что за ним слышится другой голос, его собственный, и дело происходит не в Боулдере, а в Вермонте, и сегодня Четвертое июля, и республике двести четырнадцать лет, а позади него в палатке лежит мертвая Рита со ртом, полным зеленой блевотины, и с бутылочкой из-под таблеток, зажатой в ее окоченевшей руке.
По всему его телу пробежали мурашки, и неожиданно он почувствовал, что за ними следит нечто, что, выражаясь словами из старой песенки, может видеть на многие и многие мили. Что-то жуткое, темное и враждебное. На одно лишь мгновение он ощутил непреодолимое желание бежать отсюда, из этого места — просто бежать куда глаза глядят, не останавливаясь. То, что они делают здесь, не игра. Это серьезное дело, смертельная затея. А может, и похуже.
Потом вступили другие голоса, и Люси пела, держа его за руку и плача, и остальные тоже плакали — почти все; плакали о том, что было утрачено, оставив в их душах неизбывную боль, об исчезнувшей американской мечте, воплотившейся в огромных запасах бензина и в сверкавших хромом автомобилях, о том, что все это осталось за последней чертой, — и неожиданно его память воскресила не Риту, лежавшую мертвой в палатке, а его самого с матерью на стадионе «Янки». Было это 29 сентября. «Янки» лишь на полторы игры отставали от «Ред Сокс», и еще ничего не было потеряно. Пятьдесят пять тысяч людей на стадионе поднялись на ноги, игроки стояли на поле, прижав кепки к груди, Гидри — на пятачке, Рики Хендерсон — в левом углу поля, пурпуром светились неоновые буквы и эмблемы, выхватывая из темноты ночных мотыльков и мошкару, и вокруг них был Нью-Йорк, бурлящий город ночи и огней.
Ларри запел вместе со всеми, и когда гимн был допет до конца и снова раздались аплодисменты, он сам тоже заплакал. Рита исчезла. Элис Андервуд исчезла. Нью-Йорк исчез. Исчезла Америка.  И даже если они сумеют одолеть Рэндалла Флагга, что бы они ни создали в дальнейшем, это все равно не будет прежним миром темных улиц и ярких надежд.

Обливаясь потом под яркими аварийными лампами, Стю огласил первые пункты повестки: чтение и утверждение конституции и билля о правах. Пение гимна произвело на него глубокое впечатление, и не на него одного. Половина людей в зале, если не больше, утирала слезы.
Никто не потребовал, чтобы эти документы и в самом деле были зачитаны (хотя по парламентскому регламенту они имели на это полное право), за что Стю был им чрезвычайно благодарен.
Чтец из него получился бы никудышный. «Читальная» часть каждого пункта была сразу одобрена гражданами Свободной Зоны. Поднялся Глен Бейтман и внес предложение принять оба документа в качестве основного закона Свободной Зоны.
Голос сзади произнес:
— Поддерживаю это!
— Внесено и поддержано, — сказал Стю. — Те, кто за, скажите «да».
— ДА!  — взметнулось аж до самого потолка.
Коджак, мирно спавший возле кресла Глена, поднял голову, поморгал, а потом снова положил морду на лапы. Мгновение спустя он опять поднял голову, когда толпа разразилась громовыми аплодисментами. Им нравится голосовать, подумал Стю. Это заставляет их чувствовать себя так, словно они снова управляют чем-то. Господи, как же им нужно это чувство! Как оно необходимо нам всем!
Справившись со вступительной частью, Стю ощутил, как его мышцы постепенно напрягаются. Теперь посмотрим, подумал он, ждут ли нас какие-нибудь поганенькие сюрпризы.
— Третьим пунктом нашей повестки значится… — начал он, но тут ему снова пришлось прочистить горло. Микрофон многократно усилил этот звук, заставив его еще больше вспотеть. Фрэн спокойно смотрела на него и кивала, чтобы он продолжал. — …Значится вопрос: «Выяснить, выдвинет и утвердит ли Свободная Зона состав правительства из семи представителен сообщества». То есть…
— Господин председатель? Господин председатель!
Стю оторвал взгляд от своих шпаргалок и ощутил настоящий приступ страха, сопровождавшийся чем-то вроде дурного предчувствия. Это вмешался Гарольд Лодер. Гарольд был одет в костюм с галстуком, аккуратно причесан и стоял где-то в середине центрального прохода. Как-то Глен признался, что оппозиция, как ему иногда кажется, может сплотиться вокруг Гарольда. Но чтобы так скоро? Он надеялся, что нет. На мгновение ему в голову пришла дикая мысль — не давать слова Гарольду, но… И Ник, и Глен — оба предупреждали его, какими опасностями чревата ситуация, если хоть какая-то часть всего мероприятия покажется отрепетированным спектаклем. Он подумал, не ошибался ли он, когда решил, что Гарольд открыл чистую страницу в своей жизни. Похоже, он выяснит это прямо здесь и сейчас.
— Слово предоставляется Гарольду Лодеру.
Шеи у всех вытянулись и головы повернулись, чтобы получше рассмотреть Гарольда.
— Я хотел бы предложить преобразовать организационный комитет в постоянный комитет In toto. Если, конечно, члены комитета не возражают.
Гарольд сел на место.
Последовала секунда тишины. В мозгу Стю пронеслась безумная мысль: «Тото? Тото?.. Не так ли звали собаку в „Волшебнике из Страны Оз“?» 
Потом вновь раздался гром аплодисментов и десятки выкриков с мест: «Я поддерживаю!» Гарольд мирно сидел на своем месте, улыбаясь и переговариваясь с соседями, хлопавшими его по спине.
Стю пришлось раз шесть стукнуть своим молоточком, чтобы восстановить порядок.
«Он рассчитал это,  — подумал Стю. — Эти люди изберут нас, но запомнят они Гарольда. Он сумел попасть в самую точку таким способом, какой никому из нас и в голову не пришел, даже Глену. Это почти гениальный ход».  Да, но почему он тогда так огорчен? Может, это зависть? Где же его благородные решения насчет Гарольда, принятые лишь позавчера? Канули в вечность?
— Итак, поступило предложение! — прокричал он в микрофон, на этот раз не обращая внимание на его ответный вой. — Поступило предложение, ребята. — Он стукнул молоточком, и рокот стих до еле слышного бормотания. — Было выдвинуто и поддержано предложение, чтобы мы избрали организационный комитет в нынешнем составе в постоянный комитет Свободной Зоны. Прежде чем мы перейдем к обсуждению предложения или к голосованию, я должен спросить, есть ли у кого-то в организационном комитете возражения или самоотводы.
Молчание.
— Очень хорошо, — сказал Стю. — Переходим к обсуждению предложения?
— Вряд ли нужно обсуждать, Стю, — сказал Дик Эллис. — Это отличная мысль. Давайте голосовать!
Заявление было встречено аплодисментами, и Стю не имело смысла продолжать спорить. Чарли Импенинг махал рукой, чтобы ему дали слово, но Стю не обратил на него внимания — хороший пример выборочного восприятия, как сказал бы Глен Бейтман, — и поставил вопрос на голосование.
— Те, кто за предложение Гарольда Лодера, пожалуйста, подтвердите это, сказав «да».
— Да!  — проревели они, вновь согнав ласточек под крышей с мест.
— Кто против?
Никто не выступил, даже Чарли Импенинг, — по крайней мере открыто. Ни одного голоса против во всем зале. Тогда Стю перешел к следующему пункту повестки, чувствуя легкий туман в голове, словно кто-то, а именно Гарольд Лодер, подкрался к нему сзади и огрел по голове большим резиновым молотом…

— Давай слезем и пройдемся немножко пешком, а? — спросила Фрэнни. Голос ее прозвучал устало.
— Конечно. — Он слез со своего велосипеда и пошел рядом с ней. — С тобой все в порядке, Фрэн? Малыш причиняет беспокойство?
— Да нет. Я просто устала. Уже четверть первого ночи, ты не заметил?
— Ага, уже поздно, — согласился Стю, и они молча покатили свои велосипеды рядом. Собрание закончилось час назад, дискуссия в основном разгорелась по поводу группы поиска Матушки Абагейл. Остальные пункты прошли почти без обсуждений, хотя Судья Фаррис представил поразительную информацию, объяснявшую, почему в Боулдере осталось так относительно мало трупов. Судя по последним четырем номерам газеты «Камера», прежде ежедневно выходившей в Боулдере, в городе распространились дикие слухи о том, что супергрипп зародился в местном Центре проб воздуха, расположенном на Бродвее. Представители лабораторного комплекса — те немногие, что еще оставались на ногах, — объявили это несусветной чушью, а каждому, кто сомневался, готовы были предоставить возможность посетить комплекс, где они не нашли бы ничего более опасного, чем индикаторы загрязнения воздуха и установки для определения направления ветра. Несмотря на это, слухи не иссякали, подкармливаемые, вероятно, истерическим накалом страстей в те кошмарные июньские дни. Центр проб воздуха разбомбили или сожгли, а большинство населения Боулдера сбежало.
Похоронный комитет и комитет по энергоснабжению утвердили решение с учетом поправок Гарольда Лодера, который, казалось, просто блестяще подготовился к собранию, — о том, чтобы численность каждого комитета увеличивалась на два человека от каждой сотни вновь прибывающих в Свободную Зону людей.
Поисковый комитет тоже был утвержден без возражений, но дискуссия по поводу исчезновения Матушки Абагейл затянулась. Перед собранием Глен посоветовал Стю не прерывать обсуждение этой темы без крайней необходимости; это тревожило всех, в особенности мысль о том, что их духовная наставница решила, будто она совершила какой-то грех. Лучше дать им выпустить пар.
На обратной стороне своей записки старуха нацарапала две ссылки на Библию: Притчи Соломона, глава XI, 1–3, и Притчи Соломона, глава XXI, 28–31. Судья Фаррис с дотошностью юриста, готовящего доклад, отыскал их и в начале дискуссии встал и зачитал вслух своим надтреснутым, пророческим, старческим голосом. Строчки одиннадцатой главы Притчей утверждали: «Неверные весы — мерзость пред Господом, но правильный вес угоден ему. Придет гордость, придет и посрамление; но со смиренными — мудрость. Непорочность прямодушных будет руководить их, а лукавство коварных погубит их». Цитаты из двадцать первой главы были в том же ключе: «Лжесвидетель погибнет; а человек, который говорит, что знает, будет говорить всегда. Человек нечестивый дерзок лицом своим, а праведный держит прямо путь свой. Нет мудрости, и нет разума, и нет совета вопреки Господу. Коня приготовляют на день битвы, но победа — от Господа». Разговор после торжественного зачтения (иначе не назовешь) Судьей этих двух библейских фрагментов перешел в какую-то отвлеченную и местами комическую плоскость. Один человек зловеще объявил, что, если сложить номера глав, получается тридцать один, то есть число глав в Книге Откровений. Судья Фаррис снова поднялся с места и заметил, что в Книге Откровений всего двадцать две главы, по крайней мере в его  Библии, и что в любом случае двадцать один плюс одиннадцать будет тридцать два, а не тридцать один.
Другой парень утверждал, что видел огни в небе перед исчезновением Матушки Абагейл и что пророк Исаия подтверждал существование «летающих тарелок», так что… им стоит присовокупить это к общей куче фактов и как следует поразмыслить, верно? Судье Фаррису снова пришлось вставать — на сей раз чтобы указать на ошибку второго оратора, который перепутал Исаию с Иезекиилем, и пояснить, что речь там шла не о «летающих тарелках», а о «колесе в колесе». По мнению самого Судьи, пока единственными достоверными «летающими тарелками» были те, что порой летают во время семейных неурядиц.
Большую часть остальной дискуссии заняло пережевывание снов, которые, насколько всем было известно, уже исчезли и теперь сами походили на нечто призрачное. Выступавшие поднимались один за другим, чтобы отвести вину, которую Матушка Абагейл возложила на себя, — грех гордыни. Они говорили о ее учтивости и способности избавить человека от неловкости одной лишь фразой или словом. Ральф Брентнер, несмотря на свое природное косноязычие и смущение перед огромным стечением народа, упрямо желавший высказать наболевшее, встал и говорил в том же духе почти пять минут, добавив в конце, что не знал чудеснее женщины с тех пор, как умерла его мать. Садясь на место, он едва не рыдал.
Вся дискуссия в целом, тревожно подумал Стю, походила на поминки. У него создалось впечатление, что в сердцах своих они уже наполовину отрешились от нее. Вернись Абби Фримантл сейчас, ей были бы рады, о ней бы по-прежнему заботились, по-прежнему слушали бы ее, но… Она бы обнаружила, что ее положение кое в чем изменилось. Случись между ней и комитетом Свободной Зоны открытое столкновение взглядов, уже было бы не так безоговорочно ясно, что победит она — с правом вето или без него. Она исчезла, а сообщество продолжало существовать. И сообщество не забыло бы этого так просто, как они уже почти забыли силу снов, когда-то определивших всю их жизнь.
После собрания дюжины две людей посидели немного на лужайке за залом Шатокуа; дождь перестал, тучи рассеялись, и в воздухе разлилась приятная вечерняя прохлада. Стю и Фрэнни сидели рядом с Ларри, Люси, Лео и Гарольдом.
— Черт, ты сегодня вечером переплюнул всех нас, — сказал Ларри Гарольду. Он слегка толкнул локтем Фрэнни. — Говорил я вам, что он ушлый парень, а?
Гарольд простодушно улыбнулся и пожал плечами.
— Просто пришли в голову кое-какие мысли, вот и все. Вы семеро запустили машину заново. И у вас должно быть право продолжать начатое дело, по меньшей мере до тех пор, пока машина не заработает в полную силу, то есть до конца начала.
Теперь, через пятнадцать минут после того, как они вдвоем ушли с этого стихийного сборища, и в десяти минутах ходьбы до дома, Стю снова спросил:
— Ты уверена, что нормально себя чувствуешь?
— Да. Ноги немножко устали, вот и все.
— Не стоит огорчаться, Фрэнсис.
— Не называй меня так, ты же знаешь, я ненавижу это имя.
— Извини. Я больше не буду, Фрэнсис.
— Все мужчины — свиньи.
— Я постараюсь исправиться, Фрэнсис, честно, постараюсь.
Она показала ему язык, высунув его на довольно-таки забавную длину, но он понял, что в глубине души она не расположена шутить, и не стал продолжать. Она выглядела бледной и какой-то вялой — полная противоположность той Фрэнни, которая несколько часов назад с таким энтузиазмом распевала Национальный гимн.
— Что-то гнетет тебя, родная?
Она отрицательно покачала головой, но ему показалось, он увидел, как на ее глаза навернулись слезы.
— Что с тобой? Скажи мне.
— Ничего. В том-то все и дело. Это ничего и давит на меня. Все кончено — до меня наконец дошло это, вот и все. Меньше шести сотен людей, поющих «Звездно-полосатый флаг». Это как-то разом меня… сразило. Никаких лотков с горячими сосисками. Чертово колесо уже не завертится сегодня вечером на Кони-Айленде. Никто не заглянет пропустить стаканчик на ночь в «Космическую иглу» в Сиэтле. Кто-то наконец нашел способ покончить с «травкой» в бостонском военном лагере и детской проституцией. Это были отвратительные явления, но, по-моему, лекарство оказалось куда хуже болезни. Понимаешь меня?
— Да. Понимаю.
— В дневнике у меня был маленький раздел под названием «Что надо запомнить». Чтобы малыш знал… ну, обо всем, что никогда не узнает. Вот это угнетает меня. Мне надо было назвать этот раздел «Что навсегда исчезло».
Она негромко всхлипнула и приостановила свой велосипед, чтобы прижать ладонь ко рту и удержать рыдание.
— Это на всех так подействовало, — сказал Стю, обнимая ее. — Очень многим придется как следует выплакаться, чтобы заснуть сегодня. Можешь мне поверить.
— Я не понимаю, как можно горевать по целой стране, — заплакав сильнее, произнесла она, — но, видно, можно. Все эти… мелочи… Они никак не идут у меня из головы. Торговцы подержанными машинами. Фрэнк Синатра. Олд-Орчард-Бич в июле, полный приезжих, в основном из Квебека. Этот придурок на канале Эм-ти-ви — по-моему, его звали Рэнди… Те времена… О Господи, это звучит как какое-нибудь че… че… чертово стихотворение Рода Мак… Макуэна!
Он обнял ее крепче, поглаживая по спине и вспоминая, как однажды его тетя Бетти разревелась оттого, что у нее не поднялось тесто — она тогда вынашивала его маленькую двоюродную сестричку Лэдди и была месяце на седьмом, — и Стю помнил, как она, вытирая глаза уголком кухонного полотенца, сказала, чтобы он не обращал на нее внимания: ведь любая беременная женщина всегда находится в двух шагах от дурдома, потому что сок, который выделяют ее железы, вечно бросается ей в голову.
Через некоторое время Фрэнни сказала:
— Ладно… Ладно. Уже лучше. Пошли.
— Фрэнни, я люблю тебя, — сказал он, и они покатили велосипеды дальше.
— Что ты помнишь лучше всего? — спросила она. — Какую одну вещь?
— Ну, знаешь… — начал было он, а потом замолк, тихонько рассмеявшись.
— Нет, Стюарт, я не знаю.
— Это бред.
— Скажи мне.
— Не знаю, стоит ли. Ты станешь искать ребят со смирительными рубашками.
— Скажи мне!  — Она наблюдала Стю в разных видах, но это странноватое стыдливое смущение, неловкость были ей внове.
— Я никому об этом не рассказывал, — медленно произнес он, — но последние несколько недель не переставал  думать об этом. О том, что случилось со мной в 1982-м. Я тогда заливал бензин на бензоколонке Билла Хэпскомба. Когда меня уволили с калькуляторного завода, он нанимал меня, когда мог. Не на полную ставку, а с одиннадцати вечера и до закрытия, то есть до трех часов ночи. После того как все закончившие вечернюю смену на фабрике «Бумага Юга» заправлялись, работы оставалось не много… Нередко за ночь с двенадцати до трех не подъезжала ни одна тачка. Я просто сидел там и читал какую-нибудь книгу или журнал, а часто просто дремал. Понимаешь?
— Да.
Она понимала. Она мысленно видела его, человека, через столько времени и череду поразительных событий ставшего ее мужчиной, — широкоплечего мужика, спящего на пластиковом стульчике, уткнув голову в раскрытую на коленях книгу. Она видела его спящим в островке белого света — островке, окруженном огромным морем техасской ночи. Она любила его таким, каким сейчас представила, как любила все его образы, нарисованные ее воображением.
— Ну вот, той ночью — было уже четверть третьего — я сидел, задрав ноги на конторку Хэпа, и читал какой-то вестерн — Луиса Ламура, Элмора Леонарда или кого-то в этом роде, и тут подъезжает этот старый здоровенный «понтиак» с опущенными стеклами, и магнитофон у него орет как бешеный голосом Хэнка Уильямса. Я даже помню ту песню — «Двигаясь дальше». И сидит там парень, не молодой и не старый, совсем один. Это был красивый мужик, но от его лица веяло чем-то жутковатым — я хочу  сказать, он выглядел так, словно мог сделать что-нибудь страшное, не очень задумываясь об этом. У него были густые вьющиеся черные волосы. Между ног у него стояла бутылка вина, а с зеркальца заднего обзора свисали игральные кости из полистирола. Он говорит: «Высшей марки», я отвечаю — ладно, но целую минуту стою и глазею на него. Потому что он кажется мне знакомым. И я стараюсь вспомнить, где мог его видеть.
Они уже были на углу, их дом стоял через дорогу. Они остановились. Фрэнни пристально смотрела на него.
— И я сказал: «А я вас не знаю? Вы случаем не из Корбетта? Или из Мэксина?» Но на самом деле я вряд ли знал его по этим двум городкам. А он говорит: «Нет, но я проезжал через Корбетт однажды с родителями, когда был мальчишкой. Кажется, мальчишкой я исколесил всю Америку. Мой старик был военным летчиком». Ну, я повернулся и, пока заливал ему полный бак, все время думал о нем, припоминая, где мог видеть его лицо, и вдруг до меня разом дошло. Меня будто осенило. И я чуть не намочил себе портки, потому что человек за рулем этого «понтиака» должен был быть мертв.
— Кто это был, Стюарт? Кто это был? 
— Постой, Фрэнни, дай мне рассказать по порядку. Хотя все равно, как ни рассказывай, получится бредовая история… Я подхожу к окошку и объявляю: «Шесть долларов тридцать центов». Он дает мне две пятидолларовые бумажки и говорит, чтобы сдачу я оставил себе. А я говорю: «Кажется, я вас вспомнил». А он говорит: «Ну, может, и так» — и улыбается мне своей странной, холодной улыбочкой, и Хэнк Уильямс не смолкает ни на секунду. Я говорю: «Если вы тот, про кого я думаю, вы должны быть мертвы». Он говорит: «Не стоит верить всему, что померещилось, приятель». А я говорю: «Вам нравится Хэнк Уильямс, да?» Это все, что я мог придумать. Потому что я понимал, если я не скажу хоть что-нибудь, он просто-напросто поднимет стекло и покатит дальше, а я… я хотел, чтобы он уехал, но в то же время и не хотел.  Пока не хотел. Пока у меня не будет полной уверенности. Тогда я не знал, что во многих вещах совершенно невозможно быть до конца уверенным, как бы того ни хотелось… Он говорит: «Хэнк Уильямс — один из лучших. Люблю музыку в дороге…» А потом он говорит: «Я еду в Новый Орлеан, буду катить всю ночь, а завтра весь день отсыпаться, чтобы ночью повеселиться в борделе. Там все так же? В Новом Орлеане?» А я говорю: «Так же, как где?» А он говорит: «Ну, ты знаешь». И я говорю: «Ну, знаете, Юг всегда Юг, правда, деревьев там побольше». Это его рассмешило, и он говорит: «Может, еще увидимся». Но я не хотел его больше видеть, Фрэнни. Потому что у него были глаза человека, который долго всматривался в темноту и, должно быть, уже начал там что-то различать. Наверное, если мне когда-нибудь доведется увидеть этого малого, Флагга, его глаза будут чем-то похожи на те.
Стю качал головой, когда они катили велосипеды через дорогу и ставили их на подножки.
— Я думал об этом. Думал, не достать ли какие-нибудь его пластинки, но не хотел. Его голос… Хороший голос, но у меня от него мурашки по телу.
— Стюарт, о ком  ты говоришь?
— Помнишь такую рок-группу «Дорз»? Человек, который заехал в ту ночь заправиться в Арнетт, был Джим Моррисон. Я уверен в этом.
У нее приоткрылся рот.
— Но он же умер! Он умер во Франции! Он… — Тут она осеклась. Потому что его смерть, помнится, была окутана какой-то тайной.
— Умер? — спросил Стю. — Не знаю. Может, и умер, а тот парень, которого я встретил, был только похож на него, но…
— Ты действительно думаешь, это был он?
Теперь они сидели на ступеньках своего дома плечом к плечу, словно ребятишки, ждавшие, когда мать позовет их ужинать.
— Ага, — сказал он. — Думаю. И до нынешнего лета я считал, что более странного случая со мной уже не приключится. Черт, как же я ошибался.
И ты никогда никому не рассказывал? — изумилась она. — Ты видел Джима Моррисона спустя годы после его предполагаемой смерти и никогда никому не сказал ни слова! Ну, Стюарт Редман, Господь, должно быть, навесил тебе на рот сейфовый замок, когда отправлял в этот мир.
Стю улыбнулся.
— Ну, как пишут в книжках, шли годы, и чем больше я думал о той ночи — а я время от времени размышлял о ней, — тем больше убеждался, что это все-таки был не он. Знаешь, просто какой-то малый, слегка похожий на него. Я давно уже не вспоминал эту историю. Но последние несколько недель все время ловлю себя на том, что снова ломаю голову над ней. И все больше и больше верю, что это был он. Черт, а вдруг он жив до сих пор? Вот был бы смех, а?
— Если он и жив, — сказала она, — здесь его нет.
— Здесь нет, — кивнул Стю. — А я и не ждал, что он здесь окажется. Понимаешь, я видел его глаза.
Она положила руку ему на плечо.
— Вот так история.
— Ага. И у двадцати миллионов в этой стране, наверное, есть в запасе точно такая же… только про Элвиса Пресли или Говарда Хьюза.
— Теперь уже нет.
— Да… теперь нет. Ну Гарольд и выдал нам сегодня номер, верно?
— По-моему, это называется сменить тему.
— По-моему, ты права.
— Да, — сказала она. — Выдал.
Он улыбнулся, услышав тревогу в ее голосе и заметив ее слегка нахмуренные брови.
— Это заставило тебя поволноваться?
— Да, но я не стану об этом говорить. Ты ведь теперь на стороне Гарольда.
— Ну нет, Фрэн, так нечестно. Это встревожило и меня тоже. Мы два раза предварительно собирались… все разложили по полочкам… по крайней мере нам так казалось… и вот появляется Гарольд. Он делает молоточком тук-тук  здесь, тук-тук  там и говорит: «Ведь вы этого на самом деле хотели, верно?» А мы говорим: «Да, Гарольд. Спасибо, Гарольд. Этого, Гарольд». — Стю покачал головой. — Поставить на голосование весь список сразу, как же вышло, что мы об этом не подумали, а, Фрэн? Это было толково.  А мы даже не обсуждали  такой вариант.
— Ну, никто из нас не знал наверняка, в каком они будут настроении. Мне казалось — особенно после того, как ушла Матушка Абагейл, — они будут мрачными, может, даже враждебными. С этим Импенингом, который каркал им как ворон…
— Я думаю, не заткнуть ли ему как-нибудь глотку, — задумчиво пробормотал Стю.
— Но все получилось совсем иначе. Они пришли в такой… восторг  просто от того, что они вместе. Ты почувствовал это?
— Да.
— Это было словно коллективное возрождение. И я не думаю, что Гарольд замышлял что-то заранее. Он воспользовался моментом.
— Я просто не знаю, как к нему относиться, — сказал Стю. — To ночью, когда мы искали Матушку Абагейл, мне было здорово жаль его. Когда появились Ральф с Гленом, он выглядел ужасно, словно вот-вот свалится в обморок или выкинет что-нибудь похожее. Но когда мы сейчас болтали на лужайке и все поздравляли его, он весь раздулся как жаба. Как будто внешне он улыбался, а про себя твердил: «Теперь видите, чего стоит весь ваш комитет, вы, свора болванов». Он похож на одну из тех головоломок, которые в детстве так никогда и не удастся разгадать. Вроде китайских потяни-за-палец или трех стальных колечек, распадающихся, когда правильно дернешь.
Фрэн выставила вперед ноги и внимательно оглядела их.
— Кстати о Гарольде. Ты не находишь ничего забавного в моих ногах, Стюарт?
Стю задумчиво взглянул на них.
— He-а. Разве что ты носишь эти смешные туфли-«землемеры» из магазинчика на пашей улице. И еще — они, конечно, жутко здоровенные.
Она шлепнула его по спине.
— Зато они очень полезны для ног. Во всех лучших журналах так написано. И кстати, у меня, чтобы ты знал, седьмой номер А это почти что детский.
— Так при чем же тут твои ножки? Уже поздно, родная. — Он снова покатил свой велик, и она присоединилась к нему.
— Наверное, ни при чем. Просто Гарольд все время смотрел на мои ноги. После собрания, когда мы сидели на траве и болтали. — Она чуть нахмурилась и покачала головой. — Зачем это Гарольду понадобилось так интересоваться моими ступнями? — спросила она.

Ларри и Люси добрались до дому вдвоем, взявшись за руки. Незадолго до этого они расстались с Лео, который отправился туда, где он жил с мамой Надин.
Подходя к двери, Люси сказала:
— Вот так собрание получилось. Я никогда не думала… — Слова застряли у нее в горле, когда какая-то темная фигура вышла из тени их крыльца. Ларри почувствовал, как горячая волна страха захлестнула его горло. «Это он,  — промелькнула в голове дикая мысль. — Он пришел за мной… Сейчас я увижу его лицо». 
Но в следующую секунду он уже изумлялся тому, что мог такое подумать, поскольку возле крыльца стояла Надин Кросс, только и всего. На ней было платье из какой-то мягкой серо-голубой материи, а волосы свободно падали на плечи и спину темной массой с совершенно белыми прогалинами.
«Рядом с ней Люси становится похожа на подержанную тачку на дешевой распродаже»,  — подумал он, прежде чем успел осадить себя, и тут же возненавидел себя за эти мысли. Это в нем говорил прежний Ларри… Прежний Ларри? С тем же успехом можно сказать — прежний Адам. 
— Надин, — с дрожью в голосе произнесла Люси, прижав одну руку к груди. — Ты напугала меня до смерти. Я думала… Впрочем, я сама не знаю, что я подумала.
Та не обратила на Люси никакого внимания.
— Я могу поговорить с тобой? — спросила она Ларри.
— Что? Сейчас? — Он искоса взглянул на Люси, или ему показалось, что взглянул. Потом он так никогда и не мог вспомнить, как выглядела Люси в тот момент. Ее словно затмила звезда, но не яркая, а скорее темная.
— Сейчас. Мне нужно сейчас.
— Но утром было бы…
— Это нужно сейчас, Ларри. Или никогда.
Ларри снова взглянул на Люси и на этот раз увидел ее, разглядел покорность на ее лице, когда она переводила взгляд с него на Надин и обратно. Он увидел боль.
— Я сейчас приду, Люси.
— Нет, не придешь, — подавленно вымолвила она. Слезы заблестели в ее глазах. — Нет. Я знаю.
— Через десять минут.
— Десять минут, десять лет, — сказала Люси. — Она пришла забрать тебя. Ты захватила с собой ошейник и собачий намордник, Надин?
Для Надин Люси Суонн просто не существовала. Ее глаза были прикованы к одному лишь Ларри — эти темные, широко распахнутые глаза. Для Ларри они навсегда останутся самыми загадочными, самыми прекрасными глазами, какие он только видел в жизни, взгляд которых, глубокий и спокойный, обращается к тебе, когда тебе больно или когда ты попал в беду, а может, просто сходишь с ума от горя.
— Я скоро приду, Люси, — механически повторил он.
— Она…
— Иди.
— Да, пожалуй, пойду. Она пришла. Я уволена.
Она взбежала вверх по ступенькам, споткнувшись на самой верхней, но, удержав равновесие, рванула на себя дверь и с треском захлопнула ее за собой, успев отрезать от них свои рыдания.
Надин и Ларри долго смотрели друг на друга как завороженные. Так вот как это бывает, подумал он. Когда ловишь взгляд чьих-то глаз, брошенный через комнату, и уже никогда не забываешь их, или на дальнем конце переполненной платформы метро видишь кого-то, кто кажется твоим двойником, или слышишь смех на улице, очень похожий на смех той первой девушки, с которой ты занимался любовью…
Но во рту он ощущал привкус горечи.
— Давай пройдемся до угла и обратно, — тихо сказала Надин. — Ты можешь это сделать?
— Лучше я пойду к ней. Ты выбрала чертовски неудачный момент для своего прихода.
— Пожалуйста… Только до угла и обратно. Если хочешь, я попрошу тебя на коленях. Только скажи. Прямо здесь. Видишь?
И, к его ужасу, она действительно встала на колени, чуть приподняв для удобства юбку и частично обнажив свои голые ноги, что странным образом убедило его в том, что под юбкой у нее ничего нет. Почему он так решил? Он не знал. Ее глаза смотрели прямо на него, от их взгляда у него кружилась голова, и к этому еще примешивалось тошнотворное ощущение присутствия некой силы, заставившей ее опуститься перед ним на колени, так что теперь ее рот был как раз на уровне его…
— Встань! — грубо сказал он, взял ее за руки и рывком поднял на ноги, стараясь не смотреть, как юбка, перед тем как опуститься, задралась еще выше; ее бедра были кремового цвета — не мертвенно-бледного, а сильного, здорового и соблазнительного оттенка белизны.
— Пошли, — произнес он, почти полностью лишенный присутствия духа.
Они медленно двинулись на запад, по направлению к горам, черневшим далеко впереди, — треугольным сгусткам тьмы, заслоняющим появившиеся после дождя звезды. От ночных прогулок к этим горам ему всегда становилось как-то не по сеое, но в то же время его охватывала и тяга к приключениям, и сейчас, когда рядом шла Надин, легонько положив ладонь на внутренний сгиб его локтя, эти чувства, похоже, усилились. Ему всегда снились очень яркие сны, а три-четыре дня назад приснился сон про эти горы: ему снилось, что в них живут тролли — отвратительные существа с ярко-зелеными глазами, увеличенными, как у гидроцефалов, головами и могучими руками с короткими пальцами. Руками, чтобы душить. Придурки-тролли, сторожащие проходы через горы. Ждущие, пока не придет его  время — время темного человека.
По улице прошелестел легкий ветерок, гоня перед собой какие-то бумажки. Они миновали магазин «Кинг Суперз», несколько лотков-фургончиков, застывших на большой парковочной стоянке словно мертвые часовые, заставили его вспомнить туннель Линкольна. В туннеле Линкольна были тролли, правда, мертвые, но это вовсе не означало, что все тролли в их новом мире мертвы.
— Трудно, — все так же тихо произнесла Надин. — Она сделала это трудным, потому что она права. Теперь я хочу тебя. И боюсь, что уже опоздала. Я хочу остаться здесь.
— Надин…
— Нет!  — с силой сказала она. — Дай мне закончить. Я хочу остаться здесь,  ты что, не понимаешь? И если мы будем вместе, я смогу. Ты — мой последний шанс. — Голос у нее сорвался. — Джо исчез.
— Да нет, — медленно и удивленно произнес Ларри, чувствуя себя кретином. — Мы проводили его к тебе по дороге домой. Разве его там нет?
— Нет. Там в своей кроватке спит мальчик по имени Лео Рокуэй.
— Что ты хочешь этим…
— Выслушай, — сказала она. — Выслушай меня, неужели ты не можешь выслушать ? Пока у меня был Джо, со мной все было нормально. Я могла… быть такой сильной, какой и должна быть. Но я ему больше не нужна. А мне необходимо быть нужной кому-то.
— Ты нужна ему!
— Конечно, я нужна ему, — сказала Надин, и Ларри снова ощутил страх. Она уже говорила не о Лео, но он не знал, о ком  она говорит. — Я нужна ему, именно этого я и боюсь. Потому и пришла к тебе. — Она встала прямо перед ним и подняла голову, вскинув подбородок, чтобы взглянуть ему в глаза. До него доносился ее чистый запах, и он хотел ее. Но какая-то его часть повернулась в сторону Люси. Эта была та часть, которая понадобится ему, если он останется здесь, в Боулдере. Если же он откажется от этой части и пойдет с Надин, они уже сегодня могут исчезнуть из Боулдера. С ним будет покончено. Прежний Ларри восторжествует.
— Мне нужно идти домой, — сказал он. — Прости. Тебе придется справиться с этим самой, Надин.
«Справляйтесь с этим сами» —  разве не эти слова в той или иной форме он говорил людям всю свою жизнь? Почему же они так звучат, если он знает, что прав, и мучают, и изводят его, заставляя сомневаться в себе?
— Возьми меня, — сказала она и обняла его за шею. Она прижалась к нему всем телом, и по его податливости, по его теплой упругости он понял, что был прав, — на ней было лишь платье и ничего больше. А под ним абсолютная нагота, подумал он и от этой мысли пришел в жуткое возбуждение.
— Вот так… хорошо… я чувствую тебя, — сказала она и начала тереться об него — влево-вправо, вверх-вниз, вызывая дивные ощущения. — Возьми меня, и с этим будет покончено. Я буду в безопасности. В безопасности. В безопасности.
Он выпрямился и потом так никогда и не мог понять, как у него хватило на это сил, когда достаточно было всего лишь трех быстрых движений и одного сильного толчка, чтобы войти целиком в ее тепло, как она того хотела, но каким-то образом он сумел выпрямиться, расцепить ее руки и оттолкнуть от себя с такой силой, что она споткнулась и чуть не упала. У нее вырвался слабый стон.
— Ларри, если бы ты знал…
— Ну а я не знаю. Так почему бы тебе не попытаться рассказать мне это вместо того, чтобы… чтобы насиловать меня?
— Насиловать! — повторила она за ним, пронзительно рассмеявшись. — Ох, как же это забавно! Как ты сказал? Я? Насиловать тебя!  Ох, Ларри!
— У тебя могло быть все, что ты хочешь от меня. Это могло быть неделю назад, две недели. Две недели назад я сам просил тебя об этом. Я хотел, чтобы ты познала это.
— Это было слишком рано, — прошептала она.
— А теперь уже слишком поздно, — сказал он, ненавидя свой грубый тон, но не в силах удержаться. Он все еще дрожал от возбуждения, от желания, каким же тоном прикажете ему говорить? — И что же ты теперь собираешься делать, а?
— Ладно. До свидания, Ларри.
Она отвернулась от него. И в это мгновение она была не только Надин, отвернувшейся от него навсегда. Она была той оральной гигиенисткой. Она была Ивонн, с которой он жил в Лас-Вегасе, — та осточертела ему, и он просто-напросто слинял, предоставив ей самой платить за аренду. Она была Ритой Блейкмур.
И, что хуже всего, она была его матерью.
— Надин?
Она не обернулась. Она стала черной тенью, различимой среди других черных теней, лишь когда переходила улицу. А потом и вовсе исчезла на черном фоне гор. Он снова окликнул ее по имени, но она не ответила. Что-то жуткое было в том, как она оставила его, просто растаяв в этом черном пространстве.
Он стоял перед магазином «Кинг Суперз», сцепив ладони. Лоб его был покрыт жемчужинками пота, несмотря на вечернюю прохладу. Его призраки снова находились при нем, и наконец-то он понял, чем приходится платить за то, что ты никакой не славный парень: тебе никогда не ясны вполне мотивы собственных поступков, ты никогда не знаешь, чего приносишь больше — вреда или помощи, никогда не можешь избавиться от поганого привкуса сомнений во рту и…
Голова его дернулась. Глаза расширились так, что, казалось, едва не выскочили из орбит. Снова поднявшийся ветер издавал странный воющий звук в каком-то сквозном дверном проеме, и уже совсем издалека ему послышался стук каблуков в ночи, удаляющийся стук каблуков где-то у подножия гор, донесенный до него дуновением этого прохладного предутреннего ветерка.
Грязных каблуков, отмеряющих стуком свой путь в могилу запада.

Люси услыхала, как он вошел, и сердце ее яростно забилось. Она велела ему уняться, потому что скорее всего Ларри пришел лишь за своими вещами, но оно не хотело униматься. «Он выбрал меня, —  молотком стучала мысль в ее мозгу в унисон с учащенным сердцебиением. — Он выбрал меня…» 
Несмотря на все вызванное надеждой возбуждение, с которым она никак не могла справиться, Люси, застыв в ожидании, неподвижно лежала на спине и смотрела в потолок. Она сказала ему правду, когда призналась, что единственная ее вина — ее и девушек вроде ее подруги Джолин — в слишком большой потребности любить. Но она всегда была верной. Никогда не обманывала. Она хранила верность своему мужу и никогда не изменяла Ларри, а если до того, как повстречала их, не жила совсем уж монахиней… так это было да прошло. Прошлого не воротишь и не исправишь. Может, это и подвластно богам, но не простым смертным, и, наверное, это не так уж плохо. Будь все иначе, люди, пожалуй, умирая от старости, все еще пытались бы переиначить свои юные годы.
Если знаешь, что прошлого не воротишь, может быть, сумеешь простить.
Слезы текли у нее по щекам.
Дверь со щелчком отворилась, и она увидела его, точнее, лишь его темный силуэт.
— Люси? Ты не спишь?
— Нет.
— Можно я зажгу лампу?
— Как хочешь.
Она услыхала шипение газа, а потом лампа зажглась и осветила его язычком пламени. Он выглядел бледным и потрясенным.
— Мне нужно сказать тебе кое-что.
— Нет, не нужно. Просто ложись в постель.
— Я должен сказать это. Я… — Он прижал руку ко лбу и провел ладонью по волосам.
— Ларри? — Она села. — С тобой все в порядке?
Он говорил так, словно не слышал ее, и при этом даже не смотрел на нее:
— Я люблю тебя. Если ты меня принимаешь, то я буду с тобой. Но вряд ли ты много выиграешь. Я никогда не стану твоей лучшей ставкой, Люси.
— Я рискну. Ложись.
Он лег. И они занимались любовью. А когда закончили, она сказала ему, что любит его, и это была правда, Бог свидетель, и, кажется, это было то, в чем он нуждался, что хотел услышать, ко, по ее подозрениям, он мало спал в ту ночь. Один раз она проснулась (или то был только сон), и ей почудилось, что Ларри стоит у окна и смотрит на улицу, склонив голову, словно к чему-то прислушиваясь, а полоски света и тени делают его лицо похожим на какую-то изможденную маску. Но при свете дня она стала больше склоняться к мысли, что ей это просто приснилось; при свете дня он снова выглядел как обычно.
Лишь три дня спустя они услышали от Ральфа Брентнера, что Надин переехала к Гарольду Лодеру. От этой новости лицо Ларри, казалось, напряглось, но всего на одно мгновение. И как бы Люси ни презирала себя за это, от новости Ральфа ей стало немного легче дышать. Похоже, теперь все было позади.

Она ненадолго заглянула домой после встречи с Ларри, вошла в гостиную и зажгла лампу. Держа ее высоко, она проследовала в заднюю часть дома, задержавшись лишь на секунду, чтобы дать свету проникнуть в комнату мальчика. Она хотела убедиться, сказала ли она Ларри правду. Да, это была правда.
Лео лежал, разметавшись на постели, на нем были одни трусики… но царапины зажили, большинство шрамов исчезло, и ровный загар, который был у него от постоянного хождения практически нагишом, тоже почти пропал. Но не только это, подумала она. Что-то изменилось в его лице — она видела эту перемену, даже несмотря на то, что он спал. Исчезло привычное выражение немой дикости и враждебности. Он больше не был Джо. Это был обыкновенный мальчик, спящий после хлопотливого дня.
Она вспомнила ту ночь, когда почти заснула, а очнувшись, обнаружила, что он исчез. Это было в Норт-Беруике, штат Мэн, чуть ли не на другом конце континента. Она пошла за ним к дому, где Ларри спал на террасе. Спящий внутри Ларри и стоящий снаружи, с немой яростью сжимающий в руке нож Джо, а между ними — ничего, кроме хрупкой застекленной двери. И она заставила его уйти.
Ненависть взорвалась в Надин ослепительной вспышкой, полыхнувшей яркими искрами, как от чиркнувшей по кремню стали. Газовая лампа дрогнула в ее руке, и по стенам запрыгали и заплясали дикие тени. Ей надо было дать ему сделать это! Ей надо было самой открыть дверь перед Джо, дать ему войти, чтобы он мог колоть, резать, рвать, раздирать и уничтожать. Ей надо было…
Но сейчас мальчик перевернулся во сне и застонал, словно — просыпаясь. Его руки поднялись и рассекли воздух, словно от гоняя во сне черную тень. И Надин, у которой виски разрывались от тяжело пульсирующей крови, отступила. Все-таки было еще что-то странное в этом мальчишке, и ей не понравилось то, как он шевельнулся сейчас — словно уловил ее мысли.
Теперь ей надо было идти. И не мешкая.
Она прошла в свою комнату. На полу лежал коврик. У стены стояла узкая кровать — одинокое ложе старой девы. И все. Даже ни одной картины. Комната была начисто лишена индивидуальности. Она открыла дверцу шкафа и, стоя на коленях, обливаясь потом, стала рыться за висящей одеждой. Она вытащила оттуда ярко раскрашенную коробку с наклеенной спереди фотографией смеющихся люден — людей, играющих в настольную игру. Игру, которой было самое малое три тысячи лет.
Она нашла эту дощечку для спиритических сеансов в одном магазинчике в центре города, но не смела пользоваться ею в доме, при мальчике. По правде говоря, она вообще не смела ею пользоваться… до сих пор. Что-то втолкнуло ее в магазин, и, когда она увидела дощечку в этой яркой, веселой коробке, в ее душе произошла какая-то страшная борьба вроде той, которую психологи называют «тяга-отвращение». Тогда она, как и сейчас, обливалась потом, желая сделать одновременно две вещи: выбежать из магазина не оглядываясь и схватить эту ужасную раскрашенную коробку и унести ее домой. Последнее пугало ее больше, потому что, казалось, сама она совсем этого и не хотела — на нее давила чужая воля.
В конце концов она взяла коробку.
Это было четыре дня назад. С каждой ночью тяга становилась все сильнее, пока сегодня, полубезумная от страха, природу которого не понимала, она не пошла к Ларри в одетом на голое тело серо-голубом платье. Она отправилась к нему, чтобы положить конец всем страхам. Ожидая на крыльце, пока они вернутся с собрания, она была уверена, что наконец-то поступает правильно. В ней заговорило особое чувство, слегка пьянящее и ошеломляющее, которого она не испытывала с тех пор, как убегала когда-то по мокрой от росы траве от мальчишки. Только на этот раз мальчишка поймает ее. Она даст себя поймать. И все закончится.
Но, поймав, он не захотел ее.
Надин выпрямилась, прижимая коробку к груди, и погасила лампу. Он пренебрег ею, а недаром говорят, что в самом аду нет такой ярости, как у… Оскорбленная женщина вполне способна стакнуться с дьяволом или… его приспешником.
Она задержалась лишь затем, чтобы захватить большой фонарь со стола в прихожей. В глубине дома, в своей комнате, мальчик вскрикнул во сне, заставив ее на мгновение застыть от смертельного ужаса.
Потом она вышла на улицу.
Ее «веспа» стояла у тротуара, та самая — «весла», на которой несколько дней назад она приезжала к дому Гарольда Лодера. Зачем она ездила туда? Она не перекинулась и десятком слов с Гарольдом с тех пор, как приехала в Боулдер. Но, пребывая в смятении от спиритической дощечки и в ужасе от снов, продолжавших навещать ее даже после того, как все остальные избавились от них, она почему-то решила, что должна поговорить об этом с Гарольдом. Ее испугал и этот импульс тоже, вспомнила она сейчас, вставляя ключ зажигания «веспы» в гнездо. Как и в случае с побуждением взять дощечку (Доставьте удовольствие своим друзьям! Развеселите свою компанию!  — было написано на коробке), этот порыв показался ей навязанным извне. Быть может, его  волей. Но, когда она сдалась и поехала к Гарольду, его не оказалось дома. Дверь была заперта (единственная запертая дверь, на которую она натолкнулась в Боулдере), шторы опущены. Ей это понравилось, и на мгновение она ощутила горькое разочарование оттого, что не застала Гарольда дома. Если бы он был там, то мог впустить ее и запереть за ней дверь. Они могли бы пойти в гостиную и поговорить, или заняться любовью, или делать вдвоем такое, о чем нельзя говорить вслух, и никто бы никогда не узнал.
Дом Гарольда был укромным местом.
— Что со мной происходит? — шепнула она окружавшей ее тьме, но тьма не ответила ей. Она завела «веспу», и ровный рокот ее двигателя, казалось, осквернил ночь. Она включила передачу и тронулась с места. На запад.
От езды и потока холодного воздуха, бьющего в лицо, ей наконец стало лучше. Срывай паутину, ночной ветерок. Ты ведь понимаешь меня, правда? Когда все варианты отпали и нет выбора, что ты делаешь? Ты выбираешь то, что осталось. Ты выбираешь то темное приключение, которое предназначалось тебе с самого начала. И пускай Ларри берет себе эту глупенькую вертихвостку в обтягивающих брючках, со скудным запасом односложных слов и со вскормленным журнальчиками и киношками умишком. Тебе плевать на них. Ты рискуешь… чем бы ни пришлось рисковать.
Главным образом рискуешь собой.
Крошечное пятнышко света от фары ее «весны» выхватывало дорогу впереди. Ей пришлось включить вторую передачу, когда дорога пошла вверх; она уже ехала по шоссе Бейзлайн, поднимаясь по черной горе. Пускай они созывают свои собрания. Им нужно снова наладить энергоснабжение, а ее возлюбленному нужен весь мир. 
Двигатель «весны» пыхтел, тарахтел, но как-то справлялся. Ее начал охватывать жуткий и в то же время похотливый страх, и вибрирующее седло мотоцикла словно налилось жаром под ней («Да ведь в тебе бурлит похоть, Надин,  — подумала она с истерическим юмором, — это гадко, гадко, ГАДКО»).  Справа от нее разверзлась пропасть. Ничего, кроме смерти, там, внизу. А наверху? Ну, это она увидит. Было уже слишком поздно поворачивать обратно, и от одной этой мысли у нее возникло неожиданное и восхитительное чувство свободы.
Час спустя она уже была в Амфитеатре Восходящего Солнца, но до восхода солнца оставалось еще три часа, а то и больше. Амфитеатр находился неподалеку от вершины горы Флагстафф, и почти каждый житель Свободной Зоны успел побывать тут вскоре после своего прибытия в Боулдер. В ясный день — а в Боулдере почти все дни были ясными, по крайней мере летом, — отсюда можно было увидеть Боулдер и шоссе 1–25, бегущее на юг, к Денверу, а потом дальше, в тумане, к находящемуся в двухстах милях Нью-Мексико. На востоке раскинулась равнина, простиравшаяся к Небраске, а чуть ближе находился Боулдерский каньон, словно прочерченный ножом через подножия гор, поросшие соснами и елями. Раньше в летние дни планеры сновали в теплом воздухе над Амфитеатром как птицы.
Сейчас Надин видела лишь то, что выхватывал свет ее шестибатареечного фонаря, который она поместила на столик для пикников, стоявший возле обрыва. На столике лежал большой блокнот для зарисовок, открытый на чистой странице, а сверху на нем примостилась треугольная спиритическая дощечка, напоминавшая паука. Из ее брюшка, как паучье жало, торчал карандаш, легонько касавшийся блокнота.
Надин охватила лихорадка какого-то эйфорического ужаса. По пути сюда верхом на своей игрушечной «веспе», явно не предназначенной для езды по горам, она ощущала то же самое, что Гарольд в Недерленде. Она чувствовала его.  Но в отличие от Гарольда, который реагировал на это вполне определенным, можно сказать, технологическим образом, словно его притягивало к чему-то,  как кусок стали к магниту, Надин воспринимала происходящее как своего рода мистическое событие, переход границы. Будто эти горы — а она даже сейчас находилась лишь у их подножия — были нейтральной полосой между двумя сферами влияния: Флагга — на западе, старухи — на востоке. И сюда магия стекалась с обеих сторон, смешиваясь и образуя свою собственную сферу, не принадлежавшую ни Богу, ни Сатане, а абсолютно языческую.
И дощечка…
Она равнодушно отбросила в сторону ярко раскрашенную коробку со штампом «Сделано в Тайване», и ее подхватил ветерок. Сама дощечка представляла собой кусок кое-как вырезанной фанеры или гипса. Но это не имело значения. Это был инструмент, которым она воспользуется лишь один раз — посмеет  воспользоваться лишь один раз, — а даже плохо сделанный инструмент может послужить своему назначению: распахнуть дверь, закрыть окно, написать Имя.
Ей снова вспомнились слова, отпечатанные на коробке: Доставьте удовольствие своим друзьям! Развеселите свою компанию! 
Как там пелось в песенке, которую Ларри иногда орал с седла своей «хонды», когда они катили по шоссе? «Алло, Центральная, что с линией у вас? Я поболтать хочу с…» 
Поболтать с кем? Вот в чем вопрос, не так ли?
Она вспомнила тот случай, когда однажды воспользовалась дощечкой в колледже. Это было больше двенадцати лет назад, но… с тем же успехом это могло быть и вчера. Она поднялась наверх, на третий этаж общежития, чтобы спросить девушку по имени Рейчел Тиммз, свою одногруппницу, про задание по вспомогательному курсу. Комната была битком набита девчонками — их собралось там шесть или восемь по меньшей мере, и они все хихикали или заливались смехом. Надин вспомнила, как подумала тогда, что они ведут себя так, словно накурились «травки», а может, и укололись.
— Перестаньте! — сказала Рейчел, сама хихикая. — Как по-вашему, духи станут общаться с вами, если вы ведете себя как стадо баранов?
Мысль о смеющихся баранах показалась им восхитительно забавной, и новый всплеск девичьего хихиканья прокатился по комнате. Дощечка тогда стояла точно как сейчас — треугольный паук на коротеньких ножках с торчащим вниз карандашом. Пока они пересмеивались, Надин подобрала стопку листов, вырванных из блокнота, и просмотрела те «послания из астрального измерения», которые уже были получены.
«Томми говорит, что ты опять пользовалась тем дуршлагом для земляники». 
«Мама говорит, что она в порядке». 
«Чунга! Чунга!» 
«Джон говорит, что ты не толстела бы так, если бы перестала жрать БОБЫ ИЗ КАФЕТЕРИЯ!!!» 
Остальные такие же идиотские.
Хихиканье улеглось, и они могли продолжать. Три девушки сели на кровать, каждая приставила кончики пальцев к своей стороне дощечки. На секунду все замерло. Потом дощечка дрогнула.
— Это ты сделала, Сэнди! — обвинила подругу Рейчел.
— Ничего подобного!
— Тсссссс! 
Дощечка снова дрогнула, и девчонки умолкли. Она двинулась, замерла и двинулась снова. Получилась буква П.
— Па… — произнесла девушка по имени Сэнди.
— Па-ашла ты сама, — сказала другая. И они снова захихикали.
— Тсссс! — сердито шикнула Рейчел.
Дощечка задвигалась быстрее, выводя буквы А, П и А.
— Папочка, дорогой, твоя крошка с тобой, — произнесла девчонка по имени Патти и хихикнула. — Это, наверное, мой отец. Он умер от сердечного приступа, когда мне было три годика.
— Она что-то пишет дальше, — сказала Сэнди.
ГОВОРИТ , — старательно выводила дощечка.
— Что тут происходит? — шепотом спросила Надин у высокой девушки с лошадиной физиономией, которую раньше не встречала. Та стояла, засунув руки в карманы, и на ее лице было написано отвращение.
— Свора девок играет с тем, чего не понимает, — ответила девушка с лошадиным лицом еще более тихим шепотом. — Вот  что происходит.
— «ПАПА ГОВОРИТ, ЧТО ПАТТИ…» — читала Сэнди. — Так и есть, Патти, это твой дорогой папочка.
Снова всплеск смешков.
Девушка с лошадиным лицом была в очках. Теперь она вытащила руки из карманов комбинезона и сняла очки. Она протерла их и пояснила Надин все таким же тихим шепотом:
— Дощечка — это инструмент, которым пользуются психологи и медиумы. Кинестеологи…
— Какие-какие ологи?
— Ученые, изучающие движение и взаимодействие мышц и нервов.
— А-а.
— Они утверждают, что дощечка на самом деле реагирует на малейшие мышечные сокращения, вызванные скорее подсознательным, чем сознательным мышлением. Разумеется, медиумы и психологи говорят, что дощечку двигают силы из потустороннего мира…
Группа девушек, сгрудившихся вокруг доски, снова разразилась взрывом истерического смеха. Надин заглянула через плечо девушки с лошадиной физиономией и увидела, что послание теперь гласило: ПАПА ГОВОРИТ, ЧТО ПАТТИ НЕ ДОЛЖНА БОЛЬШЕ ХОДИТЬ…
— Так часто в ванную, — предположила еще одна девчонка из группы наблюдателей, и все снова рассмеялись.
— Так или иначе, они попросту валяют дурака, — сказала девушка с лошадиным лицом и неодобрительно хмыкнула. — Это очень глупо. И медиумы, и ученые сходятся в том, что механическое письмо может быть очень опасным.
— Ты думаешь, духи сегодня настроены враждебно? — беспечно спросила Надин.
— Может быть, духи всегда  враждебны, — ответила та, кинув на Надин острый взгляд. — Или ты можешь получить такое послание от своего подсознания, которое совершенно не готова принять. Зарегистрированы случаи, когда механическое письмо полностью выходило из-под контроля. Люди сходили с ума.
— О, по-моему, это здорово преувеличено. Ведь это просто игра. 
— Порой игры могут превращаться в вещи посерьезнее.
Прежде чем Надин успела ответить на последнее замечание девушки, раздался громовой взрыв хохота. Девушка по имени Патти свалилась с кровати и лежала на полу, держась за живот, заходясь от смеха и слабо дрыгая ногами. Полностью заппска гласила: ПАПА ГОВОРИТ, ЧТО ПАТТИ НЕ ДОЛЖНА БОЛЬШЕ ХОДИТЬ НА ПОДВОДНЫЕ ГОНКИ С ЛЕОНАРДОМ КАЦЕМ.
— Это ты  сделала! — сказала Патти, обращаясь к Сэнди, когда наконец снова уселась на кровать.
— Да нет же, Патти! Честное слово!
— Это был твой папаша! Из потустороннего мира! ОТТУДА! — произнесла другая девчонка голосом Бориса Карлоффа, по мнению Надин, неплохо сымитировав его. — Помни, что он следит за тобой, когда в следующий раз будешь снимать трусики на заднем сиденье «доджа» Лео.
Снова поднялся веселый шум, приветствовавший эту соленую шутку. Когда шум утих, Надин протолкалась к кровати и дернула Рейчел за руку. Она хотела спросить про задание, а потом потихоньку улизнуть.
— Надин! — воскликнула Рейчел. Глаза ее искрились весельем. Щеки разрумянились. — А ну-ка садись, давай посмотрим, нет ли у духов послания для тебя!
— Не надо… Правда, не надо, я только на минутку спросить про дополнительное за…
— Ох, да черт с ним, с дополнительным заданием! Это же очень важно,  Надин! Такая классная штуковина! Ты должна попробовать. Садись здесь, рядом со мной. Джейн, ты садись напротив.
Джейн села напротив Надин, и после долгих понуканий со стороны Рейчел Тиммз Надин восемью пальцами легонько коснулась дощечки. При этом она зачем-то обернулась и взглянула на девушку с лошадиной физиономией. Та отрицательно покачала головой, и флюоресцентная лампа под потолком отразилась в ее очках, превратив глаза в пару огромных белых вспышек света.
Сейчас, стоя в Амфитеатре и глядя на другую дощечку при свете шестибатареечного фонаря, она вспомнила, что тогда на мгновение ощутила страх, но ее собственные слова, адресованные девушке с лошадиной физиономией, вновь зазвучали в мозгу — ради Бога, это ведь просто игра,  и что такого страшного может случиться среди хихикающих девчонок? Происходи это в более враждебной для вызывания духов атмосфере, Надин не знала, что могло бы быть. Но здесь…
— Теперь всем тихо, — скомандовала Рейчел. — Духи, есть у вас послание для нашей сестры, красотки Надин Кросс?
Дощечка не шевельнулась. Надин слегка смутилась.
— Эни-мэни-чили-бени, — голосом Буллвинкла Муза протянула девчонка, пародировавшая раньше Бориса Карлоффа, и на этот раз тоже весьма успешно. — Духи вот-вот заговорят !
Раздалось хихиканье.
— Тссссс! — приказала Рейчел.
Надин решила, что, если ни одна из двух девушек не начнет сейчас двигать дощечку, чтобы та выдала какую-нибудь глупую фразу, которую они приготовили для нее, она сделает это сама — чуть повернет ее, чтобы получилось что-нибудь коротенькое и безобидное вроде ФУ-У-У! тогда она сможет записать задание и уйти.
Только она собралась сделать это, как дощечка резко дернулась под ее пальцами. Карандаш оставил черный косой штрих на чистой странице.
— Эй! Ну-ка без дураков, духи! — слегка запинаясь, сказала Рейчел. — Это ты сделала, Надин?
— Нет.
— Джейн?
— He-а. Честное слово.
Дощечка снова дернулась, чуть не вырвавшись у них из-под пальцев, и потащилась к левому верхнему углу страницы.
— Ух ты, — сказала Надин. — Вы почувствовали…
Они почувствовали, обе, хотя потом ни Рейчел, ни Джейн Фаргуд не говорили с ней об этом. И после того вечера она никогда больше не ощущала себя желанной гостьей в их комнатах, словно они обе слегка трусили близко общаться с ней после этого случая.
Дощечка неожиданно стала сильно дрожать под их пальцами; это походило на прикосновение к кузову машины с плавно тарахтящим двигателем. Вибрация была нескончаемой и пугающей. Никто не смог бы вызвать такое движение и остаться при этом незамеченным.
Девушки затихли. На их лицах застыло особенное выражение, характерное для людей, оказавшихся на сеансе, где произошло что-то из ряда вон выходящее: столы начали вращаться, невидимые руки застучали по стенам или медиум стал выпускать дымчато-серую телеплазму из ноздрей. Это были бледные лица, оцепеневшие в ожидании,  на которых одновременно отражалось желание, чтобы то, что сейчас происходит, закончилось, и противоположное ему желание, чтобы это продолжалось.
Когда человеческое лицо принимает это выражение жуткого, болезненного возбуждения, оно становится больше похоже на череп, который всегда находится под кожей на глубине всего лишь в полдюйма.
— Прекратите! — вдруг крикнула девушка с лошадиной физиономией. — Прекратите сейчас же, а то пожалеете!
И тут же Джейн Фаргуд голосом, полным страха, вскричала:
— Я не могу оторвать от нее пальцы! 
Кто-то издал слабый сдавленный вопль. И в то же мгновение Надин ощутила, что ее собственные пальцы тоже словно приклеились к дощечке. Мышцы рук напряглись в попытке оторвать кончики пальцев от нее, но те остались на месте.
— Ладно, шутки кончились, — сдавленным, испуганным голосом произнесла Рейчел. — Кто…
И вдруг дощечка начала писать.
Она двигалась с быстротой молнии, таща за собой их пальцы, двигая их руками взад-вперед и по кругу так, что это было бы смешно, если бы не беспомощные, затравленные выражения лиц у всех трех девушек. Позже Надин подумала, что это выглядело так, будто ее руки очутились во власти какого-то взбесившегося спортивного тренажера. До этого карандаш выводил неровные, корявые буквы, словно послания писал семилетний ребенок. Эта запись была ровной и четкой… Крупные заглавные буквы с наклоном одна за другой появлялись на белом листе. Было в этом что-то неумолимое и зловещее одновременно.
НАДИН, НАДИН, НАДИН, — писала вертящаяся дощечка, — КАК Я МЕЧТАЮ, ЧТОБЫ НАДИН СТАЛА МОЕЙ… СТАЛА МОЕЙ КОРОЛЕВОЙ, МЕЧТАЮ ЛЮБИТЬ МОЮ НАДИН, ЕСЛИ ТЫ… ЕСЛИ ТЫ… ЕСЛИ ТЫ НЕПОРОЧНА ДЛЯ МЕНЯ… ЕСЛИ ТЫ ЧИСТА ДЛЯ МЕНЯ… ЕСЛИ ТЫ… ЕСЛИ ТЫ… ЕСЛИ ТЫ МЕРТВА ДЛЯ МЕНЯ… МЕРТВА ТЫ.
Дощечка дрогнула, крутанулась и начала снова, уже ниже:
ТЫ МЕРТВА С ОСТАЛЬНЫМИ… ТЫ ВПИСАНА В КНИГУ МЕРТВЫХ С ОСТАЛЬНЫМИ… НАДИН МЕРТВА С НИМИ… НАДИН СГНИЕТ С НИМИ… ЕСЛИ ТОЛЬКО… ЕСЛИ ТОЛЬКО…
Дощечка остановилась. Задрожала. Надин подумала с надеждой — как же она надеялась на это, — что все закончилось, но дощечка ринулась обратно к краю страницы и опять начала писать. Джейн отчаянно вскрикнула. Лица остальных девушек превратились в бледные маски удивления и страха.
МИР… МИР… СКОРО МИР БУДЕТ МЕРТВ, И МЫ… МЫ… МЫ, НАДИН… НАДИН… Я… Я… Я… МЫ… МЫ… МЫ… БУДЕМ МЫ… БУДЕМ МЫ…
Теперь буквы, казалось, кричали  с листа:
МЫ БУДЕМ В ДОМЕ МЕРТВЕЦОВ НАДИН.
Последнее слово, выведенное заглавными буквами высотой в дюйм каждая, растянулось на всю ширину страницы, а потом дощечка крутанулась и соскочила со стола, оставляя за собой длинную черту графита, похожую на вопль. Она упала на пол и раскололась надвое.
Секунду стояла мертвая тишина, а потом Джейн Фаргуд разразилась истерическими рыданиями. Дело кончилось тем, вспомнила Надин, что наверх поднялась директриса посмотреть, что случилось, и уже хотела было вызвать врача для Джейн, но девушке удалось взять себя в руки.
Все это время Рейчел Тиммз сидела на своей кровати, бледная и спокойная. Когда директриса и большинство девчонок ушли (включая и девушку с лошадиной физиономией, которая, вне всяких сомнений, ощутила на собственном опыте, что пророчиц не очень-то жалуют в их родном отечестве), она спросила Надин странным, ровным голосом:
— Кто это был, Надин?
— Я не знаю, — искренно ответила Надин. Она понятия не имела. Тогда.
— Ты не узнала почерк?
— Тогда, быть может, тебе лучше взять это… это послание из запредельного, или что бы это там ни было, и… пойти к себе в комнату.
— Ты сама просила меня остаться с вами! — вспыхнула Надин. — Откуда мне было знать, что такое… такое может случиться? Ради Бога, я ведь сделала это просто из вежливости!
Рейчел хватило такта и воспитанности, чтобы смутиться; она даже вяло извинилась. Но после этого Надин редко виделась с ней, а ведь Рейчел Тиммз была одной из немногих, с кем Надин довольно близко сошлась в течение первых трех семестров в колледже.
С тех пор она ни разу не дотрагивалась до этих треугольных пауков, сделанных из прессованной фанеры.
Но время… время наконец пришло, не так ли?
Да, пришло.
С гулко бьющимся сердцем Надин уселась на скамеечку возле стола и легонько прижала пальцы к двум из трех сторон дощечки. Она почувствовала, как та почти сразу же начала двигаться под подушечками ее пальцев, и подумала о машине с запущенным двигателем. Но кто был водителем? Кто на самом деле ? Кто влезет в тачку, захлопнет дверцу и положит почерневшие от загара руки на руль? Чья нога, тяжелая и грубая, в старом пыльном ковбойском сапоге, надавит на газ и повезет ее… куда?
«Шофер, куда ты нас везешь?» 
Надин без малейшей надежды на чью-либо помощь, с широко распахнутыми глазами, очень прямо сидела на скамейке на уступе горы Флагстафф в эти черные предрассветные часы, и ощущение, что она находится на границе, охватывало ее с небывалой доселе силой. Она смотрела на восток, но сзади ощущала его  присутствие, тяжело давящее на нее, тянувшее ее вниз, как груз, привязанный к ногам утопленницы, — темное присутствие Флагга, накатывавшее на нее мощными, неумолимыми волнами.
Где-то в ночи скрывался темный человек, и она произнесла два слова как заклинание, обращенное ко всем когда-либо существовавшим силам зла, заклинание и приглашение:
— Скажи мне.
И под ее пальцами дощечка начала писать.

Глава 54

Выдержки из протоколов собрания постоянного комитета Свободной Зоны от 19 августа, 1990

Это собранно состоялось на квартире Стю Редмана и Фрэн Голдсмит. Присутствовали все члены комитета Свободной Зоны.
Стю Редман поздравил нас всех, включая и себя, с избранием в постоянный комитет. Он высказал предложение составить письмо с благодарностью Гарольду Лодеру, подписанное всеми членами комитета. Его приняли единогласно.
Стю: «Как только мы покончим со старыми делами, Глен Бейтман поставит несколько новых вопросов. Что это за вопросы, я знаю не больше вашего, по полагаю, одни из них связан со следующим общим собранием. Верно, Глен?»
Глен: «Я дождусь своей очереди».
Стю: «Очень любезно с твоей стороны. Вся разница между старым пьянчужкой и старым лысым профессором из колледжа состоит в том, что профессор ждет своей очереди, прежде чем начинает вешать тебе лапшу на уши».
Глен: «Благодарю за перлы мудрости, Восточный Техас».
Фрэн сказала, что видит, как чудесно развлекаются Стю и Глен, но хотела бы знать, когда они займутся делом, поскольку все ее любимые телепередачи начинаются в девять. Это замечание было встречено таким громким смехом, какого оно, быть может, не заслуживало.
Первым по-настоящему деловым пунктом стал вопрос о засылке разведчиков на запад. В итоге комитет решил просить пойти Судью Фарриса, Тома Каллена и Дайну Джургенз. Стю предложил, чтобы те, кто выдвинул эти кандидатуры, сами довели это до сведения своих кандидатов, а именно: Ларри Андервуд просит Судью, Ник поговорит с Томом — с помощью Ральфа Брентнера, а Сюзан — с Дайной.
Ник сообщил, что на подготовку Тома может уйти несколько дней, а Стю заметил, что это подводит их к вопросу о том, когда посылать лазутчиков. Ларри сказал, что их нельзя посылать одновременно, а то их могут поймать всех вместе. Судья и Дайна, продолжал он, вероятно, заподозрят, что мы послали не одного шпиона, но, пока они не будут знать конкретных имен, они не смогут проболтаться. Фрэн заявила, что вряд ли можно употреблять такие слова, как «проболтаться», учитывая то, что может сделать с ними человек с запада — если он вообще человек.
Глен: «На твоем месте я бы не смотрел на вещи так мрачно, Фрэн. Если предположить, что у нашего Противника есть хотя бы зачатки интеллекта, то он поймет, что мы не станем давать нашим… оперативникам, так их, вероятно, можно назвать, ту информацию, которую сочли бы важной для его интересов. И он сообразит, что пытками тут мало чего добьешься».
Фрэн: «Вы хотите сказать, что он скорее всего погладит их по головке и попросит больше так не делать? Мне кажется, он может пытать их просто потому, что пытка — одна из тех вещей, которые ему нравятся.  Что вы на это скажете?»
Глен: «Пожалуй, тут мне почти нечего  сказать».
Стю: «Фрэнни, это решение уже принято. Мы все понимаем, что посылаем людей в очень опасное место, и мы все знаем, что принимали это решение не для забавы».
Глен предложил примерно следующий график: Судья отправляется 26 августа, Дайна — 27-го, а Том — 28-го; никто из них не знает про остальных, и все идут разными дорогами. Это даст необходимое время для подготовки Тома, добавил он.
Ник сказал, что, за исключением Тома Каллена, которому под гипнозом внушат время возвращения, двум остальным нужно посоветовать самим решать по обстоятельствам, когда возвращаться, но следует учесть фактор погоды — к началу октября в горах может выпасть много снега. Ник предложил порекомендовать каждому оставаться на западе не больше трех недель.
Фрэн заметила, что в случае снегопада они смогут обойти горы с юга, но Ларри не согласился, сказав, что у них на пути встанет гряда гор Сангре-де-Кристо, если только они не дойдут аж до Мехико, а тогда мы скорее всего не увидим их до весны.
Ларри заявил, что, быть может, нам следует начать с Судьи, и предложил осуществить это 21 августа, то есть послезавтра.
Этим была исчерпана тема разведчиков… или шпионов, если вам так больше нравится.
Затем выступил Глен, и здесь я привожу выдержки из записи на пленке.
Глен: «На мой взгляд, то, что мы называем следующим общим собранием, нужно провести 25 августа. Я собираюсь предложить несколько вопросов для включения в повестку дня. Я бы хотел начать с того, что может вас удивить. Мы полагали, что у нас в Зоне около шестисот человек, Ральф составил замечательные точные списки людей, прибывших большими группами , и мы определяли численность нашего населения, полагаясь на эти цифры. Но люди также прибывали и порознь, порой, возможно, по десятку в день. Сегодня днем я сходил с Лео Рокуэем в конференц-зал в парке Шатокуа, и мы сосчитали, сколько там сидячих мест. Их оказалось шестьсот семь. Это говорит вам о чем-нибудь?»
Сюзан Стерн сказала, что этого не может быть, поскольку все места были заняты, а те, кому мест не досталось, стояли позади и сидели в проходах. Тут мы все поняли, к чему клонит Глен, и, пожалуй, довольно точным будет сказать, что комитет застыл как громом пораженный.
Глен: «Мы не можем сейчас точно подсчитать, сколько всего народу сидело в проходах и стояло в зале, но я хорошо помню собрание и должен сказать, что сотня — это минимум. Таким образом, на самом деле у нас в Зоне больше семисот человек. И в качестве вывода из наших с Лео изысканий я предлагаю, чтобы в повестку дня следующего большого собрания был внесен пункт о комитете по переписи».
Ральф: «Ну чтоб мне пусто было! Это я виноват!»
Глен: «Нет, это не твоя вина. На тебя навалилась куча дел, Ральф, и я думаю, мы все можем подтвердить, что ты неплохо справляешься с ними…»
Ларри: «Да уж…»
Глен: «…но даже если в день к нам приходило по четыре одиночки, все равно получается почти тридцать за неделю. А по моим расчетам, в день прибывает человек двенадцать — четырнадцать. Видите ли, они ведь не бегут к нам, чтобы заявить о себе, а с уходом Матушки Абагейл вообще трудно определить место, куда они отправляются после своего прихода».
Фрэн Голдсмит поддержала предложение Глена о внесении комитетом в повестку дня собрания 25 августа вопрос об учреждении комитета по переписи, с тем чтобы этот комитет отвечал за учет каждого жителя Свободной Зоны.
Ларри: «Я не возражаю, если в этом есть хоть какой-то практический смысл. Но…»
Ник: «Что „но“, Ларри?»
Ларри: «Ну… разве у нас нет других, более важных дел, чтобы заниматься какой-то говенной бюрократией?»
Фрэн: «Сейчас я могу назвать одну вескую причину, Ларри».
Ларри: «И что же это?»
Фрэн: «Ну, если Глен прав, это значит, нам понадобится зал побольше для следующего собрания — вот в чем дело. Если к 25-му здесь будет восемьсот человек, нам никак не вместить их в зал Шатокуа».
Ральф: «Господи, а мне это и в голову не пришло. Говорил я  вам, ребята, что эта работа не для меня».
Стю: «Расслабься, Ральф. У тебя отлично получается».
Сюзан: «Итак, где же нам проводить это чертово собрание?»
Глен: «Постойте, подождите минуту. Давайте все по порядку. Ведь поступило предложение!»
Голосованием 7–0 было решено включить вопрос о комитете по переписи в повестку дня следующего общего собрания.
Потом Стю предложил, чтобы мы провели собрание 25 августа в зале Мюнзингера, который больше, чем Шатокуа, — он рассчитан примерно на тысячу мест.
Затем Глен вновь получил слово.
Глен: «Прежде чем мы пойдем дальше, я бы хотел назвать еще одну вескую причину для создания комитета по переписи — это поважнее подсчетов, сколько пакетиков с чипсами и бутылок воды понадобится для вечеринки. Мы должны  знать, кто приезжает, но… мы также должны знать и кто уезжает. Понимаете, мне кажется, такие есть. Может, это просто навязчивая идея, но, готов поклясться, некоторых лиц, которые я уже привык видеть рядом, теперь здесь просто нет. Как бы там ни было, после того, как мы с Лео сходили в зал Шатокуа, я заглянул к Чарли Импенингу. И знаете что? Дом был пуст, вещи Чарли исчезли, и его мотоцикл — тоже».
Раздался гомон, полный цветистой ругани, для которой не нашлось места в этих записях.
Потом Ральф спросил, какой прок в том, чтобы знать, кто уезжает. Он заявил, что, если парни вроде Чарли Импенинга жаждут отправиться к темному человеку, мы должны расценивать это как добрый знак. Несколько членов комитета зааплодировали Ральфу, вспыхнувшему, как школьник, если мне будет позволено так выразиться.
Сюзан: «Нет, я понимаю Глена. Это все равно что постоянная утечка информации».
Ральф: «Ну ладно, а что мы можем сделать? Сажать их за решетку?»
Глен: «Как бы погано это ни звучало, я полагаю, нам нужно очень серьезно поразмыслить над этим».
Фрэн: «Нет, сэр. Посылать шпионов… это я еще могу переварить. Но сажать за решетку пришедших сюда людей только за то, что им не нравятся наши порядки? Господи, Глен! Это же дело тайной полиции!»
Глен: «Да, все сводится примерно к этому. Но наше положение здесь чрезвычайно ненадежное. Ты ставишь меня в ситуацию, когда я вынужден защищать репрессии, по-моему, это просто нечестно. Я спрашиваю, согласна ли ты допустить утечку информации тогда, когда у нас есть опасный Противник?»
Фрэн: «Все равно я ненавижу это. В 1950-м у Джо Маккарти был коммунизм. У нас теперь — темный человек. Ну не прелесть ли?»
Глен: «Фрэн, ты готова смириться с тем, что кто-то может уйти отсюда с очень важными сведениями в кармане? Например, о том, что Матушка Абагейл исчезла?»
Фрэн: «Чарли Импенинг уже мог рассказать ему об этом. А какая еще у нас есть важная информация, Глен? Разве мы все ходим тут, напичканные секретными сведениями?»
Глен: «Ты хочешь, чтобы он узнал, сколько нас тут? Как мы управляемся с техникой? И что у нас до сих пор даже нет врача?»
Фрэн заявила, что она скорее пойдет на это, чем станет сажать людей за решетку только за то, что им не нравятся установленные порядки. Стю предложил отложить обсуждение самой идеи сажать людей в тюрьму за инакомыслие. Это предложение прошло, Глен голосовал против.
Глен: «Вам лучше побыстрее привыкнуть к мысли, что рано или поздно вам все равно придется разбираться с этим, и, вероятнее всего, довольно скоро. Чарли Импенинг, выбалтывающий Флаггу все, что знает, уже достаточно погано. Вам просто надо спросить себя, хотите ли вы, чтобы то, что сообщил Импенинг, приумножилось благодаря какому-нибудь непредвиденному обстоятельству. Впрочем, ладно, вы же проголосовали за отсрочку. Но есть еще кое-что… мы избраны на неопределенное время, об этом кто-нибудь из вас подумал? Мы не знаем, сколько мы проработаем: шесть недель, шесть месяцев или шесть лет. Нам нужно продержаться хотя бы год… этого должно хватить до, как выразился Гарольд, конца начала. Я бы хотел вставить пункт о годовом сроке работы избранного комитета в повестку нашего следующего общего собрания.
Теперь последний вопрос, и я закончу. Городское собрание как форма правления — что мы в данный момент имеем, будучи сами членами городского управления, — на какое-то время сойдет, пока здесь не соберется тысячи три человек или около того, но когда людей станет слишком много, большинство жителей, приходящих на общие собрания, разобьется на клики и группы, преследующие своекорыстные цели… от фтора делаешься бесплодным, хотим иметь свой флаг и тому подобное. Мое предложение состоит в том, чтобы мы как следует задумались о превращении Боулдера в республику к концу зимы или к началу весны».
Последовало неформальное обсуждение предложения Глена, но на данном собрании не было предпринято никаких шагов. Ник попросил слова и дал Ральфу какие-то бумаги, чтобы тот прочитал их.
Ник: «Я пишу это 19-го утром к предстоящему сегодня собранию и дам Ральфу прочитать в самом конце. Быть глухим порой очень нелегко, но я постарался предусмотреть все возможные последствия того, что собираюсь предложить. Я хотел бы, чтобы в повестку дня следующего общего собрания был внесен пункт о создании департамента правопорядка во главе со Стю Редманом».
Стю: «Черт знает что ты хочешь навесить на меня, Ник».
Глен: «Интересно. Возвращает нас к тому, что мы только что обсуждали. Дай ему закончить, Стюарт, потом влезешь со своими комментариями».
Ник: «Руководство этого департамента правопорядка разместится в окружном суде Боулдера. Стю получит право назначать служащих числом до тридцати по собственному усмотрению, свыше тридцати — при утверждении большинством голосов на заседании комитета Свободной Зоны, свыше семидесяти фи утверждении большинством голосов на общем собрании Свободной Зоны. Я хотел бы, чтобы в повестку дня был внесен такой пункт. Конечно, мы можем спорить тут до посинения, но все будет без толку, если Стю не согласится взять это на себя».
Стю: «Истинная правда!»
Ник: «Мы уже достаточно разрослись, чтобы нам стал необходим  какой-то закон. Без него все расползется по швам. Взять хотя бы случай с тем парнем, Геринджером, гонявшим на тачке по Перл-стрит. В конце концов он разбил ее, легко отделавшись лишь царапиной на лбу. Он мог убиться сам или убить кого-то. А ведь все, кто видел, как он это делает, знали что дело кончится плохо, НУ И ДЕЛА, в натуре быть беде, как сказал бы Том. Но никто не чувствовал себя вправе остановить его, потому что у них не было соответствующих полномочий, не было власти. Это один случай. Есть еще Рич Моффат. Наверное, некоторые из вас знают, кто такой Рич, но для тех, кто не в курсе: он, похоже, единственный алкоголик в Зоне. Когда он трезв, он держится более-менее в рамках приличий, но когда пьян, просто не отвечает за свои поступки, а пьян он бывает часто. Три или четыре дня назад он надрался и решил расколотить все витрины на Арапахо. Когда он чуть-чуть протрезвел, я поговорил с ним об этом, ну вы понимаете, с помощью записок, и ему было здорово стыдно. Он указал на следы своих развлечений и сказал: „Ты только погляди. Погляди, что я натворил. Осколки по всему тротуару! А что, если бы какие-нибудь ребятишки поранились? Я был бы виноват“.»
Ральф: «От меня сочувствия не ждите. Никакого».
Фрэн: «Перестань, Ральф. Все знают, что алкоголизм — это болезнь».
Ральф: «В задницу такую болезнь. Это просто сентиментальная брехня».
Стю: «А вы двое нарушаете процедуру. А ну-ка заглохните оба».
Ральф: «Извини, Стю. Я лучше буду читать дальше».
Фрэн: «А я помолчу как минимум две минуты, господин председатель. Даю слово».
Ник: «Короче, я нашел для Рича метлу, и он убрал почти все осколки. Неплохо поработал, кстати. Но он был прав, когда спросил, почему никто не остановил его. В прежние времена такой парень, как Рич, и близко бы не смог подойти к крепкому зелью; ребятам вроде Рича было по карману лишь дешевое слабенькое винцо. Но теперь огромные запасы крепкого зелья лишь ждут, чтобы их достали с полки. Более того, я убежден, что Ричу ни в коем случае не позволили бы дойти до второй витрины, а сейчас он перебил все стекла на южной стороне улицы на протяжении трех кварталов и перестал только потому, что устал. И вот еще один пример. У нас был случай, когда один человек, чьего имени я не стану называть, обнаружил, что его женщина, которую я тоже не назову, навещает днем другого мужчину. Вероятно, нам всем понятно, о ком я говорю».
Сюзан: «Наверное, да. Здоровенный мужик с могучими кулачищами».
Ник: «И вот этот человек избил третьего участника, а вместе с ним и женщину, о которой идет речь. Вряд ли для нас всех имеет значение, кто был прав, а кто виноват…»
Глен: «Вот тут ты ошибаешься, Ник».
Стю: «Глен, дай ему закончить».
Глен: «Дам, но к этому вопросу я еще вернусь».
Стю: «Ладно. Давай дальше, Ральф».
Ральф: «Ага… Сейчас уже закончу».
Ник: «Поскольку важно то, что этот человек совершил хулиганский  поступок — нападение и избиение — и гуляет на свободе. Из всех трех случаев этот больше всего беспокоит рядовых граждан. У нас тут очень разношерстное общество, настоящий винегрет, и потому мы неизбежно столкнемся с разного рода конфликтами и ссорами. Вряд ли кому-то из нас хочется иметь в Боулдере прифронтовую полосу. Представьте, что бы произошло, если бы этот человек взял в оружейном магазине револьвер 45-го калибра и пристрелил бы их обоих. Тогда у нас на свободе разгуливал бы убийца».
Сюзан: «О Господи, Ники, что же это? Нам теперь и об этом еще думать?»
Ларри: «Да, это погано, но он прав. Есть старая поговорка, по-моему, она родилась на флоте: „Ломается все, что может  сломаться“.»
Ник: «Стю уже выполняет функцию нашего общественного руководителя, а значит, люди уже воспринимают его как представителя власти. Мое же личное мнение: Стю — славный малый».
Стю: «Спасибо на добром слове, Ник. Наверное, ты никогда не замечал, что я кажусь выше, потому что ношу обувь с внутренним каблуком. Теперь серьезно: я приму ваше предложение, если вы того хотите. На самом деле мне не по душе эта чертова должность: судя по тому, что я видел в Техасе, работа полицейских — это в основном отчищать блевотину с ваших рубашек, когда парня вроде Рича Моффата вывернет прямо на вас, или отскребать козлов вроде этого малого, Геринджера, от мостовой. Единственное, о чем я вас прошу, это чтобы на общем собрании для меня был установлен тот же годовой срок, что и для всего комитета. И я всем ясно дам понять, что через год сложу с себя эти обязанности. Если вас это устраивает, то я согласен».
Глен: «Думаю, я могу сказать за всех нас, что да, устраивает. Хочу поблагодарить Ника за его предложение и прошу занести в протокол, что считаю это предложение просто гениальным. Я поддерживаю его».
Стю: «Ладно, предложение сделано. Будем обсуждать?»
Фрэн: «Да, кое-что будем. У меня вопрос. Что, если кто-нибудь прострелит тебе башку?»
Стю: «Я не думаю…»
Фрэн: «Да, ты не думаешь.  Ты так  не думаешь. Ну а что Ник скажет мне, если вы все ошибетесь:  „Ох, извини, Фрэн“? Или: „Твой мужик лежит с пулей в башке в здании окружного суда, кажется, мы все ошиблись “? Господи, Святая Дева Мария, у меня будет ребенок,  а вы хотите сделать из него Пэта Гарретта!»
Следующие десять минут ушли на споры, в основном не относящиеся к делу, и ваша покорная секретарша Фрэн здорово ревела, но потом взяла себя в руки. Голосование по назначению Стю начальником полиции Свободной Зоны закончилось с результатом 6–1, и на этот раз Фрэн не изменила своего решения Прежде чем мы закрыли собрание, слово взял Глен.
Глен: «Это просто мысли вслух, я ничего не предлагаю ставить на голосование, но кое о чем мы должны как следует поразмыс лить. Возвращаюсь к третьему примеру нарушения правопорядка, который привел Ник. Он описал этот случай и сказал, что не стоит разбираться, кто тут прав, а кто виноват. Я думаю, он ошибается. Я считаю Стю одним из честнейших людей, каких я встречал в жизни. Но наведение порядка без судебной системы не есть справедливость.  Это право кулака. Предположим, что тот парень все-таки взял  револьвер и убил женщину и ее любовника. И допустим, что Стю как наш начальник полиции надел на него наручники и посадил в кутузку. Что дальше? Сколько мы будем его там держать? По закону мы вообще не имеем права держать его под стражей, во всяком случае, если руководствоваться той конституцией, которую мы приняли вчера на собрании, потому что по этому документу человек невиновен, пока его вина не доказана в суде. Но все мы точно  знаем, что будем держать его взаперти. Пока он разгуливает по улицам, мы не будем чувствовать себя в безопасности! Итак, мы все равно поступим так, пускай даже это идет вразрез с Конституцией, поскольку, когда сталкиваются безопасность и конституционность, безопасность должна взять верх. Но это обязывает нас сделать конституционность и безопасность синонимами как можно быстрее. Мы должны подумать о системе правосудия».
Фрэн: «Это очень интересно, и я согласна, что тут необходимо как следует подумать, но сейчас я предлагаю закрыть собрание. Уже поздно, и я очень устала».
Ральф: «Я поддерживаю. Давайте поговорим о судах в следующий раз. У меня уже голова пухнет. Это восстановление всей страны вышло покруче, чем казалось на первый взгляд».
Ларри: «Аминь».
Стю: «Поступило предложение закрыть собрание. Народ поддерживает?»
Предложение было принято единогласно: 7–0.
Фрэнсис Голдсмит, секретарь 

— Почему ты остановился? — спросила Фрэн, когда Стю медленно подъехал на велосипеде к бордюру тротуара и опустил ноги на землю. — Нам еще ехать целый квартал. — Глаза ее еще были красными от слез, которым она дала волю на собрании, и Стю подумал, что никогда еще не видел ее такой усталой.
— Эта история с назначением… — начал он.
— Стю, я не хочу об этом говорить.
— Кто-то должен заниматься этим, родная. И Ник прав. По логике выбор падает на меня.
— Да пошла она, эта логика! А что со мной и с ребенком? В нас ты не видишь логики, а, Стю?
— Я хотел бы знать, что ты хочешь для ребенка, — мягко сказал он. — Разве ты не говорила мне много раз? Ты хочешь произвести его на свет, который еще не совсем сошел с ума. Ты хочешь безопасности для него… или для нее. Я тоже этого хочу. Но я не собирался говорить об этом при всех. Это касается только нас. Ты и ребенок — две основные причины, заставившие меня сказать «да».
— Я знаю, — тихим, срывающимся голосом проговорила она.
Он взял ее за подбородок и, приподняв ее лицо, улыбнулся ей. Она попыталась улыбнуться в ответ. Улыбка вышла жалкой, и слезы снова заструились по ее щекам, но это было лучше, чем если бы улыбки вообще не получилось.
— Все будет нормально, — сказал он.
Она медленно покачала головой, и несколько слезинок упало в теплую летнюю ночь.
— Я так не думаю, — возразила она. — Нет, я совсем так не думаю.

Ночью она долго не могла заснуть и думала о том, что тепло может исходить только от огня — Прометею за это выклевали глаза — и что любовь всегда приходит в крови.
И странная уверенность закралась в нее — парализующая, как растекающаяся по телу анастезия, — что все кончится купанием в крови. Эта мысль заставила ее инстинктивно прикрыть живот ладонями, и впервые за много недель она поймала себя на воспоминаниях о своем сне: темный человек с его усмешкой и… скрученной вешалкой для одежды.

Наряду с поисками Матушки Абагейл с группой добровольцев в свободное время Гарольд Лодер работал в похоронном комитете, и 21 августа он провел целый день в кузове грузовика с пятью мужчинами, одетыми в сапоги, защитные комбинезоны и плотные резиновые перчатки. Глава похоронного комитета Чэд Норрис был не с ними, а в том месте, которое он с почти пугающей невозмутимостью называл похоронной площадкой № 1. Она находилась в десяти милях к юго-западу от Боулдера в заброшенном угольном разрезе. Площадка лежала под палящим августовским солнцем, мрачная и безжизненная, как лунный кратер. Чэд охотно согласился на этот пост, поскольку когда-то работал помощником гробовщика в Морристауне, штат Нью-Джерси.
— Тут не будет никаких похорон, — сказал он им сегодня утром на автовокзале Грейхаунд, между Арапахо и Уолнат-стрит, где располагался штаб похоронного комитета. С помощью деревянной спички он закурил сигарету «Винстон» и ухмыльнулся двадцати мужикам, сидевшим вокруг него. — Все правильно это похороны, но не традиционные похороны, если понимаете о нем я говорю.
Ответом ему было несколько напряженных улыбок, самая широкая среди них — Гарольда. В животе у того все время урчало, потому что он не осмелился позавтракать. Учитывая характер предстоявшей работы, он не был уверен, что сможет удержать завтрак в желудке. Он мог оставаться в команде ищущих Матушку Абагейл, и никто бы слова не сказал, хотя любому мыслящему человеку в Зоне (если в Зоне был  хоть один мыслящий человек, кроме него самого, а это еще вопрос) должно было быть совершенно очевидно, что искать ее командой в пятнадцать человек на тысячах квадратных миль лесов и равнин вокруг Боулдера просто смешно. И разумеется, она могла вообще не покидать  Боулдера, а никому из них это, кажется, так и не пришло в голову (что отнюдь не удивляло Гарольда). Она могла устроиться в любом доме, подальше от центра города, и им все равно никогда бы не удалось найти ее, если только не прочесывать дом за домом. Редман и Андрос не выразили ни слова протеста, когда Гарольд предложил, чтобы поисковый комитет работал только по выходным и вечерам, из чего Гарольд заключил, что они тоже считают это дело закрытым.
Он мог оставаться там, но кого в обществе любят больше всех? Кому больше всего доверяют? Ну, конечно, тому, кто выполняет самую грязную работу и делает ее с улыбкой. Человеку, который берется за работу, за которую ты не в силах взяться сам.
— Это будет вроде сжигания мусора, — говорил им Чэд. — Если сумеете так относиться к этому, все будет нормально. Некоторых из вас может вырвать в самом начале. Тут нет ничего стыдного; только постарайтесь отойти куда-нибудь, чтобы остальным не пришлось смотреть, как вы это делаете. Как только проблюетесь, вам станет легче думать об этом вот так: мусор, всего лишь мусор.
Мужчины неловко переглянулись.
Чэд разбил их на три группы по шесть человек. Он сам с двумя мужчинами странноватого вида отправился готовить место для тех, кого притащат остальные. Каждой из трех групп была определена своя часть города для работы. Грузовик Гарольда провел весь день в районе Тейбл-Меса, медленно двигаясь на запад от выезда на шоссе Денвер — Боулдер. Вверх по Мартнн-драйв к пересечению с Бродвеем. Вниз по Тридцать девятой улице, а потом обратно вверх, по Сороковой, где стали, появляться пригородные домишки, построенные тридцать лет назад, когда начался бум роста численности боулдерского населения. Это были дома с двумя этажами, один из которых уходил под землю.
Чэд притащил противогазы из местного склада Национальной гвардии, которыми, впрочем, воспользовались только после ленча (Ленч? Какой ленч? У Гарольда он ограничился банкой яблочного желе «Берри», это было все, что он смог заставить себя съесть), когда спасатели вошли в мормонскую церковь Святых наших дней на нижнем въезде в Тейбл-Меса. Сюда пришли люди, жертвы эпидемии, и здесь они умерли, человек семьдесят, если не больше, и вонь тут была кошмарной.
— Мусор, — произнес один из товарищей Гарольда высоким, срывающимся на истерический смех голосом, и Гарольд развернулся и ринулся мимо него вон. Он зашел за угол красивого кирпичного здания, бывшего когда-то, во времена выборов, избирательным участком; яблочное желе выплеснулось наружу, и он обнаружил, что Норрис был прав: после этого он и впрямь почувствовал себя лучше.
На расчистку церкви у них ушло две ходки и почти вся вторая половина дня. Двадцать человек, думал Гарольд, чтобы избавиться от всех трупов в Боулдере. Это почти смешно. Большинство прежних жителей Боулдера сбежали как зайцы от страха перед Центром проб воздуха, но все же…  Гарольд полагал, что если численность похоронного комитета увеличится по мере притока новых поселенцев, они успеют, хотя и с трудом, предать земле большую часть тел до первого сильного снегопада (сам он отнюдь не собирался оставаться здесь к тому времени), и люди так никогда и не узнают, насколько реальной была бы опасность какой-нибудь новой эпидемии — той, от которой у них нет  иммунитета.
У комитета Свободной Зоны полно светлых идей, презрительно подумал он. Комитет будет действовать отлично… разумеется, пока у них есть старый добрый Гарольд Лодер, следящий за тем, чтобы у них не развязывались шнурки на ботинках. Для этого старый добрый Гарольд вполне хорош, но недостаточно хорош, чтобы состоять в их ё…м постоянном комитете. Ну, конечно, нет. Он никогда не был достаточно хорош — даже для того, чтобы девчонка, пусть хоть последняя уродина, пошла с ним на танцевальный вечер в средней школе Оганкуита. О Боже, нет, конечно, только не Гарольд. Вспомним, ребята, когда доберемся до того легендарного местечка, где грубые млекопитающие опорожняли свои кишечники, что это вопрос не разума, не логики и даже не здравого смысла. Когда докопаемся до этого, придем все к тому же хреновому конкурсу красоты.
Но кое-кто помнит. Кое-кто ведет счет, детки. И имя этого кое-кого — маэстро, туш, пожалуйста! — Гарольд Эмери Лодер.
Итак, он вернулся в церковь, вытирая рот и улыбаясь как можно шире, давая понять, что готов продолжать. Кто-то шлепнул его по спине, улыбка Гарольда стала еще шире, и он подумал: «В один прекрасный день ты лишишься за это руки, говнюк». 
Последнюю ходку они сделали в 16.15 с кузовом, набитым остатками трупов из церкви. В городе грузовику приходилось с трудом лавировать среди торчащих на дорогах машин, но на Колорадо-119 весь день работали три тягача, подцеплявших мертвые тачки и сталкивавших их в канавы по обеим сторонам шоссе. Они валялись там как опрокинутые игрушки какого-то ребенка-великана.
На похоронной площадке уже припарковались два других оранжевых грузовика. Вокруг них сгрудились мужчины, сняв резиновые перчатки; пальцы у них были белые, с лиловыми кончиками, потому что весь день потели в резине. Они курили и отрывочно переговаривались друг с другом. Почти все были очень бледными.
Теперь Норрис со своими двумя помощниками принялись с за дело по науке. Они развернули на каменистой земле огромный рулон пластика. Норман Келлогг, парень из Луизианы, сидевший за рулем грузовика Гарольда, подал фургон задом к краю пластикового покрытия. Задний борт откинулся, и первые тела посыпались на пластик, как окостеневшие тряпичные куклы. Гарольду захотелось отвернуться, по он боялся, что остальные могут счесть это проявлением слабости. На него не очень действовал вид падающих тел; его достал звук.  Тот звук, с которым они хлопались на то, что станет их саваном.
Рев двигателя самосвала усилился, и к нему примешался вой гидравлики, когда кузов пополз вверх. Тела посыпались густым человеческим дождем. На мгновение Гарольд ощутил жалость, и такую глубокую, что это чувство отозвалось в нем болью. «Мусор, —  подумал он. — Как же он был прав. Это все, что осталось. Просто… мусор». 
— Хоп!  — крикнул Чэд Норрис. Келлогг подал самосвал вперед и выключил мотор. Чэд и его помощники, держа в руках грабли, шагнули на пластик, и тут Гарольд все-таки отвернулся, притворившись, что смотрит на небо, прикидывая, не пойдет ли дождь, но он услышал звук, который станет преследовать его во сне: это был звук мелочи, вываливавшейся из карманов мертвых мужчин и женщин, когда Чэд со своими помощниками растаскивали трупы граблями, чтобы они ровно распределялись по поверхности пластика. Монетки падали на пластик со звуком, почему-то напомнившим Гарольду игру в расшибалочку. В воздухе повис приторно-сладкий запах разложения.
Когда он снова поглядел туда, те трое, пыхтя от усилий, со вздувшимися бицепсами, сводили вместе концы пластикового савана. Несколько остальных мужчин, среди них и Гарольд, подошли и стали помогать. Чэд Норрис достал огромный промышленный стэплер. Через двадцать минут эта часть работы была завершена, и пластик лежал на земле, как гигантская желатиновая капсула. Норрис влез в кабину ярко-желтого бульдозера и включил двигатель. Тяжелый щит брякнулся вниз. Бульдозер покатил вперед.
Человек по имени Уайзак, тоже с грузовика Гарольда, пошел прочь неверными шагами плохо управляемой куклы. Сигарета дрожала у него в руке.
— Слушай, не могу смотреть на это, — пробормотал он, проходя мимо Гарольда. — И впрямь смешно… До сегодняшнего дня я и знать не знал, что я еврей.
Бульдозер поддел большой пластиковый пакет и свалил его в длинную прямоугольную яму. Чэд подал назад, выключил двигатель и вылез из кабины. Кивком подозвав остальных, он подошел к одному из грузовиков и поставил ногу на подножку.
— Никаких футбольных оваций, — сказал Чэд, — но вы чертовски здорово справились. Думаю, мы убрали сегодня около тысячи штук.
«Штук»,  — подумал Гарольд.
— Я знаю, что работа такого сорта что-то убивает в человеке. Комитет обещает нам еще двоих до конца недели, но я понимаю, что вам, ребята, от этого на душе не легче — как, кстати говоря, и мне. Я лишь хочу сказать: если у вас не осталось сил выносить все это, не считайте, что обязаны продержаться еще денек, и не волнуйтесь, что впредь вам придется избегать встреч со мной на улице. Но если вы чувствуете, что больше не выдержите, чертовски важно, чтобы вы нашли себе замену на завтра. Насколько я могу судить, это самая важная работа в Зоне. Сейчас еще ничего, но если через месяц, когда погода станет сырой, у нас в Боулдере еще останется двадцать тысяч трупов, люди начнут болеть. Если же вы чувствуете, что в состоянии работать, увидимся завтра утром на автобусной станции.
— Я приду, — сказал кто-то.
— Я тоже, — кивнул Норман Келлогг. — Только поваляюсь в ванной часиков шесть сегодня вечерком.
Раздался смех.
— И на меня рассчитывайте, — подал голос Уайзак.
— На меня тоже, — тихо сказал Гарольд.
— Это грязная работа, — приглушенным взволнованным голосом произнес Норрис, — а вы славные парни. Вряд ли остальные когда-нибудь поймут, до чего вы славные.
Гарольд ощутил какую-то близость с этими людьми, что-то вроде чувства товарищества и, неожиданно испугавшись, постарался подавить его. Это не входило в его план.
— До завтра, Сокол, — сказал Уайзак, стиснув его плечо.
Улыбка Гарольда вышла настороженной, словно сработал защитный рефлекс. Сокол?  Что это еще за шутка? Конечно, гнусная. Дешевая ирония. Назвать жирного, прыщавого Гарольда Лодера Соколом. Он ощутил, — как старая черная ненависть, направленная на этот раз против Уайзака, вновь забурлила в нем, а потом растворилась в неожиданном смущении. Он больше не был  жирным. Его даже нельзя было назвать толстым. Его прыщи исчезли больше семи недель назад. Уайзак не знал, что когда-то Гарольд был школьным посмешищем. Уайзак не знал, что когда-то отец Гарольда спросил его, не педик ли он. Уайзак не знал, что Гарольд был крестом, который обречена была нести его знаменитая сестричка. А если бы и знал, Уайзаку, наверное, это было бы абсолютно до лампочки.
Гарольд, в полном смятении, полез в кузов одного из грузовиков. Все старые раны, обиды и неоплаченные долги вдруг показались такими же никчемными, как денежные купюры, которыми были набиты теперь все кассовые аппараты Америки.
Неужели это правда? Неужели это действительно правда? Он ощутил приступ одиночества и панического страха. Нет, решил он в конце концов. Это никак не могло быть правдой. Если в тебе достаточно силы воли, чтобы суметь противостоять дурному мнению о тебе, когда тебя считают посмешищем, обузой или просто мешком с дерьмом, значит, у тебя должно хватить силы волн, чтобы противостоять…
Противостоять чему?
Их хорошему  мнению о тебе?
Да ведь такая логика… ну такая логика — просто бред, не так ли?
На поверхность его растерянного мозга всплыла фраза какого-то генерала, высказавшегося в защиту интернирования американских японцев во время второй мировой войны. Этому генералу сказали, что на Западном побережье, где сконцентрировалась основная часть натурализовавшихся японцев, не было замечено никаких актов саботажа. Ответ генерала звучал так: «Сам факт, что саботаж не имел места, уже является дурным знаком».
И он вот так же?
Вот так? 
Их грузовик въехал на парковочную стоянку автобусной станции. Гарольд перепрыгнул через борт, отметив, что даже координация его движений улучшилась в тысячу раз, то ли от потери в весе, то ли от постоянных физических упражнений, а может, от того и другого вместе.
Ему в голову снова пришла мысль, упрямая, не желающая исчезать: «Я мог бы стать полезным в этом сообществе». 
Но они отшвырнули его.
«Это не имеет значения. У меня хватило ума, чтобы подобрать ключ к замку той двери, которую они захлопнули перед моим носом. И у меня наверняка хватит пороху открыть ее, раз она отперта». 
Но…
«Перестань! Прекрати! Ты можешь оказаться в плену этого одного, оттиснутого на них на всех, слова. Но! Но! Но! Неужели ты не в силах перестать, Гарольд? Ради Христа, неужели ты не можешь прекратить задирать свой хреновый нос?» 
— Эй, мужик, с тобой все в порядке?
Гарольд вздрогнул. Это был Норрис, выходивший из офиса диспетчера, который он занимал. Он выглядел усталым.
— Со мной? Все нормально. Я просто задумался.
— Ну тогда валяй дальше. Похоже, каждый раз, как ты это делаешь, все от этого только выигрывают.
Гарольд покачал головой.
— Это неправда.
— Нет? — Чэд пожал плечами и оставил эту тему. — Тебя подбросить куда-нибудь?
— Мм… нет. У меня своя колымага.
— А знаешь что, Сокол? Я думаю, большинство из этих ребят и впрямь придут завтра снова.
— Да, я тоже так думаю. — Гарольд подошел к своему мотоциклу и уселся на него. Он поймал себя на том, что против своей воли смакует это новое прозвище.
Норрис покачал головой.
— Никогда бы не поверил в это. Я думал, как только они увидят в натуре, что это за работа, у них сразу найдется сотня других неотложных дел.
— Знаете, что я считаю, — сказал Гарольд. — По-моему, гораздо легче делать грязную работу для себя, чем для кого-то еще. Некоторые из этих ребят в первый раз за всю свою жизнь по-настоящему работали для себя.
— Ага, наверное, в этом что-то есть. Завтра увидимся, Сокол.
— В восемь, — подтвердил Гарольд и покатил по Арапахо к Бродвею. Справа от него команда, состоявшая в основном из женщин, орудовала тягачом и подъемником, разворачивая застрявший трейлер, частично перегородивший улицу. Небольшая толпа уважительно наблюдала за ними. «А население разрастается, — подумал Гарольд. — Половина этих людей мне незнакома».
Он поехал к своему дому, переживая и мучаясь над проблемой, которую, как ему казалось, он разрешил давным-давно. Когда он добрался до дому, то увидел припаркованную возле бордюра тротуара маленькую белую «веспу». И женщину, сидящую на ступеньках его крыльца.

Когда Гарольд подошел, она встала и протянула ему руку. Она была одной из самых эффектных женщин из всех, которых Гарольд когда-либо встречал. Конечно, он видел ее раньше, но никогда — так близко.
— Я Надин Кросс, — сказала она тихим, почти хриплым голосом. Пожатие ее руки было твердым и прохладным. Гарольд инстинктивно обшарил глазами ее тело — он знал, как девушки ненавидят эту привычку, но был не в силах удержаться. Эта, казалось, не обратила внимания. На ней были светлые саржевые слаксы, облепляющие длинные ноги, и легкая блузка без рукавов из какого-то голубого шелкового материала. И под ней ни намека на лифчик. Сколько ей лет? Тридцать? Тридцать пять? Может, меньше. Она преждевременно поседела.
«Вся?»  — поинтересовалась бесконечно похотливая (и, похоже, бесконечно девственная) часть его сознания, и сердце у него забилось чуть быстрее.
— Гарольд Лодер, — сказал он, улыбнувшись. — Вы пришли с группой Ларри Андервуда, верно?
— Да, это так.
— Насколько я знаю, вы следовали за Стю, Фрэнни и мной через всю Великую пустошь. Ларри заходил ко мне на прошлой неделе, принес бутылку вина и конфеты. — Его слова срывались с губ с каким-то звякающим, фальшивым звуком, и неожиданно его охватила уверенность, что она знает, как он, мысленно раздевая, изучает ее тело. Он изо всех сил попытался подавить в себе желание облизнуть губы, и ему это удалось… по крайней мере на время. — Он — классный парень.
— Ларри? — Она тихонько рассмеялась, и смех прозвучал странно и как-то загадочно. — О да, Ларри у нас — принц.
На мгновение они уставились друг на друга; никогда еще на Гарольда не смотрела женщина, чьи глаза были бы так откровенны и проницательны. Он вновь почувствовал возбуждение и теплое волнение внизу живота.
— Итак, — сказал он. — Что я могу для вас сделать, мисс Кросс?
— Для начала вы могли бы называть меня Надин. И вы могли бы предложить мне остаться поужинать. Это немного бы упростило дело.
Ощущение нервного возбуждения стало разливаться по всему его телу.
— Надин, не хотите ли вы остаться поужинать?
— Очень хочу, — сказала она и улыбнулась. Когда она положила руку на его локоть, он вздрогнул как от слабого электрического разряда. Ее взгляд не отрывался от него. — Благодарю вас.
Он кое-как воткнул ключ в скважину. «Сейчас она спросит меня, почему я запираю дверь, и я стану мычать и мяться, придумывая ответ, и буду похож на дурака». 
Но Надин так и не спросила.

Ужин готовил не он; она занялась этим сама.
Гарольд достиг уже той точки, когда ясно понимал, что не в состоянии открыть даже простую банку консервов. Он вдруг вспомнил и ужаснулся тому, что он делал весь сегодняшний день, и спросил, не останется ли она одна минут на двадцать (а она скорее всего пришла сюда по какому-нибудь крайне прозаическому делу, расстроенно предупредил он себя), пока он приведет себя в порядок.
Когда он вернулся, наведя марафет и истратив два ведра воды на душ, она вовсю орудовала на кухне. Вода весело кипела на работающей от баллона газовой плите, и она как раз высыпала вермишель в кастрюлю. На другой конфорке в большой сковородке с длинной ручкой булькало что-то жидкое; он уловил смешанный запах французского лукового супа, красного вина и грибов. В животе у него заурчало. Неожиданно воспоминания от грязной дневной работы уступили место зверскому аппетиту.
— Пахнет потрясающе, — сказал он. — Вам не стоило столько возиться, хотя я этому только рад.
— Это блюдо называется «Строганов», — пояснила она, с улыбкой поворачиваясь к нему. — Правда, боюсь, сейчас это скорее импровизация. Когда это кушанье готовили в лучших ресторанах мира, вряд ли рекомендовалось употреблять консервированное мясо, но… — Она пожала плечами, как бы сославшись на те ограничения, с которыми все здесь были вынуждены мириться.
— Очень мило с вашей стороны, что вы приготовили его.
— Пустяки. — Она окинула его своим проницательным взглядом, полуобернувшись к нему, отчего шелк ее блузки туго натянулся на левой груди, чудесным образом облегая ее. Он почувствовал, как жаркая волна захлестнула его до самой шеи, и усилием воли постарался подавить эрекцию, но понял, что его силы воли не хватит для подобной задачи, даже близко не хватит.
— Мы станем очень хорошими друзьями, — сказала она.
— Мы… станем?
— Да. — Она отвернулась к плите, казалось, закрывая тему и оставляя Гарольда в лабиринте интригующих перспектив.
После этого их разговор состоял исключительно из банальностей… в основном он велся о слухах, гуляющих по Свободной Зоне. Их было полным-полно. Один раз за едой он попытался снова спросить, что привело ее сюда, но она лишь улыбнулась и покачала головой:
— Я люблю смотреть, как мужчина ест.
На мгновение Гарольду показалось, что она говорит о ком-то другом, по потом до него дошло, что она имеет в виду его.  И он от души поел — съел три добавки «Строганова», и, на его взгляд, консервированное мясо ничуть не испортило классический рецепт. Разговор шел сам собой, не мешая ему утолять терзающий живот волчий голод и смотреть на нее.
Эффектная — так он подумал про нее в первые секунды? Она была красивой. Зрелой и красивой. Ее волосы, стянутые на затылке в небрежный хвост, чтобы не мешали стряпне, были пронизаны абсолютно белыми, а не седыми, как ему показалось вначале, прядями. Когда ее глаза, темные и глубокие, смотрели на него в упор, у Гарольда голова шла кругом. От звука ее голоса, тихого и доверительного, ему становилось одновременно и неловко, и мучительно приятно.
Когда с едой было покончено, он уже готов был встать из-за стола, но она опередила его:
— Кофе или чай?
— Но я мог бы и сам…
— Могли бы, но не будете. Кофе, чай… или меня? — Она улыбнулась, но отнюдь не как человек, отпустивший слегка рискованную реплику («фривольная болтовня», как сказала бы его дорогая старушка-мамочка, неодобрительно поджав губы), а улыбкой спокойной и соблазнительной, как шапка крема на пирожном к десерту. И снова этот проницательный взгляд.
В мозгу Гарольда все завертелось, с безумной небрежностью он ответил:
— Два последних. — Ему стоило огромного труда удержаться от глупого мальчишеского хихиканья.
— Что ж, начнем с чая, — сказала Надин и пошла к плите.
Горячая кровь бросилась Гарольду в голову в тот момент, когда она повернулась к нему спиной, и лицо его стало пунцовым как помидор. «Ну ты просто само воплощение учтивости!  — лихорадочно укорял он себя. — Воспринял совершенно невинную реплику как полный мудак, какой ты и есть, и, наверное, испортил чудесный случай. Так тебе и надо! Так тебе, черт возьми, и надо!» 
К тому времени, когда она принесла и поставила на стол дымящиеся чашки с чаем, краска с лица Гарольда успела схлынуть и он взял себя в руки. Головокружительные ощущения резко сменились отчаянием, и он почувствовал себя (в который раз) так, словно его тело и мозг насильно впихнули в кабину, несущуюся по изгибам американских горок, сделанным из одних эмоции. Он терпеть этого не мог, но был не в силах отказаться от поездки.
«Если у нее и был ко мне какой-то интерес, — подумал он (а Бог знает, откуда ему взяться, мелькнула мрачная мысль), — я наверняка положил этому конец, в полной мере продемонстрировав свое скудное остроумие».
Ну да ладно, такие проколы с ним случались и раньше, наверное, он сумеет пережить это еще раз.
Она посмотрела на него из-за ободка чашки своим приводящим в замешательство открытым взглядом, снова улыбнулась, и вся его завеса невозмутимости, которую он сумел было смастерить, мгновенно растаяла.
— Могу я чем-нибудь вам помочь? — спросил он.
Это прозвучало крайне неуклюже и двусмысленно, но ведь надо было ему хоть что-то  сказать, поскольку должна же быть какая-нибудь причина ее прихода сюда. Он почувствовал, как от смущения на его губах затрепетала вымученная улыбка.
— Да, — сказала она и решительно поставила свою чашку на стол. — Можете. Вдруг мы сумеем помочь друг другу. Мы можем пройти в гостиную?
— Конечно. — Его рука дрожала; когда он встал и поставил свою чашку на стол, чай слегка расплескался. Следуя за ней в гостиную, он заметил, как туго ее широкие брюки (которые сверху отнюдь не широки, мелькнуло у него в голове) обтягивали ягодицы. Он где-то вычитал, может быть, в одном из журналов, которые хранил в шкафу, за коробками из-под обуви, что большинство женских брюк портит складка от трусиков, и дальше там говорилось, что, если женщина хочет, чтобы брюки хорошо сидели и ничуть не морщили, она должна или носить трусики-бикини, или вообще обходиться без них.
Он сглотнул, по крайней мере попытался. Казалось, в горле у него застрял здоровенный ком.
Гостиная была погружена в полумрак, лишь тусклый свет проникал сквозь опущенные шторы. Было уже больше половины седьмого, и за окном сгущались сумерки. Гарольд подошел к окну, собираясь поднять шторы, чтобы стало немного светлее, но она положила руку ему на плечо. Он повернулся к ней с мгновенно пересохшим ртом.
— Не надо. Мне нравится, когда они опущены. Это придает интим.
— Интим… — прохрипел Гарольд голосом, похожим на сип старого попугая.
— И я могу сделать вот так, — сказала она и легко и просто очутилась в его объятиях.
Ее тело тесно и откровенно прижалось к нему; впервые в его жизни происходило нечто подобное, и восторгу его не было предела. Сквозь свою хлопковую рубашку и ее голубую шелковую блузку он ощущал мягкое касание каждой ее груди. Ее живот, твердый, но чувственный, прижимался к его животу, не смущаясь его эрекции. От нее сладко пахло, быть может, духами или просто ее собственным ароматом,  который, как внезапно раскрытая тайна, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Его руки зарылись в ее волосы.
Наконец поцелуй прервался, но она не отодвинулась. Ее тело прижималось к нему, как мягкое пламя. Она была ниже его ростом дюйма на три, и ее лицо слегка запрокинулось. У него мелькнула смутная мысль, что он столкнулся с одним из самых забавных поворотов судьбы в своей жизни: когда любовь — или что-то очень близкое — наконец отыскала его, он словно окунулся в любовную историю из дамского журнала с глянцевой обложкой. Авторы подобных рассказов, как он сам однажды написал в анонимном письме в «Редбук», являлись одним из немногих веских аргументов в защиту искусственного оплодотворения.
Но сейчас ее лицо запрокинулось, влажные губы были полуоткрыты, глаза ярко горели почти… почти… Да, почти как звезды. Единственной деталью, не совсем совпадающей с редбуковским взглядом на жизнь, была его эрекция — действительно потрясающая.
— Сейчас, — сказала она. — На тахте.
Каким-то образом они добрались до тахты и уселись на нее, ее волосы рассыпались по плечам, а запах духов, казалось, был повсюду. Его руки легли на ее грудь, и она не возражала,  на самом деле она выгибалась и поворачивалась так, чтобы его рукам было удобнее. Он не ласкал ее; охваченный неистовым желанием, он просто мял ее.
— Ты девственник, — сказала Надин. Она не спрашивала… и ему стало легче оттого, что не нужно лгать. Он кивнул.
— Тогда мы сначала сделаем это. В следующий раз будет медленнее. И лучше.
Она расстегнула пуговицу на его джинсах, и «молния» на ширинке сразу разошлась. Указательным пальцем она провела по его животу, чуть ниже пупка. От ее прикосновения плоть Гарольда задрожала и дернулась.
— Надин…
— Тшшш! — Волосы упали ей на лицо так, что невозможно было разглядеть его выражение.
Она расстегнула его «молнию» до конца, и нелепая штуковина, выглядевшая еще более нелепой на фоне белой материи, в которую была упакована (слава Богу, он сменил белье после душа), выскочила как чертик из табакерки. Нелепая штуковина и не подозревала о своей комичности, поскольку была занята жутко серьезным делом. У девственников это дело всегда жутко серьезное — не удовольствие, а приобретение опыта.
— Моя блузка…
— Можно я…
— Да, я этого и хочу. А потом я примусь за тебя.
«Примусь за тебя».  Слова отозвались эхом в его мозгу, как камни, падающие в колодец, и вот он уже жадно всосался в ее грудь, пробуя на вкус ее соль и сладость.
Она прерывисто вздохнула.
— Гарольд, это чудесно.
«Примусь за тебя».  Слова звенели и гудели в его голове.
Ее руки скользнули под резинку его трусов, и джинсы упали к его щиколоткам с легким звяканьем ключей.
— Встань, — шепнула она, и он встал.
Все заняло меньше минуты. Не в состоянии удержаться, он громко вскрикнул от силы своего оргазма. Это было так, словно кто-то поднес спичку к сплетению нервов прямо под его кожей — нервов, уходящих в глубину, чтобы опутать своей паутиной его мошонку. Теперь он понимал, почему так много писателей сравнивают оргазм со смертью.
Потом он лежал в темноте, головой откинувшись на тахту, со вздымающейся грудью и открытым ртом. Он боялся посмотреть вниз. Ему казалось, что литры спермы залили все вокруг.
«Эй, малец, да у нас тут нефтяной фонтан!» 
Он смущенно взглянул на нее, стыдясь того, как он мгновенно кончил. Но она лишь улыбалась ему своими спокойными темными глазами, которые, казалось, знали все, глазами очень молоденькой девушки с викторианского полотна. Девушки, знавшей, быть может, слишком многое о своем отце.
— Извини, — пробормотал он.
— Почему? За что? — Ее глаза не отрывались от его лица.
— Тебе не очень-то много досталось.
— Напротив, я испытала огромное удовольствие.
Но он сомневался, что она действительно так считает. Прежде чем он успел обдумать это, она продолжала:
— Ты так молод. Мы можем делать это столько раз, сколько ты захочешь.
Он молча уставился на нее, не в силах вымолвить ни слова.
— Но ты должен знать одну вещь. — Она легонько коснулась его ладонью. — Ты говорил мне, что ты — девственник? Так вот, я — тоже.
— Ты… — Наверное, изумление, написанное на его лице, было комичным, поскольку она откинула голову назад и расхохоталась.
— Невинности нет места в философии твоей, Горацио?
— Нет… да… но…
— Я — девственница. И таковой останусь. Потому что кое-кому другому назначено… лишить меня невинности.
— Кому?
— Ты знаешь кому.
Он уставился на нее, вдруг весь похолодев. Она спокойно встретила его взгляд.
— Ему? 
Полуотвернувшись от него, она кивнула.
— Но я могу показать тебе разные штучки, — сказала она, по-прежнему не глядя на него. — Мы можем делать разные штучки. Такие вещи, о которых ты никогда даже и не… Нет, это я беру назад. Возможно, ты мечтал  о них, но никогда не надеялся, что тебе доведется их испытать. Мы можем играть. Можем упиваться этим. Можем купаться в этом. Можем… — Она запнулась, а потом посмотрела на него таким лукавым и чувственным взглядом, что он почувствовал, как снова возбуждается. — Мы можем делать все — все,  — кроме одной крошечной вещи. А эта одна вещь на самом деле ведь не так уж важна, правда?
В мозгу у него бешено завертелись картинки. Шелковые шарфы… сапоги… кожа… резина. О Господи Иисусе. «Фантазии школьника». Самые разнузданные сексуальные игрища. Но ведь все это были лишь мечты, верно? Фантазии, порожденные воображением, плоды темных грез. Он жаждал всего этого, жаждал ее,  но еще жаждал и большего.
Весь вопрос был в том, какую цену придется платить.
— Ты можешь говорить мне все, — сказала она. — Я буду твоей матерью или твоей сестрой, твоей шлюхой или твоей рабыней. Тебе стоит лишь сказать мне, чего ты хочешь, Гарольд.
Каким эхом отдалось это в его мозгу! Как это возбуждало его!
Он открыл рот, и голос, вырвавшийся оттуда, был таким же неблагозвучным, как звяканье треснутого колокольчика.
— Но не задаром. Верно? За плату. Потому что ничего не дастся задаром. Даже теперь, когда все валяется вокруг и ждет, что его подберут.
— Я хочу того, чего хочешь ты, — сказала она. — Я знаю, что у тебя на сердце.
— Этого не знает никто.
— То, что у тебя на сердце, записано в твоем дневнике. Я могла бы прочесть это там — я знаю, где он, — но мне это не нужно.
Он замер и уставился на нее в диком смущении.
— Он лежал раньше под тем расшатанным камнем, — сказала она, указывая на камин, — но ты перепрятал его. Теперь он за обшивкой на чердаке.
— Откуда ты узнала про это? Откуда ты знаешь? 
— Я знаю, потому что он сказал мне. Он… можно сказать, что он написал мне письмо. И, что гораздо важнее, он рассказал мне о тебе,  Гарольд. О том, как ковбой отнял у тебя женщину, а потом не допустил тебя в комитет Свободной Зоны. Он хочет,  — чтобы мы были вместе, Гарольд. И он щедр. С этого момента и до тех пор, пока мы не уйдем отсюда, для тебя и меня на ступают каникулы.
Она коснулась его рукой и улыбнулась.
— С этого момента и до тех пор у нас время игр. Ты понимаешь?
— Я…
— Нет, — ответила она за него. — Ты не понимаешь. Пока еще нет. Но ты поймешь, Гарольд. Ты поймешь.
Вдруг ему в голову пришла безумная мысль сказать ей, чтобы она называла его Соколом.
— А потом, Надин? Что он хочет потом?
— То, чего хочешь ты. И чего хочу я. То, что ты чуть не сделал с Редманом в первую ночь ваших поисков старухи, но… в гораздо большем масштабе. И когда это будет сделано, Гарольд, мы сможем пойти к нему. Мы сможем быть с ним. Сможем остаться с ним. — Она полузакрыла глаза в каком-то тайном восторге. Парадоксально, но тот факт, что она любит другого, однако согласна отдаться ему, причем отдаться с наслаждением, вновь вызвал у него горячее и яростное желание.
— Что, если я скажу «нет»? — произнес он бледными, холодными губами.
Она пожала плечами, и от этого движения грудь ее красиво колыхнулась.
— Жизнь пойдет своим чередом, так ведь, Гарольд? Я постаралась найти другой способ сделать то, что должна сделать. Ты рано или поздно найдешь девчонку, которая сделает эту… эту единственную маленькую вещицу для тебя. Но эта маленькая вещица через некоторое время становится скучной. Очень скучной.
— Откуда тебе знать? — спросил он, криво усмехаясь.
— Я знаю, потому что секс — это уменьшенная копия жизни, а жизнь скучна — это время, проведенное в разных залах ожидания. У тебя могут быть свои маленькие победы здесь, Гарольд, но что в итоге? В целом эта жизнь будет унылой и тоскливой, и ты никогда не перестанешь вспоминать меня без блузки и всегда будешь думать о том, как бы я выглядела вообще без всего. Ты будешь представлять, каково было бы выслушивать от меня непристойности… или позволять мне обмазывать медом все твое… тело… а потом слизывать мед языком… Ты будешь представлять…
— Перестань, — попросил он, весь дрожа.
Но она не послушалась.
— Наверное, еще ты будешь представлять, каково это — быть на его  половине мира, — сказала она. — И это, пожалуй, чаще и сильнее всего остального.
— Я…
— Решай, Гарольд. Надеть мне блузку или снять с себя и все остальное?
Как долго он думал? Он не знал. Позже он даже не был уверен, что вообще колебался хоть сколько-то. Но когда заговорил, от сказанных слов он почувствовал во рту привкус смерти:
— В спальню. Пойдем в спальню.
Она улыбнулась ему торжествующей улыбкой, исполненной такого чувственного обещания, что он вздрогнул, а все его естество рванулось к ней.
Она взяла его за руку.
И Гарольд Лодер отдался на волю судьбы.

Глава 55

Из дома Судьи открывался вид на кладбище.
После ужина они с Ларри сидели на веранде, покуривая сигары «Рой-Тан» и наблюдая за тем, как закат окутывает горы бледно-оранжевой пеленой.
— Когда я был мальчишкой, — сказал Судья, — мы жили неподалеку от самого красивого кладбища в Иллинойсе. Оно называлось «Холм Надежды». Каждый вечер после ужина мой отец, которому тогда было немного за шестьдесят, отправлялся на прогулку. Порой он брал с собой и меня. И если нам случалось проходить мимо этого прекрасно ухоженного некрополя, он говорил: «Как ты думаешь, Тедди? Есть какая-то надежда?» А я отвечал: «Есть целый Холм Надежды», — и каждый раз он заливался смехом, словно слышал это впервые. Иногда, мне кажется, мы проходили мимо этого хранилища костей лишь затем, чтобы он мог разыграть со мной эту шутку. Он был остроумным человеком, но, похоже, это была лучшая шутка из всех, какие он знал.
Судья затянулся сигарой, опустив подбородок, отчего плечи у него высоко поднялись.
— Он умер в 1937-м, когда я был еще подростком, — произнес он. — С тех пор мне его очень недостает. Мальчику нужен отец, только если это хороший отец, а хорошего отца никем не заменишь. Нет надежды, кроме Холма Надежды. Как он наслаждался этим! Ему было семьдесят восемь, когда он умер. И умер он как король, Ларри. Сидя на своем троне в самой маленькой комнате в нашем доме, с газетой на коленях.
Не зная, как реагировать на этот довольно странный приступ ностальгии, Ларри ничего не сказал.
Судья вздохнул.
— Скоро здесь останется довольно мало работы, — сказал он. — Это если вам удастся наладить энергоснабжение. А если нет, люди станут нервничать и начнут уходить на юг, прежде чем наступит плохая погода.
— Ральф и Брэд говорят, что удастся. Я верю им.
— Тогда будем надеяться, что твоя вера основана не на пустой месте, ладно? Быть может, это и хорошо, что старуха исчезла. Видно, она понимала, что так будет лучше. Может быть, люди должны самостоятельно решать, что означают огни в небе и есть ли у какого-то дерева человеческое лицо или это лишь игра света и тени. Ты понимаешь меня, Ларри?
— Нет, сэр, — искренно ответил Ларри. — Не уверен.
— Я все думаю, нужно ли нам возрождать все эти скучные истории с богами, спасителями и тому подобным еще до того, как мы снова создадим смывной унитаз. Вот о чем я толкую. Я сомневалось, подходящее ли сейчас время для богов.
— Вы полагаете, она мертва?
— Ее нет уже шесть дней. Поисковый комитет не обнаружил ни следа. Да, полагаю, она мертва, но даже сейчас я еще не совсем уверен. Она была поразительной женщиной, полностью выходящей за рамки рационального. Возможно, одна из причин, почему я почти рад ее исчезновению, состоит в том, что я сам такой же рациональный бирюк. Я люблю изо дня в день проделывать обычные рутинные дела, люблю поливать свой сад — ты видел, как я вы  ходил свои бегонии? И я очень горжусь тем, что читаю, делаю наброски для моей собственной книги об этой эпидемии. Мне нравится делать все эти вещи, а перед сном принять стаканчик вина и заснуть, ни о чем не тревожась. Да. Никому из нас не хочется видеть знаки и знамения, как бы мы ни любили наши истории про привидения и фильмы ужасов. Никто из нас в действительности не хочет  увидеть звезду на востоке или столб огня посреди ночи. Мы жаждем спокойствия, рациональности и рутины. Если мы обречены видеть Бога в лице старой негритянки, это заставит нас помнить, что на каждого Бога есть свой дьявол, а наш дьявол может находиться намного ближе, чем нам хотелось бы думать.
— Поэтому я здесь, — неловко выговорил Ларри. Лучше бы Судья не упоминал сейчас о своем саде, книгах, набросках и стаканчике вина перед сном. На встрече друзей он придумал отличную идею и ничтоже сумняшеся предложил ее. Теперь он раздумывал, как ему продолжить начатое и не казаться при этом жестоким и беспринципным дебилом.
— Я знаю, почему ты здесь. Я согласен.
Ларри вздрогнул так, что стул под ним заскрипел.
— Кто вам сказал? Это должно держаться в секрете, Судья. Если кто-то из комитета проболтался, плохи паши дела.
Судья оборвал его, подняв вверх морщинистую руку. Его глаза на изъеденном временем лице вспыхнули.
— Тише, мой мальчик… тише. Никто из вашего комитета не проболтался, во всяком случае, мне об этом ничего не известно, а я держу ухо востро. Нет-нет, я сам нашептал себе эту тайну. Почему ты пришел сюда сегодня? У тебя все написано на лице, Ларри. Надеюсь, ты не прикидываешься. Когда я распинался тут про свои простенькие удовольствия, то заметил, как ты прямо спал с лица… оно у тебя вытянулось, и на нем появилось довольно забавное ошарашенное выражение…
— Разве это смешно? И как я могу радоваться тому, что вас… вас…
— Посылают на запад, — тихо произнес Судья. — На разведку. Разве не так?
— Именно так.
— Я гадал, сколько понадобится времени, чтобы родилась эта идея. Конечно, это чрезвычайно важно и необходимо, если Свободная Зона не желает упустить ни единого шанса выжить. Мы понятия не имеем, что он там затевает. С тем же успехом он мог бы торчать на обратной стороне луны.
— Если он действительно там.
— О-о, он там. В том или ином виде. Можешь не сомневаться. — Он вытащил из кармана щипчики и принялся обрабатывать ногти; негромкие щелчки сопровождали теперь его речь. — Скажи, комитет обсуждал, что может случиться, если там нам понравится больше? Если мы решим остаться?
Ларри ошеломила сама мысль об этом. Он сказал Судье, что, насколько ему известно, такое никому не приходило в голову.
— Я полагаю, он уже наладил электричество, — с напускной небрежностью произнес Судья. — А это, знаешь ли, привлекает. И этот парень, Импенинг, явно почуял это.
— Легко отделались от поганого хлама, — мрачно пробормотал Ларри, и Судья долго и от души смеялся.
Отсмеявшись, он сказал:
— Я отправлюсь завтра. Пожалуй, поеду на «лендровере». На север, к Вайомингу, а потом на запад. Хвала Господу, я  еще прилично могу водить машину! Поеду прямо через Айдахо к Северной Калифорнии. Дорога туда может занять недели две, а обратно — еще больше. Когда буду возвращаться, уже, возможно, выпадет снег.
— Да, мы обсуждали такую вероятность.
— К тому же я стар. А старики подвержены сердечным приступам и припадкам кретинизма. Я полагаю, вы пошлете еще кого-то?
— Ну…
— Ну да, тебе нельзя говорить об этом. Я снимаю вопрос.
— Послушайте, вы можете отказаться, — выпалил Ларри. — Никто не заставляет вас под дулом ре…
— Ты что, пытаешься снять с себя ответственность за меня? — резко спросил Судья.
— Может быть. Может быть, и так. Может, я считаю, что шансов вернуться у вас один из десяти, а вернуться с информацией, на которую мы реально сможем полагаться при принятии дальнейших решений, — один из двадцати. Может, я просто пытаюсь в мягкой форме признаться, что вдруг ошибся в своем выборе. Может, вы слишком стары.
— Я уже слишком стар для приключений, — сказал Судья убирая щипчики, — но надеюсь, еще не настолько, чтобы не сделать то, что считаю правильным. Где-то сейчас находится старуха, обрекшая себя, быть может, на тяжелую смерть, потому что чувствовала, что это правильно. Не сомневаюсь, ею двигала религиозная мания. Но каждый, кто изо всех сил старается поступать правильно, всегда кажется сумасшедшим. Я пойду. Мне будет холодно. Желудок у меня будет барахлить. Я буду страдать от одиночества. Буду скучать по своим бегониям. Но… — Он поднял взгляд на Ларри, и глаза его засветились в темноте. — Я буду при своих мозгах.
— Надеюсь, — сказал Ларри и почувствовал, как в уголках его глаз набухают слезы.
— Как Люси? — спросил Судья, явно закрывая тему своего скорого отъезда.
— Хорошо, — ответил Ларри. — У нас обоих все хорошо.
— Никаких проблем?
— Никаких, — сказал он и подумал о Надин. Что-то в том отчаянии, в каком он видел ее при последней встрече, все еще глубоко угнетало его. «Ты мой последний шанс»,  — сказала она тогда. Странные слова, почти самоубийственные. А что ей могло помочь? Психиатрия? Просто смешно, если лучшее, что у них было в качестве практикующего врача, это ветеринар. Даже молитвенной терапией теперь было заниматься некому.
— Это хорошо, что ты с Люси, — сказал Судья. — Но я подозреваю, ты тревожишься о другой.
— Да, тревожусь. — То, что последовало за этим, было жутко трудно произнести, но оттого, что он выговорился, доверился другому человеку, ему стало гораздо лучше. — По-моему, она, возможно, подумывала о… ну, о самоубийстве. Причина не только во мне, — торопливо добавил он, — не подумайте, будто я считаю, что какая-то девушка покончит с собой лишь из-за того, что не может обладать таким роскошным сексуальным парнем, как старина Ларри Андервуд. Дело в том, что тот мальчик, о котором она заботилась, выбрался из своей скорлупы, и думаю, ей сейчас одиноко, когда от нее уже никто не зависит.
— Если ее депрессия перерастет в хроническую и станет углубляться от цикла к циклу, она и впрямь может покончить с собой, — произнес Судья с холодным безразличием.
Ларри пораженно уставился на него.
— Но ты ведь не можешь раздвоиться, — сказал Судья. — Верно?
— Тогда с этим и живи, — вдохновенно изрек Судья. — Ради Бога, Ларри, повзрослей. Обрети чуть-чуть уверенности в себе. Ей-богу, когда ее слишком много, это поганая штука, но в небольшой дозе, чтобы смягчить твои угрызения совести, она совершенно необходима! Для души это то же самое, что солнцезащитный крем для кожи в летний зной. Ты можешь управлять лишь своей душой, да и то время от времени какому-нибудь умнику-психологу надо проверять твою способность справляться с этим. Повзрослей! Твоя Люси — отличная женщина. Тащить на себе ответственность не только за ее и твою собственную души — значит взваливать на себя слишком много, а взваливать на себя слишком много — один из самых распространенных способов навлечь беду.
— Мне нравится разговаривать с вами, — сказал Ларри и тут же испугался и одновременно подивился той бесхитростной откровенности, с которой прозвучала его фраза.
— Наверное, потому, что я говорю тебе именно то, что ты хочешь услышать, — спокойно заметил Судья, а потом добавил: — Знаешь, есть очень много способов покончить с собой.
И прошло не так уж много времени, прежде чем Ларри представился случай припомнить это замечание при весьма горьких обстоятельствах.

На следующее утро в четверть девятого грузовик Гарольда выезжал с автовокзала Грейхаунд, направляясь опять в район Тейбл-Меса. Гарольд, Уайзак и еще двое сидели в кузове. Норман Келлогг с напарником — в кабине. Они подъехали к пересечению Арапахо и Бродвея, когда навстречу им выехал новехонький «лендровер».
Уайзак помахал рукой и крикнул:
— Куда это вы собрались, Судья?
Судья, выглядевший довольно комично в шерстяной рубахе и жилетке, высунулся из кабины.
— Думаю съездить на денек в Денвер, — дружелюбно ответил он.
— А вы доползете на этой штуковине? — спросил Уайзак.
— Думаю, да, если не стану выезжать на главные дороги.
— Ладно, если случаем проедете мимо книжных магазинчиков, ну знаете, из тех, что отмечены знаком «X», может, набьете багажник их товаром?
Соленая шутка была встречена общим хохотом, смеялись все, включая Судью. Не смеялся только Гарольд. В это утро он выглядел таким бледным и изможденным, словно был болен. Он, по сути, почти не спал. Надин на деле оказалась не хуже, чем на словах; не одна его потаенная мечта стала этой ночью явью. Мечты, прямо скажем, весьма специфические. Он уже с нетерпением ждал следующей ночи, соленая шутка Уайзака про порнографию смогла вызвать у него лишь бледную тень улыбки теперь, когда он набрался небольшого собственного опыта. Когда он уходил, Надин спала. Прежде чем они вырубились где-то около двух, она заявила, что хочет почитать его дневник. Он сказал, пожалуйста, если ей так хочется. Наверное, он целиком находился в ее власти, но был слишком сбит с толку, чтобы как следует сознавать это. А потом, это же было лучшим, что он написал за всю свою жизнь, и решающим фактором стало его желание… нет, его потребность.  Он нуждался в том, чтобы кто-то еще прочел и оценил его мастерство.
Келлогг склонился из кабины грузовика к Судье.
— Будьте осторожны, папаша, лады? Разный народ сейчас разгуливает по дорогам.
— Действительно разный, — со странной улыбкой сказал Судья. — И я, конечно, буду осторожен. Удачи вам на сегодня, джентльмены. И вам тоже, мистер Уайзак.
Это вызвало еще один взрыв смеха, и они разъехались по своим делам.

Судья направился не в Денвер. Добравшись до шоссе 36, он пересек его и покатил по шоссе 7. Утреннее солнце светило ярко, но еще не пекло, и на этом второстепенном шоссе скопилось не так уж много застывшего транспорта, чтобы нельзя было проехать. В городке Брайтоне дело обстояло хуже; один раз ему пришлось съехать с шоссе и покатить по футбольному полю местной средней школы, чтобы миновать громадный затор. Он продолжал держать курс на восток, пока не добрался до I–25. Поверни он тут направо, и дорога привела бы его в Денвер. Вместо этого он свернул налево — на север — и покатил вниз по пологому склону. Проехав полпути по склону, он поставил рычаг переключения скоростей на нейтралку и опять глянул налево, на запад, где безмятежно вздымались в голубое небо Скалистые горы, а у их подножия лежал Боулдер.
Он сказал Ларри, что уже слишком стар для приключений, но, спаси его Господь, это было неправдой. Уже лет двадцать, как его сердце не билось столь быстро, воздух не казался столь сладким, а краски вокруг такими яркими. Он проедет по I–25 до Шайенна, а потом двинется на запад навстречу тому, что ожидает его за горами, чем бы это ни оказалось. При одной мысли об этом по коже, хотя она и высохла от времени, поползли легкие мурашки. На запад по I–80 в Солт-Лейк-Сити, а потом через Неваду к Рино. Затем он снова свернет к северу, но вряд ли это имеет значение. Потому что где-то между Солт-Лейк-Сити и Рино, а может быть, и раньше, его остановят, подвергнут расспросам и скорее всего отправят в какое-нибудь другое место, чтобы еще разок допросить. И в том ли месте или где-то еще ему может быть выдано приглашение.
Можно даже допустить мысль о том, что он сумеет встретиться с самим темным человеком.
— Поехали, старина, — тихонько пробормотал он.
Он включил передачу и подъехал к перекрестку. Три односторонние дорожные линии, все практически свободные, уходили на север. Заторы и множество аварий позади, в Денвере, как он полагал, существенно уменьшили поток машин здесь. Дорога была здорово забита по другую сторону осевой линии: бедные дурачки, рвущиеся на юг, слепо надеялись, что там будет лучше, — но в северном направлении можно ехать беспрепятственно. Во всяком случае, какое-то время.
Судья Фаррис двинулся вперед, довольный тем, что выходит на старт. Он плохо спал минувшей ночью. Сегодня он будет спать лучше — под сенью звезд, завернув как следует свое старое тело в два спальника. Он прикинул, увидит ли он когда-нибудь еще Боулдер, и подумал, что шансов, пожалуй, маловато. И все-таки он пребывал в крайнем возбуждении.
Это был один из самых прекрасных дней в его жизни.

Около двенадцати часов дня Ник, Ральф и Стю поехали на велосипедах в Северный Боулдер, к маленькому оштукатуренному домику, где жил Том Каллен. Домик Тома уже превратился в достопримечательность среди «старожилов» Боулдера. Стэн Ноготни говорил, что тут как будто католики, баптисты и адвентисты седьмого дня объединились с демократами и республиканцами, чтобы построить религиозно-политический Диснейленд.
Лужайка перед домом представляла собой дикое нагромождение статуй. Там было около дюжины Дев Марий, некоторые явно в процессе кормежки стаек розовых пластиковых фламинго. Самый большой фламинго был выше Тома и держался на одной ноге благодаря четырехфутовому шипу. Еще там находился гигантский колодец для загадывания желаний, с большим пластиковым светящимся-во-тьме Иисусом, стоявшим в разрисованном черпаке, простирая руки… явно, чтобы благословить фламинго. Возле колодца разместилась большая гипсовая корова, очевидно, пьющая воду из птичьей купальни.
Передняя стеклянная дверь распахнулась, и Том, голый по пояс, вышел встретить их. Издали, подумал Ник, Тома, с его яркими голубыми глазами и этой огромной светло-рыжей бородой, можно принять за необычайно сильного физически писателя или художника. Когда он подойдет поближе, это впечатление сменится другим, он уже будет выглядеть не таким интеллектуалом… может быть, он покажется представителем контркультуры, заменяющим оригинальность кичем. А когда он подойдет совсем близко, улыбаясь и болтая со скоростью пулемета, то уже точно понимаешь, что у Тома Каллена не все дома.
Ник знал, одна из причин его глубокого сочувствия Тому заключалась в том, что его самого раньше считали умственно отсталым; сначала оттого, что его дефект не давал ему научиться читать и писать, а позже потому, что окружающие изначально считали каждого глухонемого умственно неполноценным. Ему довелось «услышать» все соответствующие присказки. В голове шариков не хватает… Дырявый чердак… Крыша поехала… Дурья башка… У этого малого с винтиками не все в порядке… Он помнил ту ночь, когда он зашел выпить пару порций пива в бар, в пригороде Шойо, ту ночь, когда на него напал Рей Буд со своими дружками. Бармен стоял в дальнем конце стойки, доверительно наклонясь к какому-то клиенту. Он прикрывал рот ладонью, так что Ник мог разобрать лишь отрывки фраз. Но больше ему и не понадобилось. «Глухонемой… наверное, дефективный… почти все они такие…» 
Но среди всех мерзких словечек, обозначающих умственную отсталость, было одно выражение, которое действительно подходило  к Тому Каллену. Ник сам часто называл его так в мертвой тишине своей внутренней речи, и всегда — с огромным сочувствием. Фраза звучала: «У парня в колоде не хватает карт».  Вот что было с Томом. К этому все и сводилось. И вся горечь заключалась в том, что в случае с Томом не хватало всего-то нескольких карт, причем совсем не крупных: двойки бубен, тройки треф — что-то вроде этого. Но без этих карт невозможно сыграть как следует ни в какую игру. Даже простенький пасьянс без этих карт в колоде никогда не сойдется.
— Никки! — заорал Том. — Как я рад тебя видеть! В натуре! Том Каллен так рад! — Он обхватил Ника за шею и стиснул его в объятиях. Ник почувствовал, как пораненный глаз слезится под черной повязкой, которую он все еще носил в такие яркие солнечные дни, как сегодняшний. — И Ральфа тоже рад! И вот этого. Ты… Дай-ка сообразить…
— Меня зовут… — начал было Стю, но резким движением левой руки Ник заставил его умолкнуть. Он уже пробовал учить Тома запоминанию по ассоциациям, и, кажется, это получалось.
Если можешь сопоставить что-нибудь хорошо знакомое с именем, которое хочешь вспомнить, оно нередко тут же всплывает в памяти. Руди и этому обучил его много-много лет назад.
Он вытащил из кармана блокнот и что-то нацарапал на нем, а потом передал его Ральфу, чтобы тот прочел вслух.
Слегка нахмурившись, Ральф прочитал:
— «Какое ты любишь блюдо, приготовленное из мяса, овощей и подливки?»
Том застыл. С лица исчезло всякое выражение. Рот приоткрылся, и Том стал похож на гротескное изображение идиота.
Стю неловко поежился и сказал:
— Ник, ты не думаешь, что нам бы надо…
Прижав палец к губам, Ник заставил его умолкнуть, и в то же мгновение Том снова ожил.
— Стю! — воскликнул он, подпрыгивая и радостно смеясь. — Ты — Стю! — Он взглянул на Ника, ища подтверждения, и Ник показал пальцами V-образный знак победы.
— НУ И ДЕЛА, в натуре, Стю, Том Каллен это знает, это же все  знают!
Ник указал на дверь домика Тома.
— Хочешь зайти? Ну да, в натуре! Мы все сейчас зайдем. Том как раз украшал свой дом.
Ральф и Стю обменялись восхищенными взглядами, поднимаясь вслед за Ником и Томом по ступенькам крыльца. Том вечно украшал. Он не обставлял дом, поскольку, когда въехал в него, дом, конечно же, был с мебелью. Зайти в него было все равно что войти в безумно захламленный мир Матушки Гусыни.
Огромная позолоченная птичья клетка с чучелом зеленого попугая, аккуратно прикрученного проволокой к жердочке, висела прямо над входной дверью, и Нику пришлось нагнуться, чтобы пройти. Дело в том, подумал он, что в украшениях Тома была своя логика — в противном случае дом превратился бы во что-то не более удивительное, чем сарай, где проводится дешевая распродажа. Здесь же присутствовало нечто большее, нечто такое, что обычный рассудок, казалось, не мог постичь. Над камином в гостиной в виде большого квадрата висели рекламы кредитных карточек — симметрично расположенные и аккуратно прикрепленные. ВАША ВИЗОВАЯ КАРТА У НАС ДЕЙСТВИТЕЛЬНА. ТОЛЬКО СКАЖИТЕ: «МАСТЕРКАРД». МЫ ОТДАЕМ ДОЛЖНОЕ «АМЕРИКЭН ЭКСПРЕСС», «ДИНЕРЗ-КЛУБ». Возникал вопрос: откуда Том знал, что все эти надписи из одной области? Он не умел читать, но каким-то образом все же ухватил суть.
На кофейном столике лежал большой пенопластовый пожарный кран. На подоконнике, там, где на нее могло падать солнце и отбрасывать прохладные голубые блики на стены, стояла сирена от полицейского автомобиля.
Том провел их по всему дому. Детская комната внизу была набита чучелами птиц и животных, которые Том отыскал в магазине таксидермиста; он прикрепил птиц к почти невидимой струне, и они, казалось, парили в воздухе — совы, соколы и даже лысый орел с побитыми молью перьями и единственным глазом из желтого стекла. В одном углу на задних лапах стоял сурок, в другом — суслик, в третьем — скунс, а в четвертом — ласка. В центре комнаты был койот, и каким-то образом возникало ощущение, что на нем сфокусировано внимание всех остальных маленьких зверьков.
Перила лестницы, ведущей наверх, были обмотаны белыми и красными полосками оберточной бумаги и походили на пограничный столб. Верхний холл был увешан моделями боевых самолетов, прикрепленных опять-таки к натянутой струне, — «фоккеры», «спэды», «стукасы», «спитфайеры», «зеро», «мессершмитты». Пол в ванной комнате был выкрашен в ярко-голубой цвет, и на нем расположилась обширная коллекция игрушечных корабликов, плавающих по эмалевому морю вокруг четырех фарфоровых островков и одного фарфорового континента — ножек ванны и основания унитаза.
Наконец они вернулись вниз и уселись под рекламами кредитных карточек, лицом к дешевой картинке с изображением Джона и Роберта Кеннеди на фоне золотистых облаков. Надпись внизу гласила: БРАТЬЯ ВМЕСТЕ В РАЮ.
— Вам нравятся украшения Тома? Как по-вашему? Красиво?
— Очень красиво, — сказал Стю. — Скажи мне, те птицы, внизу… они не действуют тебе на нервы?
— Нет, в натуре! — с удивлением сказал Том. — Они же набиты опилками!
Ник протянул Ральфу записку.
— Том, Ник хочет знать, ты не будешь против, если мы снова загипнотизируем тебя? Как в тот раз, когда Стэн это делал. Сегодня это важно. Не просто игра. Ник говорит, что после он объяснит почему.
— Валяйте, — сказал Том. — «Тебеее… ооочень… хооочется спать».  Верно?
— Да, — кивнул Ральф. — Вот так.
— Ты хочешь, чтобы я снова смотрел на часы? Мне все равно. Ну, знаешь, когда их качают туда-сюда? «Ооочень хочется… спааать…» —  Том нерешительно поглядел на них. — Только вот мне спать не очень хочется. Нет, в натуре. Прошлой ночью я рано лег спать. Том Каллен всегда рано ложится спать, потому что телика-то ведь нет.
Стю негромко произнес:
— Том, ты хотел бы увидеть слона?
Глаза Тома немедленно закрылись. Голова отрешенно свесилась вперед. Дыхание стало ровным и замедленным. Стю наблюдал за этим с огромным удивлением. Ник дал ему эту ключевую фразу, но Стю так до конца и не поверил, что она сработает. И уж он никак не ожидал, что это произойдет так быстро.
— Прямо как засунуть голову цыпленка ему под крылышко, — восхитился Ральф.
Ник протянул Стю приготовленный для этого действия сценарий. Стю посмотрел на Ника долгим взглядом. Ник не отвел глаза и мрачно кивнул, чтобы Стю начинал.
— Том, ты слышишь меня? — спросил Стю.
— Да, я тебя слышу, — сказал Том, и тембр его голоса заставил Стю пристально посмотреть на него.
Голос отличался от обычного голоса Тома, но чем — Стю не мог точно определить. Это напомнило ему об одном случае, который произошел, когда ему было восемнадцать и он оканчивал среднюю школу. Перед церемонией вручения аттестатов они сидели в раздевалке для мальчиков — все ребята, с которыми он ходил в школу с… ну, с самого первого дня учебы в школе; с четырьмя из них точно и почти столько же — со многими другими. И в какой-то момент он заметил, насколько их лица изменились с тех прежних, самых первых дней и до теперешнего мгновения его внезапного прозрения, когда он стоял на кафельном полу мальчишеской раздевалки с черным плащом в руках. Это открытие перемены заставило его содрогнуться тогда, и оно же вызвало у него дрожь теперь. Лица, на которые он смотрел тогда, больше не были лицами детей, но… они и не стали еще лицами мужчин. То были лица переходной полосы, лица, находящиеся словно между двумя точно определенными состояниями бытия. Этот голос, выходящий из затененной стороны подсознания Тома Каллена, напоминал те лица, только он был намного печальнее. Стю показалось, что голос этот принадлежит человеку, навеки отверженному.
Но все ждали, когда он продолжит, и он должен был продолжать.
— Том, я — Стю Редман.
— Да. Стю Редман.
— Здесь Ник.
— Да. Ник здесь.
— Ральф Брентнер тоже здесь.
— Да. Ральф тоже.
— Мы твои друзья.
— Я знаю.
— Мы хотим, чтобы ты кое-что сделал, Том. Для Зоны. Это опасно.
— Опасно…
Тревога пробежала по лицу Тома, как тень от облака медленно пробегает по кукурузному полю в середине лета.
— Мне надо будет бояться? Мне придется… — Вздохнув, он запнулся.
Стю обеспокоенно взглянул на Ника.
Ник губами изобразил: «Да». 
— Это он, — произнес Том и пугающе тяжко вздохнул. Этот вздох был похож на звук, какой издает резкий ноябрьский ветер в голой дубовой роще. Стю снова ощутил внутреннюю дрожь. Ральф побледнел.
— Кто, Том? — мягко спросил Стю.
— Флагг. Его зовут Рэнди Флагг. Темный человек. Вы хотите, чтобы я… — И снова этот болезненный вздох, только еще горше и тяжелее.
— Откуда ты его знаешь, Том?
Этого вопроса в сценарии не было.
— Сны… Я видел его лицо в снах.
«Я видел его лицо в снах».  Но никто из них никогда не видел его лица. Оно всегда было спрятано.
— Ты видел его?
— Да…
— Как он выглядит, Том?
Том долго молчал. Стю решил, что он уже не ответит, и собрался было вернуться к сценарию, когда Том произнес:
— Он похож на любого случайного прохожего на улице. Но стоит ему ухмыльнуться, как птицы падают замертво с телеграфных проводов. Стоит ему по-особому взглянуть на тебя, как у тебя начинает болеть простата и моча обжигает. Трава желтеет и вянет там, куда он плюнет. Он всегда снаружи, вне дома. Он вне времени. Он сам не знает себя. У него имя тысячи демонов. Однажды Иисус загнал его в стадо свиней. Имя ему — легион. Он боится нас. Мы — внутри. Он знаком с магией. Он может призвать волков и обернуться в ворона. Он — царь пустоты. Но он боится нас. Он боится… того… того, что внутри.
Том замолк.
В мертвой тишине все трое, бледные как полотно, уставились друг на друга. Ральф стащил с головы шляпу и судорожно мял ее в руках. Ник прикрыл ладонью глаза. У Стю пересохло в горле.
«Имя ему — легион. Он — царь пустоты». 
— Ты можешь сказать что-нибудь еще о нем? — тихим голосом спросил Стю.
— Только то, что я тоже боюсь его. Но я сделаю все, что вы хотите. Только… Том так боится. — И снова этот жуткий вздох.
— Том, — неожиданно сказал Ральф, — ты не знаешь, Матушка Абагейл… она еще жива? — На лице Ральфа было написано отчаяние человека, поставившего все, что у него есть, на одну карту.
— Она жива. — Ральф откинулся на спинку стула с шумным вздохом. — Но она все еще не нашла верный путь к Богу, — добавил Том.
— Не нашла верный путь к Богу? Почему, Томми?
— Она в пустыне. Господь призвал ее в пустыню, ей не страшен ужас, возникающий при луне, или страх, ползущий среди ночи… ее не укусит ни змея, ни пчела, но… она еще не нашла верный путь к Богу. Не рука Моисея извлекла воду из камня. Не рука Абагейл обратила в бегство голодных ласок без поживы. Ее нужно пожалеть. Она прозреет, но прозреет слишком поздно. Будет смерть. Его  смерть. Она умрет не на той стороне реки. Она…
— Остановите его, — простонал Ральф. — Неужели вы не можете его остановить?
— Том, — позвал Стю.
— Да.
— Ты тот самый Том, которого повстречал Ник в Оклахоме? Ты тот самый Том, которого мы все знаем?
— Да, но я больше, чем тот Том.
— Я не понимаю.
Он слегка выпрямился, лицо его было спокойно.
— Я — Том Господа.
Стю так задрожал, что едва не выронил записи Ника.
— Ты говоришь, что сделаешь все, что мы хотим.
— Да.
— Но ты видишь… как ты думаешь, ты вернешься?
— Не мне это видеть и говорить об этом. Куда я пойду?
— На запад, Том.
Том застонал. От этого звука волосы на затылке Стю встали дыбом. «Во что мы его втравливаем?»  Быть может, он знает. Может быть, Стю и сам побывал там, тогда в Вермонте, в лабиринте коридоров, где от эха казалось, что его преследуют и догоняют чьи-то шаги.
— На запад, — произнес Том. — Да, на запад.
— Мы посылаем тебя, чтобы ты смотрел и запоминал, Том. Смотрел и запоминал. А потом вернулся назад.
— Вернулся и все рассказал.
— Ты можешь это сделать?
— Да. Если только они не поймают и не убьют меня.
Стю вздрогнул, они все вздрогнули.
— Ты пойдешь один, Том. Все время на запад. Ты можешь определить, где запад?
— Там, где садится солнце.
— Да. И если кто-то спросит тебя там, ты им скажешь: тебя выгнали из Свободной Зоны…
— Меня выгнали. Выгнали Тома. Вышвырнули на дорогу.
— …Потому что ты слабоумный.
— Тома выгнали, потому что Том слабоумный.
— …и потому что у тебя могла появиться женщина, и у этой женщины мог родиться ребенок-дебил.
— Ребенок-дебил, как Том.
Желудок Стю болезненно сжимался. Голова казалась железным шаром, получившим способность истекать потом. Он чувствовал себя так, словно мучился от страшного, изматывающего похмелья.
— Теперь повтори, что ты скажешь, если кто-то спросит тебя, почему ты оказался на западе.
— Они выгнали Тома. Потому что он слабоумный. Да, в натуре. Они боялись, что я могу поиметь женщину, как это делаете вы, лежа голыми в постели. И она может забеременеть идиотиками.
— Верно, Том. Это…
— Выгнали меня, — тихо и грустно произнес он. — Выгнали Тома из его чудесного домика прямо на дорогу.
Стю дрожащей рукой прикрыл глаза. Посмотрел на Ника. Образ Ника раздвоился, а потом утроился.
— Ник, — беспомощно выдавил Стю, — я не знаю, смогу ли я закончить…
Ник взглянул на Ральфа. Ральф, бледный как мел, лишь покачал головой.
— Кончайте, — неожиданно сказал Том. — Не оставляйте меня здесь, в темноте.
Стю силой заставил себя продолжать:
— Том, ты знаешь, как выглядит полная луна?
— Да… такая большая и круглая.
— Это не половинка луны и даже не четвертинка.
— Да, — сказал Том.
— Когда ты увидишь совсем полную луну, то вернешься обратно на восток. Назад, к нам. Обратно в свой дом, Том.
— Да, когда я увижу ее, я вернусь, — согласно кивнул Том. — Вернусь домой.
— И, возвращаясь, будешь идти ночью, а спать днем.
— Идти ночью и спать днем.
— Верно. И постараешься никому не показываться на глаза.
— Никому.
— Но кто-то все же может увидеть тебя, Том.
— Да, кто-то может.
— Том, если это будет один человек, ты убьешь его.
— Убью его, — нерешительно повторил Том.
— Если больше одного, ты убежишь.
— Убегу, — более решительно произнес Том.
— Но все-таки постарайся, чтобы тебя никто не увидел. Можешь повторить все снова?
— Да. Вернуться, когда будет полная луна. Не половинка и не четвертинка. Ночью идти, а днем спать. Чтобы меня никто не видел. Если увидит один человек, убить его. Если больше, чем один, убежать. Но постараться, чтобы никто не увидел.
— Очень хорошо. Я хочу, чтобы через несколько секунд ты проснулся, идет?
— Идет.
— Когда я скажу про слона, ты проснешься, идет?
— Идет.
Издав тяжкий, дрожащий: вздох, Стю откинулся на спинку стула и пробормотал:
— Ну, слава Богу, вот и все.
Ник глазами выразил согласие.
— Ник, ты знал, что может произойти такое?
Ник покачал головой.
— Откуда он мог узнать все это? — тихо спросил Стю.
Ник потянулся к своему блокноту, и Стю обрадовался, что может наконец избавиться от него. Странички, на которых был написан сценарий Ника, почти совсем размокли от пота. Ник написал что-то и протянул блокнот Ральфу. Ральф прочитал, медленно шевеля губами, а потом протянул листок Стю.
Некоторые люди во все времена считали, что безумие и слабоумие граничат с ясновидением. Я не думаю, что он сообщил нам что-то, из чего мы можем извлечь практическую пользу, но знаю, что он здорово напугал меня. Он сказал «магия». Как бороться с магией? 
— Это выше моего понимания, вот и все, — пробормотал Ральф. — То, что он говорил про Матушку Абагейл… Я даже думать об этом не хочу. Разбуди его, Стю, и давайте поскорее уберемся отсюда. — Ральф чуть не плакал.
Стю снова подался вперед.
— Том?
— Да.
— Ты хотел бы увидеть слона?
Глаза Тома моментально раскрылись, и он огляделся.
— Говорил я вам, это не сработает, — сказал он. — Нет, в натуре. Тому не хочется спать посреди дня.
Ник протянул Стю листок бумаги, тот заглянул в него и заговорил с Томом.
— Ник говорит, что у тебя отлично получилось.
— У меня получилось? И я, как раньше, стоял на голове?
В приступе горького стыда Ник подумал: «Нет, Том, на сей раз ты выполнил гораздо более сложный трюк».
— Нет, — сказал Стю. — Том, мы пришли спросить тебя, не сможешь ли ты нам помочь?
— Я? Помочь? Конечно! Я люблю помогать!
— Это опасно, Том. Мы хотим, чтобы ты пошел на запад, а потом вернулся обратно и рассказал нам обо всем, что там увидишь.
— Ладно, конечно, — без малейшего колебания ответил Том, но Стю показалось, что он заметил, как мгновенная тень пробежала по лицу Тома… и исчезла за бесхитростным взглядом его голубых глаз. — Когда?
Стю нежно коснулся ладонью шеи Тома и мысленно спросил себя, какого черта он тут делает. Как можно постичь все это, если только ты не Матушка Абагейл и у тебя нет прямой связи с небесами?
— Теперь уже скоро, — мягко сказал он. — Очень скоро.

Когда Стю вернулся домой, Фрэнни готовила ужин.
— Гарольд заходил, — сообщила она. — Я приглашала его остаться поужинать, но он извинился и сказал, что не может.
— Ага.
Она пристально взглянула на него.
— Стюарт Редман, какая муха тебя укусила?
— Наверное, муха по имени Том Каллен. — И он рассказал ей обо всем.
Они сели ужинать.
— Что все это значит? — спросила Фрэн. Лицо у нее было бледным, и она почти ничего не ела, а лишь перекладывала еду с одного края тарелки на другой.
— Черт меня побери, если я знаю, — сказал Стю. — Это что-то вроде… ясновидения, наверное. Не знаю, почему нельзя допустить, что у Тома Каллена под гипнозом появляются видения, хотя ведь всем нам на пути сюда снились вещие сны. Как еще их назовешь, если не ясновидением.
— Но сейчас кажется, они были так давно… мне по крайней мере.
— Ага, и мне тоже, — согласился Стю, ловя себя на том, что он тоже размазывает еду по тарелке.
— Послушай, Стю… Я знаю, мы договорились по возможности не болтать о комитетских делах вне комитета. Ты сказал, что мы лишь станем без конца пререкаться, и, наверное, ты был прав. После 25-го я не проронила ни слова по поводу твоего избрания начальником полиции, верно?
Он слабо улыбнулся.
— Да, Фрэнни… Не проронила.
— Но теперь я должна спросить тебя, по-прежнему ли ты считаешь, что это была хорошая идея — послать Тома Каллена на запад. После всего, что случилось сегодня днем.
— Я не знаю, — сказал Стю и отодвинул от себя тарелку. Большая часть еды на ней осталась нетронутой. Он встал из-за стола, прошел к шкафу в холле и отыскал там пачку сигарет. Он ограничил свое курево до трех-четырех сигарет в день; закурив, глубоко затянулся, вдохнул в легкие крепкий табачный дым и выдохнул его обратно. — Успокаивает то, что его легенда достаточно проста и достоверна. Мы выгнали его, потому что он полоумный. Никому не удастся сбить его с этого. И если с ним все будет в порядке и он вернется обратно, мы загипнотизируем его — ей-богу, не успеешь глазом моргнуть, как он входит в транс, — и он расскажет нам все, что он видел — и важное, и второстепенное. Вполне возможно, что из него получится лучший лазутчик, чем из любого из нас. Я в этом не сомневаюсь.
— Если  с ним все будет в порядке и он вернется.
— Да, если.  Мы дали ему инструкцию идти обратно на восток только по ночам, а днем прятаться. Если на пути повстречается несколько человек, бежать. Но если только один, убить его.
— Стю, вы этого не сделали! 
— Конечно, сделали! — со злостью выпалил он, круто повернувшись к ней. — Мы здесь не в бирюльки играем, Фрэнни! Ты должна понимать, что с ним случится… или с Судьей… или с Дайной… если их там поймают! Иначе почему ты приняла в штыки эту идею с самого начала?
— Ладно, — тихо сказала она. — Хорошо, Стю.
— Нет, это не  хорошо! — сказал он и вдавил только что зажженную сигарету в пепельницу так, что оттуда брызнул спои искр. Несколько искорок упало на тыльную сторону его ладони, и он быстрым и злобным жестом смахнул их. — Нехорошо посылать полоумного парня сражаться за нас, нехорошо двигать людьми как пешками на какой-то ё…й шахматной доске, и нехорошо давать приказания убивать, словно ты мафиозный босс. Но я не вижу другого выхода. Просто не вижу. Если мы не выясним, что он затевает, очень может быть, что в один прекрасный день будущей весной он превратит всю Свободную Зону в одно большое грибовидное облако.
— Ладно. Слышишь, ладно.
Он медленно сжал руку в кулак.
— Я накричал на тебя. Прости меня. Я не должен был этого делать.
— Все нормально. Это ведь не ты открыл ящик Пандоры.
— Похоже, мы все открываем его, — уныло сказал он и достал новую сигарету из пачки. — Как бы там ни было, когда я отдал ему… ну как это назвать? Словом, когда я сказал, что он должен убить любого встретившегося ему одиночку, он вроде бы нахмурился. Это тут же прошло. Я даже не знаю, заметили ли это Ник с Ральфом. Но я заметил. Он словно подумал: «Ладно, я понимаю, что вы имеете в виду, но я сам решу, что мне делать, когда придет время».
— Я где-то читала, что нельзя под гипнозом заставить человека сделать что-то, чего он не сделал бы наяву. Никто не переступит через свой собственный моральный кодекс лишь потому, что велели так сделать, когда они были в трансе.
Стю кивнул.
— Да, я думал об этом. Но что, если этот малый, Флагг, расставил посты по всей своей восточной границе? Будь я на его месте, я бы так и сделал. Если Том нарвется на такой пост по пути на запад, у него будет легенда для прикрытия. Но если он наскочит на них на обратном пути, тогда или он убьет, или его убьют. И если Том не станет убивать, ему несдобровать.
— Может, ты слишком озабочен именно этой стороной дела, — сказала Фрэнни. — Я имею в виду, если там и в самом деле есть  линия сторожевых постов, то она ведь не может быть очень плотной?
— Ага. Один человек на каждые пятьдесят миль, не чаще. Если только людей у него не в пять раз больше, чем у нас.
— Значит, если только они не установили какое-то довольно сложное оборудование: радары, инфракрасные лучи и все эти штучки, которые показывают в шпионских фильмах, — Том сумеет пройти их посты?
— Мы надеемся на это. Но…
— Но на тебя накатил приступ угрызений совести, — мягко произнесла она.
— Ты думаешь, дело в этом? Ну… может, и так. Родная, а что хотел Гарольд?
— Он принес груду топографических планов тех районов Зоны, где его поисковый комитет разыскивает Матушку Абагейл. Знаешь, Гарольд помимо руководства поисковым комитетом еще работает в похоронном комитете. Он выглядел жутко усталым, но причина тут не только в его обязанностях по Свободной Зоне. Кажется, он потрудился еще и на другом фронте.
— Где это?
— У Гарольда теперь есть женщина.
Стю поднял брови.
— Кстати, он поэтому и не остался ужинать. Угадай, кто она.
Стю уставился в потолок.
— Итак с кем же мог спутаться Гарольд? Сейчас попробуем…
— Ну кто так выражается! Чем тогда, по-твоему, мы с тобой занимаемся? — Она шутливо замахнулась на него.
— Забавно, верно? Сдаюсь. Кто?
— Надин Кросс.
— Та женщина с белыми прядями в волосах?
— Она самая.
— Черт, да она же раза в два его старше.
— Я думаю, — заявила Фрэнни, — что вряд ли это заботит Гарольда на нынешней стадии их отношений.
— А Ларри знает?
— Не знаю, да и не хочу знать. Эта женщина, Кросс, больше не подружка Ларри. Если вообще была ею.
— Ага, — сказал Стю. Он был рад, что Гарольд отыскал наконец себе маленькое любовное развлечение, но его не очень интересовала эта тема. — Ладно, а что Гарольд думает об этом поисковом комитете? Он дал тебе понять?
— Ну ты же знаешь Гарольда. Он много улыбается, но… скорее печально. Наверное, поэтому большую часть времени он тратит на похоронные дела. Ты слышал, они там теперь называют его Соколом?
— Правда?
— Я слышала сегодня. Не знала, о ком идет речь, пока не спросила. — Она на мгновение задумалась, а потом рассмеялась.
— Что тут смешного? — спросил Стю.
Она вытянула ноги, обутые в кроссовки. На их подошвах красовались кружки и стрелки.
— Он сделал комплимент моим кроссовкам, — сказала она. — Разве не бред?
— Сама ты  — бред, — ухмыльнулся Стю.

Гарольд проснулся перед рассветом с тупой, но отнюдь не неприятной болью в мошонке. Встав, он слегка вздрогнул. По утрам становилось явно холоднее, хотя было лишь 22 августа и до настоящей осени оставался еще целый месяц.
Но ниже пояса у него был пожар, это — да. Один лишь взгляд на прелестный изгиб ее ягодиц, когда она сейчас лежит на кровати в своих крошечных прозрачных трусиках, ощутимо согревал его. Она не будет против, если он сейчас разбудит ее… Ну вообще-то, может, и будет, но не станет возражать.  Он до сих пор плохо представлял себе, что может скрываться за этими темными глазами, и все еще немного боялся ее.
Вместо того чтобы разбудить ее, он тихонько оделся. Вопреки бушующей в нем страсти ему не очень хотелось сейчас возиться с Надин.
Что ему было нужно, так это пойти куда-нибудь одному и как следует подумать.
Уже одетый, держа в левой руке ботинки, он задержался у двери. От прохлады в комнате и прозаического процесса одевания его желание пропало. Теперь он ощущал запах в комнате, и запах этот не приводил его в восторг.
Это всего лишь одна маленькая вещица, говорила она, без которой они вполне могут обойтись. Может быть, это было правдой. Ртом и руками она могла делать почти невероятное. Но если это такая малость, почему в комнате стоит спертый и слегка прокисший запах, который ассоциировался у него с одинокими развлечениями самых горьких лет?
«Может быть, тебе хочется, чтобы была горечь». 
Поганая мысль. Он вышел, тихонько притворив за собой дверь.
В тот самый момент, когда закрылась дверь, глаза Надин распахнулись. Она села, задумчиво взглянула на дверь и снова легла. Все тело у нее болело от медленной и непроходящей круговерти желания. Это было почти как при менструальных циклах. Если это такая уж малость, подумала она (не подозревая, что Гарольд думал о том же), почему же она так себя чувствует? В какой-то момент этой ночью ей пришлось закусить губы, чтобы удержаться от криков: «Перестань валять дурака и ПРОТКНИ меня этой штукой! Слышишь? ВОТКНИ в меня эту штуковину, ЗАПОЛНИ меня всю! Думаешь, ты хоть что-то делаешь для меня? Воткни в меня это, и давай же, ради Бога — или по крайней мере ради меня, — закончим это сумасшедшее игрище!» 
Он лежал, зарывшись головой у нее между ног, издавая странные звуки вожделения, звуки, которые могли бы показаться смешными, не будь они столь искренно жадными, почти животными. И она подняла глаза, когда эти слова готовы были слететь с ее губ, и увидела (или только подумала, что видит?) лицо в окне. В то же мгновение пожар ее собственного вожделения превратился в холодную золу.
Это его  лицо злобно ухмылялось ей.
Вопль уже готов был вырваться из ее горла… и тут лицо исчезло, и стало ясно, что то была лишь игра теней на темном стекле, покрытом пылью. Не страшнее домового, которого ребенок воображает себе спрятавшимся в шкафу или притаившимся, свернувшимся в комок за грудой игрушек в углу.
И ничего больше.
Если не считать того, что нечто большее было,  и даже сейчас, в холодном трезвом свете начинающегося дня, она не могла притворяться, что ничего не было. Притворяться было бы опасно.  Это был он, и он предупреждал ее. Будущий муж наблюдал за своей суженой. И согрешившая невеста стала бы невестой отверженной.
Уставясь в потолок, она думала: «Я сосу его член, и это не грех. Я даю ему пихать мне в задницу, и это тоже не грех. Я одеваюсь для него, как дешевая уличная проститутка, и это позволительно». 
Этого достаточно, чтобы как следует поразмыслить над тем, что же за человек твой жених на самом деле.
Надин долго-долго смотрела в потолок.

Гарольд сделал себе растворимый кофе, поморщившись, выпил его, а потом взял несколько холодных пирожных и вышел с ними на крыльцо. Там он уселся и жевал их, пока не рассвело.
Вспоминая о последних днях, он испытывал такое чувство, будто бы участвовал в какой-то бешеной карнавальной скачке. Вереница оранжевых грузовиков; Уайзак, похлопывающий его по плечу и называющий его Соколом (теперь они все его так называли), мертвые тела — их нескончаемый сплошной поток, а потом возвращение домой от всех этих трупов к нескончаемому потоку извращенного секса. Вполне достаточно, чтобы помутилось в голове.
Но теперь, сидя на холодном, как мраморный могильный камень, крыльце, с чашкой отвратительного растворимого кофе, плещущегося в желудке, грызя холодные, по вкусу похожие на опилки пирожные, он мог думать. После полосы безумия к нему наконец вернулась способность мыслить ясно и здраво. Ему пришло в голову, что для человека, который всегда считал себя кроманьонцем среди стада рыкающих неандертальцев, он в последнее время слишком мало предавался размышлениям. Он прислушивался не к своей интуиции, а к своему пенису.
Устремив взгляд на горы, он сразу же обратился мыслями к Фрэнни Голдсмит. Теперь он знал наверняка: это Фрэнни побывала в тот день в его доме. Он зашел в дом, где она жила с Редманом, придумав подходящий предлог, но на самом деле надеясь взглянуть на подошвы ее кроссовок. Как оказалось, на ней были спортивные тапочки, подошвы которых по рисунку точно совпадали с отпечатком в его подвале. Кружки и стрелки вместо обычного зигзагообразного узора. Нет вопросов, детка.
Он полагал, что легко может вычислить, как все происходило. Каким-то образом она обнаружила, что он читал ее дневник. Должно быть, он оставил пятно или другой след на одной из страниц… может, на нескольких. Вот она и пришла к нему в дом в поисках каких-нибудь доказательств того, как он воспринял то, что прочел. Письменных доказательств..
Разумеется, в доме находился его гроссбух. Но она не нашла его, в этом он был абсолютно уверен. В его гроссбухе было откровенно сказано, что он намеревался убить Стюарта Редмана. Если бы она отыскала что-то подобное, она сказала бы об этом Стю. А даже если бы и не сказала, то наверняка не смогла бы держаться с ним так просто и непринужденно, как вчера.
Он покончил с последним пирожным, поморщившись от вкуса холодной глазури и заледеневшего желе, и решил, что не поедет на мотоцикле, а пройдется до автобусной станции пешком; Тедди Уайзак или Норрис могут подвезти его по дороге домой. Он отправился в путь, застегнув свою легкую куртку до самого подбородка, чтобы уберечь себя от холода: воздух прогреется только через час. Он миновал пустые дома с зашторенными окнами и где-то через шесть кварталов по Арапахо начал встречать крестики, жирно выведенные мелом на дверях. Снова его идея. Похоронный комитет уже проверил все помеченные дома и вывез оттуда все тела, которые нужно было вывезти. «X» — значит, вычеркнут. Люди, жившие в тех домах, на которых стоял крестик, канули в вечность. Через месяц эти крестообразные отметины появятся по всем) Боулдеру, свидетельствуя о конце эры.
Пришло время поразмыслить, и поразмыслить как следует. Кажется, с тех пор как он повстречал Надин, он и в самом деле перестал думать… Но, быть может, в действительности он перестал думать еще до этого.
«Я прочитал ее дневник, потому что был оскорблен и ревновал, — подумал он. — Потом она забралась в мой дом, вероятно, ища мой дневник, но не нашла его. Но один лишь шок от того, что кто-то вломился ко мне, похоже, был уже достаточным отмщением. Это здорово выбило меня из седла. Возможно, теперь мы квиты, и не пора ли поставить на этом точку?»
Он действительно уже больше не хотел Фрэнни, не так ли?.. Но так  ли?
Он почувствовал, как зловещий уголек обиды зажегся у него в груди. Может быть, и не хотел. Но это не отменяло того факта, что они отвергли его. Хотя Надин мало говорила о причинах, приведших ее к нему, Гарольд полагал, что и ее каким-то образом отвергли, дали отпор, прогнали. Они были парой отщепенцев, а отщепенцы вынашивают коварные планы. Может быть, это единственное, что позволяет им не сойти с ума. («Не забыть бы вставить это в свой дневник», —  подумал Гарольд… он был уже почти в центре города).
По другую сторону гор находилась целая компания отщепенцев. А когда в одном месте собирается достаточно отщепенцев, возникает мистическое притяжение — и ты оказываешься внутри этого мира аутсайдеров. Внутри, где тепло. Такая малость — быть внутри, где тепло, но на самом деле это так много. Почти самая важная вещь на свете.
Может, он не хочет, чтобы они были квиты и чтобы все закончилось. Может, он не хочет надрывать пупок ради перспективы разъезжать в похоронной карете двадцатого столетия, получать ничего не значащие благодарности за свои идеи и ждать пять лет, пока Бейтман не уйдет в отставку из их распрекрасного комитета, чтобы он смог войти в него… А что, если они снова решат прокатить его? А они могут, поскольку дело тут не только в возрасте. Они взяли этого проклятого глухонемого, а он всего на несколько лет старше Гарольда.
Уголек обиды разгорелся теперь ярким пламенем. Думать, конечно, думать — легко сказать, а иногда и легко выполнить, но… Что толку думать, если все, что ты получаешь взамен от правящих миром неандертальцев — это дикий гогот или, что еще хуже, письменная благодарность?
Он добрался до автобусной станции. Было еще рано, и никто пока не появился. На двери висело объявление, что 25-го опять состоится общее собрание. Общее собрание? Общая галиматья.
Зал ожидания был весь завешан плакатами, рекламирующими туры компании «Грейхаунд Америпасс», и фотографиями больших уродливых междугородных автобусов, катящих по Атланте, Новому Орлеану, Сан-Франциско, Нашвиллу и Бог знает где еще. Он сел и холодным взглядом уставился на темные газовые автоматы, автомат кока-колы и кофеварку, которая также разливала чай «Липтон», слабо пахнущий дохлой рыбой. Он закурил сигарету и швырнул спичечный коробок на пол.
Они приняли конституцию. Ур-р-р-а-а-а-а. До чего же распрекрасно и замечательно. Они даже спели «Звездно-полосатый флаг», слава Христу всемогущему. Но допустим, Гарольд Лодер поднялся бы с места не для того, чтобы внести пару конструктивных предложений, а чтобы открыть им страшную правду жизни в этот первый год после эпидемии?
«Леди и джентльмены, меня зовут Гарольд Лодер, и я здесь для того, чтобы рассказать вам, говоря словами старой песенки, как идут у нас делишки и где главные все фишки. Как Дарвин. Друзья и соседи, в следующий раз, когда вы встанете и споете Национальный гимн, задумайтесь о следующем: Америка сдохла, она мертва, как гвоздь в двери, мертва, как Джекоб Марли, как доставка обедов по заказу и как Гарри Трумэн, но законы, изложенные мистером Дарвином, еще очень и очень живы, живы, как был жив призрак Джекоба Марли для Эбенезера Скруджа. Размышляя о прелестях конституционного правления, уделите немного времени размышлениям о Рэндалле Флагге, человеке запада. Я сильно сомневаюсь, что он тратит время на такую ерунду, как общие собрания, ратификации и дискуссии по поводу истинного значения болтологии в лучших традициях либерализма. Вместо этого он сосредоточен в основном на своем Дарвине, готовясь протереть великую пластиковую стойку вселенной вашими дохлыми телами. Леди и джентльмены, позвольте мне робко предположить, что, пока мы пытаемся включить свет и ожидаем, когда же хоть один врач отыщет наш маленький счастливый улей, он, может быть, неустанно ищет кого-то с дипломом пилота, чтобы начать бомбежки Боулдера в лучших традициях „Фрэнсис Гэри Пауэрз“. Пока мы обсуждаем животрепещущий вопрос о том, кто войдет в комитет по очистке улиц, он, вероятно, уже готовится к созданию комитета по чистке ружей, не говоря уже о минометах, ракетных установках и, вполне возможно, центрах бактериологического оружия. Конечно, мы все знаем, что в этой стране НЕТ никаких центров бактериологического или биологического оружия, и это одна из тех вещей, которые сделали эти страну великой — КАКУЮ страну, ха-ха, — но вы должны отдавать себе отчет в том, что, пока мы заняты детскими играми, он…» 
— Эй, Сокол, зарабатываешь сверхурочные?
Гарольд поднял глаза и улыбнулся.
— Ага, думаю, кое-что заработаю, — сказал он Уайзаку. — Я и тебя отметил, когда пришел. Так что шесть баксов тебе уже причитается.
— Ну ты и хохмач, Сокол, — расхохотался Уайзак.
— Это точно, — согласился Гарольд, все еще улыбаясь, и принялся перешнуровывать ботинки. — Жуткий хохмач.

Глава 56

Стю провел следующий день на электростанции, занимаясь обмоткой двигателей, и после работы возвращался домой на мотоцикле. Он доехал до маленького парка напротив Первого Национального банка, когда услышал, как его окликнул Ральф. Он слез с мотоцикла и пошел к открытой оркестровой площадке, где сидел Ральф.
— А я тут вроде как поджидаю тебя, Стю. У тебя найдется минутка?
— Только одна. Опаздываю к ужину. Фрэнни будет волноваться.
— Ага. Судя по твоим лапам, ты мотал проволоку на электростанции. — Ральф выглядел рассеянным и озабоченным.
— Да. Даже рукавицы не помогают. Все ладони окорябаны.
Ральф кивнул. В парке торчало еще, быть может, с полдюжины людей, глазевших на узкоколейную электричку, ходившую когда-то из Боулдера в Денвер. Три молодые женщины ужинали на открытом воздухе. Стю было очень приятно просто посидеть здесь, положив израненные руки на колени. «Может, следить за порядком будет не так уж и плохо, — подумал он. — По крайней мере это избавит меня от этой чертовой канители в восточном Боулдере».
— Как там дела? — спросил Ральф.
— Мне-то откуда знать, я же просто чернорабочий, как и все остальные. Брэд Китчнер говорит: все путем. Он уверяет, что огни зажгутся к концу первой педели сентября, может, и раньше, а отопление мы получим в середине месяца. Конечно, он еще молод, чтобы прогнозировать точно…
— Я ставлю все бабки на Брэда, — сказал Ральф. — Я ему верю. Он, как ты говоришь, в своем деле дока. — Ральф попытался рассмеяться, но смех превратился во вздох, вырвавшийся, казалось, из самого сердца.
— Ральф, что ты мнешься и вздыхаешь?
— Я слышал новости по своей рации, — сказал Ральф. — Некоторые из них неплохие, а некоторые… ну некоторые не очень-то хорошие, Стю. Я хочу, чтобы ты знал, потому что их никак не удержишь в секрете. У многих в Зоне есть рации. Я думаю, кое-кто слушал, как я разговаривал с этими новыми ребятами, которые уже на подходе.
— Сколько их?
— Больше сорока. Один из них врач, его зовут Джордж Ричардсон. Неплохой малый, судя по разговору. С головой.
— Что ж, отличная новость!
— Он из Дербишира, штат Теннесси. Большинство людей в этой группе со Среднего Юга. Ну вот, с ними вроде была одна беременная женщина, и срок у нее подошел десять дней назад, 13-го. Этот доктор помог ей разродиться — у нее были двойняшки, и с ними все было нормально. Поначалу нормально. — Ральф снова погрузился в молчание, шевеля губами.
Стю схватил его за ворот.
— Они умерли? Малыши умерли ? Ты это мне хочешь сказать? Что они умерли ? Говори же, черт бы тебя побрал!
— Умерли, — тихо произнес Ральф. — Один — через двенадцать часов. Вроде как просто задохнулся. Другой — через два дня. Никакой Ричардсон не смог бы ничего сделать. Женщина тронулась. Болтает, что всюду только смерть, разрушение и больше никогда не будет детей. Стю, ты должен позаботиться о том, чтобы Фрэнни не было поблизости, когда они приедут. Вот что я хотел тебе сказать… И чтобы ты сам рассказал ей об этом поскорее. Потому что, если не ты, ей скажет кто-то другой.
Стю медленно отпустил ворот рубашки Ральфа.
— Этот Ричардсон, он хотел знать, сколько у нас тут беременных женщин, и я сказал, что пока только одна. Он спросил, какой у нее срок, и я сказал — четыре месяца. Это правильно?
— Теперь уже пять. Но, Ральф… он уверен, что те малыши умерли от супергриппа? Он уверен ?
— Нет, он не уверен, и об этом ты тоже должен сказать Фрэнни. Так, чтобы до нее дошло. Он сказал, смерть могла произойти по многим причинам… питание матери… что-нибудь наследственное… дыхательная инфекция… или они были просто, ну, знаешь, дефективными. Он сказал, что дело могло быть и в резус-факторе, что бы там это ни значило. Он не может точно определить, ведь они родились прямо посреди поля, на обочине шоссе I–70. Ричардсон сказал, что он и еще трое, которые вели группу, сидели всю ночь и обсуждали это. Ричардсон… Он объяснил им, что это может означать, если  тех малышей убил Капитан Скороход, и как важно для всех выяснить это точно.
— Мы с Гленом говорили об этом, — мрачно произнес Стю, — в первый день, когда я повстречал его. Это было Четвертого июля. Кажется, так давно… так или иначе, если тех малышей унес супергрипп, это скорее всего означает, что через сорок — пятьдесят лет мы можем сойти со сцены, предоставив ее крысам, мухам и воробьям.
— Похоже, Ричардсон так им и сказал. В общем, они находились тогда в сорока милях к западу от Чикаго, и на следующий день он уговорил их повернуть обратно, чтобы отнести тела в большой госпиталь, где он смог бы сделать вскрытие. Он сказал им, что тогда сможет сказать наверняка, был ли это супергрипп — он достаточно насмотрелся на него в конце июня. Наверное, все врачи накопили тут большой опыт.
— Ага.
— Но утром малыши исчезли. Та женщина похоронила их и не сказала где. Они потратили два дня. Перекопали все вокруг, думая, что она не могла отнести их слишком далеко или закопать глубоко: ведь она только что родила и все такое. Но они их не нашли, а она так и не призналась где, как они ни пытались объяснить ей, насколько это важно. Бедная женщина совсем спятила.
— Ее можно понять, — пробормотал Стю, думая о том, как сильно Фрэн хочет ребенка.
— Доктор сказал, что, даже если это и был супергрипп, наверное, от двоих с иммунитетом все-таки может родиться ребенок, не подверженный заразе, — с надеждой сказал Ральф.
— Шанс, что у отца ребенка Фрэн был иммунитет, примерно один из миллиарда, — буркнул Стю. — Здесь его точно нет.
— Ага, пожалуй. Он вряд ли остался жив, верно? Прости, что мне пришлось взвалить все это на тебя, Стю. Но я подумал, тебе лучше узнать. Чтобы ты сам мог сказать ей.
— Да, задача не из легких, — сказал Стю.
Однако, вернувшись домой, он обнаружил, что кто-то уже сделал это до него.

— Фрэнни?
Тишина. Ужин стоял на плите — почти весь подгоревший, но в квартире было тихо и темно.
Стю зашел в гостиную и огляделся. На кофейном столике стояла пепельница с двумя окурками, хотя Фрэн не курила и он курил сигареты другого сорта.
— Детка?
Он прошел в спальню, и она оказалась там — лежала на кровати, уставясь в потолок. Ее лицо было опухшим и мокрым от слез.
— Привет, Стю, — тихо произнесла она.
— Кто тебе сказал? — со злостью спросил он. — Кого распирало от желания поделиться хорошими новостями? Кем бы он ни был, я ему руки переломаю.
— Это была Сюзан Стерн. Она услыхала это от Джека Джексона. У него есть рация, и он слышал разговор Ральфа с тем врачом. Она подумала, что лучше скажет мне сама, прежде чем кто-нибудь еще не сгустит краски. Бедная маленькая Фрэнни. Обращаться бережно. Не вскрывать до Рождества. — Она издала тихий смешок. В этом звуке было столько отчаяния, что Стю чуть не заплакал.
Он пересек комнату, улегся на постель рядом с ней и убрал волосы с ее лба.
— Родная, это еще не точно. Совсем не точно.
— Я знаю. Но даже если все так безнадежно, мы ведь сможем иметь с тобой детей. — Она повернулась и посмотрела на него несчастными, красными от слез глазами. — Но я хочу этого ребенка. Что тут дурного?
— Да нет. Конечно, ничего.
— Я лежала тут и ждала, чтобы он шевельнулся или… С о той ночи, когда приходил Ларри, искавший Гарольда, я ни разу не чувствовала, чтобы он шевелился. Помнишь ту ночь?
— Да.
— Я тогда почувствовала, как малыш шевельнулся, но не разбудила тебя. Теперь мне жаль, что не разбудила. Ужасно жаль. — Она снова начала плакать и закрыла лицо рукой, чтобы он не видел ее слез.
Стю убрал ее руку, вытянулся рядом с ней и поцеловал ее. Она сжала сто изо всех сил, потом ослабила объятие, но не отодвинулась. Когда она заговорила, слова звучали очень глухо из-за того, что она уткнулась ему в шею.
— От незнания все намного хуже. Теперь мне остается только ждать. Кажется, еще так долго ждать, чтобы узнать, умрет ли мой малыш, не прожив и одного дня вне моего тела.
— Ты будешь ждать не одна, — сказал он.
Она снова крепко обняла его, услышав это, и они долго лежали совершенно неподвижно.

Надин Кросс пробыла в гостиной своего старого жилища почти пять минут, собирая вещи, прежде чем заметила его, сидящего на стуле в углу в одних трусах, с большим пальцем во рту и следящего за ней своими странными серо-зелеными китайскими глазами. Она была так поражена — и тем, что он сидел здесь все это время, и тем, насколько неожиданным оказалось его присутствие, — что сердце у нее испуганно подпрыгнуло в груди, и она вскрикнула. Книги, которые она собиралась засунуть в свой рюкзак, водопадом страниц посыпались на пол.
— Джо… Я хотела сказать, Лео…
Она приложила руку к груди, чтобы унять сумасшедшее сердцебиение. Но с рукой на груди или без, сердце не хотело успокаиваться. Заметить его вот так неожиданно было ужасно; увидеть его одетым и ведущим себя, как в первый день их знакомства в Нью-Хэмпшире, было еще хуже. Это слишком походило на возврат, словно какой-то злой дух неожиданно засунул ее в ловушку времени и заставил заново прожить последние шесть педель.
— Ты напугал меня до смерти, — слабым голосом произнесла она.
Джо ничего не ответил.
Она медленно подошла к нему, подозревая, что может увидеть в его руке длинный кухонный нож, как во время оно, но одну руку он засунул в рот, а другая мирно покоилась у него на коленях. Она вновь отметила, что с его тела сошел загар. Старые шрамы и рубцы исчезли. Но глаза были те же, глаза, которые преследуют тебя. С тех пор как он подошел к костру послушать игру Ларри на гитаре, что-то новое затеплилось в них и светилось все сильнее и сильнее с каждым днем. Но чем бы оно ни было, оно теперь начисто пропало. Его глаза были точь-в-точь такими, какими он смотрел на нее в первый день их встречи, и от этого в душу ее закрался жуткий страх.
— Что ты здесь делаешь?
Джо ничего не ответил.
— Почему ты не с Ларри и мамой Люси?
Никакого ответа.
— Тебе нельзя здесь оставаться, — сказала она, пытаясь урезонить его, но, прежде чем ей удалось продолжить, она поймала себя на том, что прикидывает, а сколько времени он уже  пробыл здесь.
Сейчас утро 24 августа. Две предыдущие ночи она провела у Гарольда. Ей пришла в голову мысль, что он мог просидеть здесь, на этом стуле, засунув в рог большой палец, последние сорок часов. Что за вздор, ему ведь нужно было что-то есть и пить (разве нет?), но, один раз возникнув, этот образ уже не оставлял ее. Вновь ее охватила предательская дрожь, и с отчаянием она осознала, насколько же изменилась сама: когда-то она бесстрашно засыпала рядом с этим маленьким дикарем, а ведь в то время он был вооружен и опасен. Сейчас у него не было оружия, но она жутко боялась его. Раньше она думала, что (Джо? Лео?)  он полностью избавился от своего прежнего «я». Теперь оно вернулось.
— Тебе нельзя здесь оставаться, — повторила она. — Я зашла лишь забрать кое-какие вещи. Я уезжаю отсюда. Переезжаю к… к одному мужчине.
«О, так вот кто  такой Гарольд, — с издевкой шепнул какой-то внутренний голосок. — А я-то думал, он просто инструмент, средство, чтобы дойти до конца».
— Лео, послушай…
Голова его легонько, но вполне заметно качнулась. Его глаза, жесткие и блестящие, уставились на ее лицо.
— Ты не Лео?
Снова еле заметное отрицательное качание головой.
— Ты Джо?
Кивок, все такой же слабый.
— Ну хорошо. Но ты должен понять, что на самом деле не имеет никакого значения, кто ты, — сказала она, стараясь быть терпеливой. То безумное ощущение, будто она очутилась в искривленном времени и должна выпрямить его, усилилось. Это рождало чувство нереальности и страха. — Тот период нашей жизни… период, где мы с тобой были вместе и одни… он закончился. Ты изменился, я изменилась, и мы не можем стать такими, какими были раньше.
Но его странный взгляд по-прежнему был сосредоточен на ее лице, казалось, отрицая это.
— И прекрати глазеть на меня, — рявкнула она. — Это очень невежливо — вот так глазеть на взрослых.
Теперь его взгляд, похоже, стал слегка обвиняющим. Глаза его как бы утверждали, что так же невежливо оставлять людей одних и еще более невежливо лишать людей своей любви, в которой они все еще нуждаются и от которой все еще зависят.
— И ты на самом деле вовсе не один, — сказала она, отворачиваясь и начиная подбирать книги, которые уронила. Неуклюже, без всякой грации она присела на корточки, и ее колени хрустнули, как горящий хворост. Она принялась беспорядочно запихивать книги в рюкзак, поверх своих гигиенических пакетов, упаковок аспирина и нижнего белья — простого хлопчатобумажного белья, очень отличавшегося от тех штучек, которые она надевала, чтобы вызвать бешеное восхищение Гарольда.
— У тебя есть Ларри и Люси. Ты нужен им, а они нужны тебе. Ну, во всяком случае, ты нужен Ларри,  и это — главное, поскольку ей нужно все то же, что и ему. Она словно лист копирки. Для меня теперь все изменилось, Джо, и это не моя вина. Совсем не моя. Поэтому ты лучше прекрати укорять меня своими глазищами.
Она стала застегивать рюкзак, но пальцы ее дрожали, и это давалось ей с трудом. Тишина давила на них все сильнее и сильнее.
— Лео… — Она старалась говорить спокойно и рассудительно, как она раньше разговаривала с трудными детьми на своих уроках, когда они начинали психовать. Но это было невозможно. Ее голос то и дело срывался, а от легкого покачивания головы, которым он встречал произносимое ею имя «Лео», становилось еще хуже.
— Дело не в Ларри и не в Люси, — ожесточенно сказала Надин. — Будь все только в этом, я могла бы понять. Но ты променял меня на эту старую каргу, не так ли? Эту глупую старуху в качалке, ухмылявшуюся всему свету, обнажавшую искусственные зубы. Но теперь она исчезла, и ты бежишь обратно ко мне. Но из этого ничего не выйдет, слышишь меня? Ничего. 
Джо не сказал ни слова.
— А когда я умоляла Ларри… встала на колени и умоляла  его… его это не тронуло. Он был слишком занят своей игрой в крутого мужика. Теперь ты понимаешь, что тут нет моей вины. Ни капельки! 
Мальчик лишь смотрел на нее бесстрастным взглядом.
Ее страх начал возвращаться, вытесняя неожиданную вспышку ярости. Она отступила от него к двери и стала на ощупь искать позади себя дверную ручку. Наконец она нащупала ее, повернула и распахнула дверь. Холодный воздух снаружи, тазу окутавший ее плечи, был очень приятен.
— Ступай к Ларри, — пробормотала она. — Прощай, малыш.
Она неуклюже попятилась и остановилась на мгновение на верхней ступеньке крыльца, пытаясь собраться с мыслями. Неожиданно ей пришло в голову, что все это могло быть галлюцинацией, вызванной ее собственным чувством вины… вины за то, что она бросила мальчика, за то, что заставила Ларри так долго ждать, за все те штучки, которые она вытворяла с Гарольдом, и за еще худшие поступки, ожидавшие ее в будущем. Может быть, в доме и не было никакого мальчишки. Может, это не более реально, чем фантомы Эдгара По: биение сердца старика, похожее на тиканье обернутых в вату часов, или ворон, усевшийся на бюст Афины Паллады.
— Будто кто-то вдруг застучал в двери дома моего, — прошептала она вслух совершенно бездумно, и это вызвало у нее жуткий каркающий смешок, может быть, не очень отличающийся от звуков, издаваемых вороном.
И все-таки она должна узнать наверняка.
Она подошла к окну, находящемуся рядом с крыльцом, и заглянула в гостиную дома, когда-то бывшего ее жилищем. Не то чтобы он и в самом деле был ее домом. Если живешь где-то и все, что хочешь забрать оттуда при переезде, влезает в один рюкзак, стало быть, этот дом никогда не был твоим. Заглянув внутрь, она увидела коврик чьей-то умершей жены, занавески и обои; подставку для трубок чьего-то умершего мужа и стопку журналов «Спортс иллюстрейтед», небрежно валявшуюся на кофейном столике. Фотографии умерших детей на каминной полке. И сидящего в углу на стуле маленького мальчика — сына какой-то умершей женщины, — одетого лишь в трусики, сидящего, по-прежнему сидящего, как он сидел раньше…
Надин отпрянула, споткнувшись и чуть не перелетев через низкую проволочную ограду, натянутую вокруг цветочной клумбы, расположенной слева от окна, в которое она заглядывала. Она метнулась к своей «веспе» и завела мотор. Первые несколько кварталов она пролетела с опасной для жизни скоростью, ныряя между замершими машинами, которые все еще заполняли здешние боковые улочки, но вскоре ей удалось успокоиться.
К тому времени, когда Надин добралась до дома Гарольда, она уже более или менее взяла себя в руки. Но она понимала, что ей поскорее нужно заканчивать все здесь, в Зоне. Скоро, совсем скоро она должна убраться отсюда, если не хочет лишиться рассудка.

Собрание в зале Мюнзингера прошло неплохо. Они снова начали с пения Национального гимна, но глаза на этот раз у большинства собравшихся остались сухими; это просто стало частью того, что очень скоро должно было превратиться в обычный ритуал. Был сразу избран и утвержден комитет по переписи во главе с Сэнди Дюшьен. Она и четверо ее помощников немедленно начали сновать по залу, подсчитывая присутствующих и записывая имена. В конце собрания под аккомпанемент радостных возгласов она объявила, что теперь население Свободной Зоны насчитывает восемьсот четырнадцать душ, и обещала (как оказалось, опрометчиво), что к следующему общему собранию у них будет полный «справочник», который она надеется обновлять каждую неделю. В нем будут указываться фамилии поселенцев в алфавитном порядке, возраст, место проживания в Боулдере, прежний адрес и профессия. Как потом оказалось, приток людей в Зону был столь велик и вместе с тем хаотичен, что она все время опаздывала на две-три недели.
Был поднят вопрос о сроке полномочий избранного комитета Свободной Зоны, и после нескольких весьма экстравагантных предложений (одно — на десять лет, другое — пожизненно, а Ларри рассмешил аудиторию, заявив, что это больше похоже на срок заключения, чем на срок избрания) был утвержден срок в один год.
Рука Гарри Данбартона взметнулась в одном из последних рядов, и Стю предоставил ему слово.
Напрягая глотку, чтобы его услышали, Гарри сказал:
— Быть может, и года многовато. Я вовсе не имею ничего против леди и джентльменов, избранных в комитет, по-моему, вы тащите на себе огромный воз. — Одобрительные возгласы и свистки. — Но вскоре все может выйти из-под контроля, если сообщество будет разрастаться.
Глен поднял руку, и Стю дал ему слово.
— Господин председатель, хотя это и не входит в повестку дня, но я полагаю, мистер Данбартон попал в самую точку.
«Еще бы тебе не полагать, что он попал в точку, лысик,  — подумал Стю, — если ты сам изрек это неделю назад». 
— Я хотел бы внести предложение, чтобы у нас был представительный правительственный комитет, чтобы мы смогли реально заставить конституцию работать. Я думаю, Гарри Данбартон должен возглавить этот комитет, и я сам буду работать в нем, если кто-то не заподозрит меня в корыстном умысле.
Новые одобрительные возгласы.
В последнем ряду Гарольд повернулся к Надин и шепнул ей на ухо:
— Леди и джентльмены, объявляется общественная групповуха.
Она одарила его томной, интригующей улыбкой, и он ощутил прилив похоти.
Под одобрительный рев Стю был избран начальником полиции Свободной Зоны.
— С вашей помощью я постараюсь сделать все возможное, — сказал он. — Некоторым из тех, кто сейчас приветствует мое назначение, придется позже сменить пластинку, если я застигну их за действиями, которые они не должны совершать. Рич Моффат, ты слышишь меня?
Громовой хохот. Рич, пьяный в дым, с готовностью присоединился к нему.
— Но я не вижу причин, почему у нас должны возникнуть здесь действительно серьезные неприятности. Основная обязанность начальника полиции, как я ее себе представляю, не допускать, чтобы люди причиняли вред друг другу. Но никто из нас не хочет делать такое. И так уже пострадало достаточно людей. Пожалуй, это все, что я хочу сказать.
Публика наградила его долгой овацией.
— Следующий пункт, — продолжал Стю, — определенным образом связан с надзором за порядком. Нам нужно человек пять для работы в комитете правопорядка, или я не смогу чувствовать свою правоту, сажая под замок кого бы то ни было из вас, если дойдет до этого. Какие будут предложения?
— Как насчет Судьи? — выкрикнул кто-то.
— Ага, Судью, вот это верно! — поддержал кто-то еще.
Головы людей стали нетерпеливо поворачиваться в разные стороны: все ждали, что Судья сейчас встанет с места и примет предложение в своем обычном витиеватом стиле; по залу прокатился шепот, когда некоторые принялись пересказывать всякие связанные с ним замечательные истории. Все афишки с повесткой были отложены в сторону, публика приготовилась хлопать в ладоши. Стю и Глен взглянули друг на друга с немым укором: кто-то в комитете должен был предвидеть такой поворот.
— Его здесь нет, — раздался чей-то голос.
— Кто его видел? — расстроенно спросила Люси Суонн. Ларри недовольно взглянул на нее, но она все еще шарила глазами по залу в поисках Судьи.
— Я видел его.
По залу прокатился заинтересованный рокот, когда с одного из задних рядов поднялся Тедди Уайзак, явно нервничавший и протиравший носовым платком свои очки в стальной оправе.
— Где?
— Где это было, Тедди?
— В городе?
— Что он делал?
Тедди Уайзак заморгал от этого шквала вопросов.
Стю постучал молоточком.
— А ну-ка, ребята. Тишина в зале.
— Я видел его два дня назад, — сказал Тедди. — Он ехал на «лендровере». Сказал, что отправляется на денек в Денвер. Зачем — не сказал. Мы еще отпустили пару шуточек по этому поводу. Он казался в хорошем настроении. Вот все, что мне известно. — Он сел, весь раскрасневшись, все еще протирая свои очки.
Стю снова постучал, призывая зал к порядку.
— Мне жаль, что здесь сейчас нет Судьи. Я думаю, он прекрасно подошел бы для этой работы, но, поскольку его сейчас нет, может быть, мы выдвинем другую кандидатуру…
— Нет, это нельзя так оставлять! — вскочила с места Люси. На ней был облегающий спортивный костюм, к которому проявила повышенный интерес почти вся мужская половина аудитории. — Судья Фаррис — старый человек. Что, если он заболеет в Денвере и не сможет вернуться?
— Люси, — сказал Стю, — Денвер — большой город.
Странная тишина повисла в зале, когда люди задумались об этом. Люси, очень бледная, села на место, и Ларри обнял ее за плечи. Его глаза встретились с глазами Стю, и тот отвел взгляд.
Последовало неуверенное предложение отложить создание комитета правопорядка до возвращения Судьи и после двадцатиминутной дискуссии было отвергнуто. Они избрали другого юриста, молодого человека лет двадцати шести по имени Эл Банделл, который прибыл с группой доктора Ричардсона. Он согласился стать председателем, сказав лишь, что надеется на то, что никто в ближайший месяц или около того не совершит ничего страшного, поскольку примерно столько времени потребуется на запуск в дело мало-мальски пригодной судебно-производственной машины. Несмотря на отсутствие Судьи Фарриса, голосованием для него было зарезервировано место в комитете.
Брэд Китчнер, выглядевший бледным, суетливым и слегка нелепым в костюме с галстуком, подошел к трибуне, уронил приготовленные бумага, собрал их как попало и ограничился заявлением о том, что они рассчитывают включить электричество ко 2 или 3 сентября.
Это сообщение было встречено таким громом оваций, что он нашел в себе достаточно мужества, чтобы подобающим образом закончить выступление и даже слегка горделивой поступью покинуть трибуну.
Чэд Норрис был следующим, и позже Стю сказал Фрэнни, что тот подошел к предмету именно так, как нужно: они хоронят мертвецов, исходя из элементарных жизненных правил, они не успокоятся до тех пор, пока вся работа не будет сделана, и, если им удастся завершить ее до наступления осенних дождей, все почувствуют себя значительно лучше. Он попросил себе нескольких добровольцев и мог бы заполучить не менее трех дюжин, если бы захотел. Закончил он просьбой, чтобы каждый из нынешних членов лопатной команды (как он ее назвал) поднялся с места и был награжден аплодисментами.
Гарольд Лодер едва привстал с места и тут же снова сел, и некоторые расходившиеся после собрания люди обменивались замечаниями о том, какой смышленый и при этом скромный парень этот Гарольд. На самом же деле Надин нашептывала ему кое-что на ухо, и он не рискнул подняться во весь рост: у него здорово набухла ширинка на штанах.
Когда Норрис сошел с трибуны, его место занял Ральф Брентнер. Он сообщил, что наконец-то у них теперь есть врач. Джордж Ричардсон поднялся с места (раздались громкие аплодисменты; Ричардсон сцепил ладони в приветственном жесте, и хлопки сменились восторженными возгласами) и сообщил, что, насколько ему известно, в следующие несколько дней к ним должны присоединиться еще шестьдесят человек.
— Что ж, повестка исчерпана, — сказал Стю и оглядел всех собравшихся. — Я хотел бы, чтоб Сэнди Дюшьен скова поднялась сюда и сообщила нам, сколько нас всего, но прежде хочу спросить: остались ли еще нерешенные вопросы?
Он ждал. В толпе он видел лица Глена, Сюзан Стерн, Ларри, Ника и, конечно, Фрэнни. Все они выглядели слегка напряженными. Если кто-то собирался упомянуть Флагга и спросить, что предпринимает комитет в этой связи, сейчас наступил как раз подходящий момент. Но все молчали. Выждав пятнадцать секунд, Стю предоставил слово Сэнди, которая подвела итог собранию. Когда люди стали расходиться, Стю подумал: «Ну вот, мы снова проскочили». 
Несколько человек подошли к нему после собрания, чтобы поздравить, в их числе — новый врач.
— Вы очень хорошо справились с этим, господин Законник, — сказал Ричардсон, и в какое-то мгновение Стю чуть не обернулся, чтобы посмотреть, к кому Ричардсон обращается. Потом он вспомнил все и неожиданно ощутил страх. Страж закона? Самозванец он — вот кто.
Один год, сказал он себе. Год и не больше. Но страх не проходил.

Стю, Фрэн, Сюзан Стерн и Ник возвращались в центр города вместе. Слышался глухой стук их шагов по асфальту тротуара. Они миновали университетский кампус и вышли к Бродвею. Навстречу им попадались группы других людей, которые, тихонько переговариваясь, расходились по домам. Было около половины двенадцатого.
— Холодно, — сказала Фрэнни. — Жаль, что я не надела поверх свитера куртку.
Ник кивнул. Он тоже продрог. Вечера в Боулдере всегда были прохладными, но сегодня было никак не больше десяти градусов. Это напоминало о том, что нынешнее странное и кошмарное лето подходило к концу. Уже не в первый раз он пожалел, что Господь Матушки Абагейл, или ее Вдохновитель, или кем бы Он там ни был, не предпочел Майами или Новый Орлеан. Но, может, это было бы и не так уж здорово, пришло ему в голову. Высокая влажность, частые дожди и… полным-полно трупов. В Боулдере по крайней мере было сухо.
— Они меня прямо огорошили, когда захотели сунуть Судью в комитет правопорядка, — сказал Стю. — Нам следовало этого ожидать.
Фрэнни кивнула, а Ник быстро нацарапал в своем блокноте: Конечно. Теперь люди заметят исчезновение Тома и Дайны. Бесследно это не пройдет. 
— Думаешь, это вызовет подозрения, Ник? — спросил Стю.
Ник кивнул и написал: Они станут гадать, не отправились ли те на запад. По-настоящему. Насовсем. 
Они все задумались об этом, пока Ник доставал свою газовую зажигалку и сжигал листок бумаги с только что написанным.
— Круто, — в конце концов вымолвил Стю. — Ты серьезно так думаешь?
— Конечно, он прав, — мрачно сказала Сюзан. — А что еще прикажете им думать? Что Судья Фаррис поехал в Рокавей покататься на чертовом колесе?
— Нам повезло, что мы сегодня избежали крупной дискуссии о том, что происходит на западе, — заметила Фрэн.
Ник написал: Это точно. Думаю, в следующий раз нам придется с нее начать. Поэтому я хочу отложить следующее большое собрание на как можно больший срок. Недели на три, если удастся. Как насчет 15 сентября? 
— Мы сумеем отложить его на столько, если Брэд запустит электричество, — сказала Сюзан.
— Я думаю, запустит, — кивнул Стю.
— Ладно, пойду домой, — объявила Сюзан. — Завтра трудный день. Дайна отбывает. Я провожу ее до Колорадо-Спрингс.
— Ты думаешь, это не опасно, Сюзан? — спросила Фрэн.
— Это более опасно для нее, чем для меня, — пожала та плечами.
— Как она восприняла это? — спросила Фрэн.
— Ну она вообще забавная девчонка. Знаете, в колледже она была отличной спортсменкой. В основном увлекалась теннисом и плаванием, но понемногу и всем остальным тоже. Она училась в маленьком государственном колледже в Джорджии, но первые два года продолжала встречаться со своим школьным дружком. Он был таким здоровенным дикарем, дескать, я — Тарзан, ты — Дженни, так что ступай на кухню чистить кастрюли и сковородки. Потом подружка по комнате, большая поборница женской эмансипации, затащила ее на несколько сборищ феминисток.
— И в результате она стала еще большей феминисткой, чем ее подружка, — догадалась Фрэн.
— Сперва феминисткой, а потом лесбиянкой, — сказала Сюзан.
Стю застыл как громом пораженный. Фрэнни взглянула на него с умилением.
— Эй, дитя неразумное, — сказала она, — смотри, как бы тебе галка в рот не залетела.
Стю с лязгом захлопнул рот.
— Она обрушила сразу два этих камня на своего пещерного дружка, — продолжала Сюзан. — Он слетел с тормозов и кинулся на нее с револьвером. Она разоружила его. Она говорит, что это был переломный момент в ее жизни. По ее словам, она всегда знала, что сильнее и проворнее его, но знала чисто умозрительно.  И лишь пройдя через это, почувствовала нутром.
— Ты хочешь сказать, она ненавидит мужчин? — пристально глядя на Сюзан, спросил Стю.
Сюзан отрицательно покачала головой.
— Она теперь би.
— Теперь би? — неуверенно повторил Стю.
— Она получает удовольствие и от мужчин, и от женщин, Стюарт. И я надеюсь, ты не станешь настаивать в комитете на принятии закона против голубых вместе с заповедью «Не убий».
— У меня достаточно поводов для беспокойства, чтобы не лезть в то, кто с кем спит, — пробормотал он, и они все рассмеялись. — Я спрашивал лишь потому, что мне не хотелось бы, чтоб кто-то отправлялся туда как в крестовый поход. Нам нужны там шпионы, а не диверсанты. Это работа для ласки, а не для льва.
— Она знает это, — сказала Сюзан. — Фрэн спрашивала меня, как та прореагировала, когда я спросила ее, не сделает ли она это ради нас. Она приняла это хорошо. С одной стороны, она напомнила мне, что, если бы мы остались с теми мужиками… ну, помнишь, как вы наткнулись на нас, Стю?
Он кивнул.
— Так вот, если бы мы остались с ними, нас бы или забили до смерти, или мы бы так или иначе очутились на западе, поскольку они направлялись именно туда… по крайней мере когда были трезвы настолько, что могли читать дорожные указатели. Она сказала, что раздумывала над тем, каково ее место в Зоне, и пришла к выводу, что место ее — вне Зоны ради Зоны. И еще она сказала…
— Что? — спросила Фрэн.
— Что она постарается вернуться, — довольно резко бросила Сюзан и замолчала. Что еще сказала ей Дайна Джургенз, оставалось между ними двумя и не предназначалось даже для ушей остальных членов комитета. Дайна отправлялась на запад с десятидюймовым ножом с выкидным лезвием, который крепился к браслету на ее руке. Стоило ей резко выгнуть запястье, срабатывала пружина — и, опля, у нее неожиданно вырастал шестой палец, десяти дюймов в длину и обоюдоострый. Дайна считала, что большинство из них — мужчин — не сумеют этого понять.
«Если он действительно полновластный диктатор, тогда, быть может, лишь он один держит их всех вместе. Если он исчезнет, возможно, они начнут грызться и драться между собой. И это может погубить их, если он умрет. И если мне удастся подобраться к нему близко, Сюзи, то лучше ему призвать на помощь своего дьявола-хранителя». 
«Они убьют тебя, Дайна». 
«Может быть. А может быть, нет. И в любом случае стоит удовольствия поглядеть, как вывалятся его кишки». 
Наверное, Сюзан могла остановить ее, но она даже не попыталась. Она ограничилась тем, что вынудила Дайну пообещать держаться первоначального плана, если только не представится уж очень подходящий случай. С этим Дайна согласилась, и Сюзан не думала, что у ее подруги появится такой шанс. Флагга будут отлично охранять. И все же в течение трех дней с тех пор, как она предложила своей подруге отправиться на запад в качестве шпионки, Сюзан Стерн было очень трудно заснуть.
— Ладно, — сказала она остальным, — я иду домой спать. Спокойной ночи, ребята.
И она пошла прочь, засунув руки в карманы своей стеганой куртки.
— Она стала выглядеть старше, — сказал Стю.
Ник написал что-то в своем блокноте и показал им обоим.
Как и все мы  — было написано там.

На следующее утро по дороге на электростанцию Стю повстречал Сюзан и Дайну, катящих на мотоциклах к Каньон-Бульвару. Он помахал им рукой, и они подъехали к нему. Ему пришло в голову, что никогда еще Дайна не была такой хорошенькой. Волосы ее были перехвачены сзади ярко-зеленым шелковым шарфом, одета она была в распахнутую кожаную куртку, джинсы и плотную рубашку. К багажнику было привязано одеяло.
— Стюарт! — крикнула она и с улыбкой помахала ему рукой.
«Лесбиянка?»  — с сомнением подумал он.
— Как я понимаю, ты собралась в небольшое путешествие, — сказал он.
— Это точно. И ты меня здесь не видел.
— Разумеется, — кивнул Стю. — Как же еще. Закурим?
Дайна взяла «Мальборо» и прикрыла ладошками горящую в его руке спичку.
— Будь осторожна, девочка.
— Буду.
— И возвращайся назад.
— Надеюсь.
Они взглянули друг на друга при ярком свете летнего солнца.
— Ты береги Фрэнни, шеф.
— Постараюсь.
— И удачи тебе в новой должности.
— С этим я справлюсь.
Она отбросила сигарету и повернулась к подруге.
— Что скажешь, Сюзи?
Сюзан кивнула, врубила первую передачу и напряженно улыбнулась.
— Дайна? — позвал Стю.
Она взглянула на него, и Стю нежно поцеловал ее в губы.
— Удачи, — сказал он.
Она улыбнулась.
— Ради удачи ты должен сделать это дважды. Ты что, не в курсе?
Он поцеловал ее еще раз, на этот раз дольше и сильнее. «Лесбиянка?» —  снова подивился он.
— Фрэнни повезло, — сказала Данна. — Можешь передать ей это.
Улыбаясь и не зная, что еще сказать, Стю сделал шаг назад и промолчал. За два квартала от них один из оранжевых грузовиков похоронного комитета проехал через перекресток как знамение, и момент был упущен.
— Поехали, детка, — сказала Дайна. — Крути педали.
Они уехали, а Стю еще долго стоял у  тротуара и смотрел им вслед.

Сюзан Стерн вернулась через два дня. По ее словам, она наблюдала, как Данна двигалась на запад от Колорадо-Спрингс, пока та не стала крохотным пятнышком, слившимся с общим пейзажем. Потом она немного поплакала. Первую ночь Сюзан провела на окраине Моньюмента и проснулась очень рано, разбуженная тихим воем, раздававшимся, казалось, из трубопровода, проходящего под проселочной дорогой, возле которой она заночевала.
Наконец, набравшись смелости, она посветила фонарем в ржавую трубу и обнаружила там худенького дрожащего щенка. На вид ему было около шести месяцев. Он пятился от нее, а ей было никак не пролезть в трубу. В конце концов она сходила в городок Моньюмент, вломилась в местную продуктовую лавку и вернулась уже при холодном утреннем свете с пакетом, полным собачьих галет. Трюк удался. Щенок вернулся в Зону вместе с ней, уютно свернувшись в одной из седельных сумок мотоцикла.

Дик Эллис пришел от щенка в восторг. Это была сучка — ирландский сеттер — или чистопородная, или с такой малой долей примеси, что, по сути, разницы никакой не было. Дик не сомневался, что, когда она немного подрастет, Коджак будет весьма рад знакомству с ней. Новость разошлась по Свободной Зоне, и в тот день вопрос о Матушке Абагейл был забыт, настолько все были возбуждены перспективой встречи собачьих Адама и Евы. Сюзан Стерн стала героиней дня, и, насколько было известно членам комитета, никому и в голову не пришло поинтересоваться, что она делала в Моньюменте — так далеко к югу от Боулдера.
Но Стю запомнил тот день, когда Сюзан и Дайна покинули Боулдер и он смотрел им вслед, уезжавшим по денвер-боулдерскому большаку. Потому что никто в Зоне больше никогда не видел Дайны Джургенз.

27 августа; уже почти стемнело; на небе ярко светила Венера. Ник, Ральф, Ларри и Стю сидели на крыльце дома Тома Каллена. Том носился по лужайке, гикая и забивая крокетные мячи в ворота.
Пора,  — написал Ник.
Тихим голосом Стю спросил, придется ли им снова гипнотизировать его, и Ник отрицательно покачал головой.
— Хорошо, — сказал Ральф. — Вряд ли я сумел бы еще раз пройти через это. — И, повысив голос, позвал: — Том! Эй, Томми! Поди сюда!
Том, ухмыляясь, подбежал к ним.
— Томми, пора идти, — сказал Ральф.
Улыбка Тома дрогнула. Казалось, он лишь теперь заметил, что сгустились сумерки.
— Идти? Сейчас? Да нет, в натуре! Когда темнеет, Том ложится спать. Да, это же В НАТУРЕ так погано. Том не любит выходить, когда темно. Потому что вылезают разные там лешие. Том… Том…
Он замолк, и все остальные сконфуженно посмотрели на него. Том погрузился в унылое молчание. Потом вынырнул из него, но… не как обычно. Это было не резкое неожиданное пробуждение вроде бурного оживления, а медленное, неохотное, почти печальное возвращение в реальность.
— Идти на запад? — спросил он. — Ты хочешь сказать, что время для этого ?
Стю положил руку ему на плечо.
— Да, Том. Если можешь.
— По дороге.
Ральф издал хриплый, сдавленный звук и зашел за дом. Том, казалось, этого даже не заметил. Его взгляд перебегал со Стю на Ника и обратно.
— Идти ночью. Спать днем. — И очень медленно, словно в тумане, Том добавил: — И видеть слона.
Ник кивнул.
Ларри достал рюкзак Тома из-под крыльца. Том медленно, словно во сне надел его.
— Ты должен быть осторожен, Том, — глухо произнес Ларри.
— Осторожен. Да, в натуре.
Стю запоздало подумал, не следовало ли им дать Тому одноместную палатку, но отмел эту мысль. Том лишь запутается, пытаясь установить даже самую маленькую палатку.
— Ник, — прошептал Том, — я правда должен сделать это?
Ник обнял Тома за плечи и медленно кивнул.
— Ладно…
— Ты только не сходи с большого четырехрядного шоссе, Том, — сказал Ларри. — Того, где написано 70. Ральф отвезет тебя к его началу на своем мотоцикле.
— Ага. Ральф. — Он замолк.
Ральф вышел из-за дома, вытирая глаза своим носовым платком.
— Ты готов, Том? — хрипло спросил он.
— Ник? А этот дом по-прежнему будет моим, когда я вернусь?
Ник твердо кивнул.
— Том любит свой дом. Да, в натуре.
— Мы знаем, что ты любишь его, Том. — Стю и сам чувствовал, как горячие слезы подступают к глазам.
— Ладно. Я готов. С кем я поеду?
— Со мной, Том, — сказал Ральф. — На шоссе 70, ты не забыл?
Том кивнул и пошел к мотоциклу Ральфа. Через секунду Ральф двинулся за ним, сгорбив свои широченные плечи. Даже перо на его шляпе, казалось, поникло. Он уселся на мотоцикл и завел его. В следующее мгновение тот вылетел на Бродвей и свернул на восток. Оставшиеся стояли вместе и следили, как мотоцикл, сливаясь с сумерками, превращался в смутный силуэт, различимый лишь по свету передней фары. Потом и свет фары скрылся за огромным экраном автокинотеатра «Заезжай по праздникам».
Ник пошел прочь с опущенной головой, засунув руки в карманы. Стю попытался пойти вслед за ним, но Ник почти злобно покачал головой, давая ему знак держаться подальше. Стю вернулся к Ларри.
— Вот так, — сказал Ларри, и Стю уныло кивнул.
— Ларри, думаешь, мы увидим его еще когда-нибудь?
— Если нет, то семеро из нас — ну, может, кроме Фрэн: она никогда не хотела его посылать, — будут есть и спать, помня до конца жизни, что это мы решили его послать.
— Ник больше всех, — заметил Стю.
— Ага. Ник больше всех.
Они следили, как Ник медленно шел по Бродвею, постепенно растворяясь в окружавших его сумерках. Потом они целую минуту, смотрели на темный дом Тома и молчали.
— Давай уйдем отсюда, — вдруг сказал Ларри, — стоит мне подумать обо всех чучелах животных там… у меня прямо мурашки бегут по телу.
Когда они ушли, Ник все еще стоял на боковой лужайке дома Тома Каллена с опущенной головой, засунув руки в карманы.

Джордж Ричардсон, новый врач, обосновался в Медицинском центре «Дакота Ридж», поскольку тот находился недалеко от городской больницы Боулдера со всем ее медицинским оборудованием, большим запасом медикаментов и операционными палатами.
28 августа у него было довольно много работы, и ассистировали ему Лори Констабл и Дик Эллис. Дик просил разрешить ему перестать заниматься медициной, но получил отказ.
— Ты отлично работаешь здесь, — сказал Ричардсон. — Ты многому научился и научишься еще большему. Кроме того, один я здесь не справлюсь. Мы просто свихнемся, если не заполучим еще одного врача через месяц-другой. Так что, Дик, прими поздравления: ты — первый фельдшер в Зоне. Поцелуй его, Лори.
Что Лори и сделала.
Около одиннадцати часов этим августовским утром Фрэн зашла в приемную и огляделась с любопытством и легкой тревогой. Лори сидела за конторкой и читала старый номер журнала «Лейдиз хоум джорнэл».
— Привет, Фрэн, — сказала она, вскакивая. — Я так и думала, что мы скоро увидим тебя тут. Джордж сейчас с Кэнди Джоунз, но он вот-вот освободится и займется тобой. Как ты себя чувствуешь?
— Спасибо, очень хорошо, — сказала Фрэн. — Наверное…
Дверь одного из кабинетов распахнулась, и оттуда вышла Кэнди Джоунз в сопровождении высокого сутулого мужчины в вельветовых штанах и спортивной рубашке с эмблемкой аллигатора на груди. Кэнди недоверчиво разглядывала бутылочку с розовой жидкостью, которую держала в руке.
— Вы уверены, что не ошиблись? — с сомнением спросила она Ричардсона. — У меня никогда раньше этого не было. Я думала, у меня иммунитет.
— Так вот, у вас его нет, и теперь вы заполучили именно это, — усмехнувшись, сказал Ричардсон. — Не забывайте о крахмальных ваннах и держитесь после этого подальше от высокой травы.
Она грустно улыбнулась.
— Джек тоже заполучил это. Ему тоже надо прийти к вам?
— Нет, по вы можете превратить крахмальные ванны в семейное мероприятие.
Кэнди уныло кивнула и только сейчас заметила Фрэн.
— Привет, Фрэнни, как ты, подруга?
— Нормально. А как ты?
— Кошмарно. — Кэнди вытянула вперед руку с бутылочкой так, чтобы Фрэнни смогла прочесть слово КАЛАДРИЛ на этикетке. — Сыпь от ядовитого плюща. И ты даже представить  себе не можешь, где я ее подцепила. Но ручаюсь, ты угадаешь, откуда ее заполучил Джек. 
Они все проводили ее слегка изумленным взглядом. Потом Джордж сказал:
— Мисс Голдсмит, не так ли? Комитет Свободной Зоны. Рад познакомиться.
Она протянула руку для пожатия.
— Пожалуйста, просто Фрэн. Или Фрэнни.
— Хорошо, Фрэнни. Итак, в чем проблема?
— Я беременна, — сказала Фрэн. — И жутко напугана. — И тут же без всякого перехода она разревелась.
Джордж обнял ее за плечи.
— Лори, ты, понадобишься мне минут через пять.
— Хорошо, доктор.
Он провел ее в смотровой кабинет и усадил на обитую черной клеенкой кушетку.
— Итак. Что за слезы? Это из-за близнецов миссис Уэнтворт?
Фрэнни горестно кивнула.
— Это были тяжелые роды, Фрэн. Мать очень много курила. Малыши весили слишком мало, даже для двойняшек. Они родились поздно вечером, крайне неожиданно. У меня не было возможности произвести вскрытие. За Региной Уэнтворт присматривает одна из женщин нашей группы. Я полагаю, я надеюсь , что она оправится от психического расстройства, которое с ней приключилось. Однако сейчас я могу лишь сказать, что у тех малышей с самого начала было очень мало шансов. Причиной их смерти могло послужить что угодно. 
— Включая и супергрипп.
— Да. В том числе.
— Стало быть, остается только ждать.
— Черт, да нет же, конечно. Я прямо сейчас проведу полный осмотр. Я буду постоянно наблюдать за вами и любой другой женщиной, которая беременна или скоро забеременеет. У «Дженерал электрик» был такой девиз: «Прогресс — наш самый важный продукт». В Зоне наш самый важный продукт — дети, и обращаться с ними следует соответственно.
— По мы ничего не знаем наверняка.
— Да, мы не знаем. Но не вешайте носа, Фрэн.
— Хорошо. Я постараюсь.
Раздался легкий стук в дверь, и вошла Лори. Она протянула Джорджу медицинскую карту, и Джордж принялся задавать Фрэн вопросы о состоянии ее здоровья.

Когда осмотр был закончен, Джордж оставил ее ненадолго, чтобы кое-чем заняться в соседнем кабинете. Пока Фрэн одевалась, с ней была Лори.
Когда Фрэн застегивала блузку, Лори тихо сказала:
— Знаешь, я завидую тебе. Конечно, эта неопределенность и все такое, но… Мы с Диком старались зачать ребенка как сумасшедшие. На самом деле забавно — я считала себя той, кто носит кнопку отсчета ЧИСЛЕННОСТИ НАСЕЛЕНИЯ. Роста численности населения, разумеется. Но теперь, когда я думаю об этой кнопке, у меня просто мурашки по телу бегают. Ох, Фрэнни, ведь первым будет твой. И я знаю, что все будет нормально. Должно  быть нормально.
Фрэнни лишь улыбнулась и кивнула, не желая напоминать Лори, что ее малыш будет не первым.
Первыми были двойняшки миссис Уэнтворт.
И двойняшки миссис Уэнтворт умерли.

— Прекрасно, — сказал Джордж через полчаса.
Фрэн недоуменно приподняла брови, решив на мгновение, что он просто неправильно произнес ее имя. Без всяких на то причин она вспомнила, что до третьего класса маленький Мики Пост, живший по соседству, называл ее Фан.
— Малыш. С ним все в порядке.
Фрэн нашарила рукой салфетку и крепко стиснула ее.
— Я чувствовала, как он шевелился… Но с тех пор уже прошло столько времени. И потом — ничего. Я боялась…
— Он жив, это бесспорно, но, знаете, я сомневаюсь, что о вы чувствовали его движение. Скорее это были легкие желудочные газы.
— Это был ребенок, — тихо произнесла Фрэн.
— Ну, так или иначе, ему еще предстоит много двигаться в будущем. Полагаю, срок родов подойдет где-то к середине января. Как вам это?
— Отлично.
— Вы правильно питаетесь?
— Да, думаю, да… во всяком случае, здорово стараюсь.
— Хорошо. Тошноты пока нет?
— Раньше немного чувствовалась, по теперь прошла.
— Чудно. Много занимаетесь физическими упражнениями?
На какое-то кошмарное мгновение она увидела себя копающей могилу для отца. Она моргнула, отгоняя видение прочь.
Это была другая жизнь.
— Да, достаточно.
— Прибавили сколько-нибудь в весе?
— Около пяти фунтов.
— Это хорошо. Можете набрать еще двенадцать — сегодня я щедрый.
Она усмехнулась.
— Вы — доктор.
— Да, и когда-то я был акушером, так что вы попали по адресу. Следуйте предписаниям своего врача, и все будет в норме. Теперь что касается велосипедов, мотоциклов и мопедов. Скажем, так: после 15 ноября — ни-ни. Впрочем, тогда уже никто не станет на них ездить. К тому времени уже чертовски похолодает. Пьете, курите?
— Нет.
— Думаю, если вам захочется как-нибудь пропустить стаканчик на ночь, вреда от этого не будет. Я выпишу вам витамины; можете приобрести их в любой городской аптеке…
Фрэн расхохоталась, и Джордж неуверенно улыбнулся.
— Я сказал что-нибудь смешное?
— Нет, просто звучит забавно — при нынешних обстоятельствах.
— О-о! Да, понимаю. Ну по крайней мере не будет жалоб по поводу высоких цен на лекарства, верно? И последнее, Фрэн. Вы когда-нибудь пользовались внутриматочными средствами?
— Нет, а что? — спросила Фрэн, а потом неожиданно подумала о своем сне: темный человек со своей вешалкой. Она вздрогнула и повторила: — Нет.
— Хорошо. Вот и все. — Он встал. — Не буду говорить, чтобы вы не волновались…
— Да, — согласилась она. Смешинки растаяли в ее глазах. — Этого говорить не стоит.
— Но попрошу вас свести все волнения к минимуму. Усиленное беспокойство матери может привести к расстройству деятельности желез. А это нехорошо для малыша. Я не любитель выписывать транквилизаторы беременным женщинам, но если вы считаете…
— Нет-нет, в этом нет нужды, — сказала Фрэн, но, выйдя на жаркое полуденное солнце, поняла, что всю вторую половину беременности ее будут преследовать мысли об умерших двойняшках миссис Уэнтворт.

29 августа прибыли три группы: одна — из двадцати двух человек, другая — из шестнадцати и третья — из двадцати пяти. Сэнди Дюшьен обошла всех семерых членов комитета и объявила им, что в Свободной Зоне теперь более тысячи жителей.
Теперь Боулдер не казался таким уж призрачным городом.

30-го вечером Надин Кросс стояла в подвале дома Гарольда, наблюдая за ним и чувствуя нарастающую тревогу.
Когда Гарольд не занимался с ней своего рода извращенным сексом, он, казалось, убегал в какой-то свой укромный уголок, где она не могла его контролировать. Оказываясь в этом уголке, он становился каким-то холодным; более того, он, казалось, испытывал презрение к ней и даже к самому себе. Единственное, что не менялось, — его ненависть к Стюарту Редману и прочим членам комитета.
В подвале стояла сломанная игра в хоккей, и Гарольд расположился на ее поле, утыканном отверстиями для мяча. Рядом с ним лежала раскрытая книга. На странице был нарисован какой-то чертеж. Он бросал взгляд на чертеж, потом смотрел на прибор, с которым работал, а потом что-то делал с ним. Под его правой рукой были аккуратно разложены инструменты из его мотоциклетной сумки. Маленькие кусочки проволоки валялись на хоккейном столике.
— Знаешь, — рассеянно произнес он, — тебе лучше пойти прогуляться.
— Почему? — Она почувствовала легкую обиду. Лицо Гарольда было напряженным, и он не улыбался. Надин понимала, почему Гарольд так часто улыбался: поскольку без улыбки он был похож на сумасшедшего. Она подозревала, что он и есть  сумасшедший или близок к этому.
— Потому что я не знаю, насколько старый это динамит, — сказал Гарольд.
— Что ты хочешь сказать?
— Старый динамит течет, дорогуша, — ответил он и поднял на нее глаза. Она увидела, что все его лицо было залито потом, словно в подтверждение сказанного. — Точнее говоря, он выделяет жидкость.  А жидкость эта — чистый нитроглицерин, одна из самых нестойких субстанций на свете. Поэтому, если он старый, есть очень хороший шанс, что этот маленький научный эксперимент зашвырнет нас на верхушку горы Флагстафф, а оттуда — аж до самой Страны Оз.
— Знаешь, тебе не обязательно так раздражаться по этому поводу, — сказала Надин.
— Надин? Ма chère? 
— Что?
Гарольд взглянул на нее спокойно и без улыбки.
— Заткни свою ё…ю пасть.
Она послушалась, но не пошла прогуляться, хотя ей и хотелось. Разумеется, если такова воля Флагга (а дощечка сказала ей, что Гарольд исполняет волю Флагга относительно комитета), динамит не окажется старым. А если он все же старый,  все равно не взорвется до назначенного часа… не так ли? Только насколько Флагг контролирует происходящее?
«Достаточно,  — сказала она себе, — вполне достаточно».  Но не была в этом уверена, и тревога ее росла. Она заходила еще раз к себе домой, но Джо исчез — на этот раз совсем исчез. Она навестила Люси, и, несмотря на холодный прием, пробыла там довольно долго, чтобы узнать: с тех пор как она переехала к Гарольду, Джо (Люси, разумеется, называла его Лео) «слегка откатился назад». Люси явно обвиняла в этом ее, но… если бы снежная лавина сорвалась с горы Флагстафф или землетрясение разорвало бы Перл-стрит пополам, Люси, по всей вероятности, стала бы и в этом обвинять ее. Правда, скоро и ее, и Гарольда будет в чем обвинять. И все же она испытала горькое разочарование от того, что ей не удалось еще раз повидаться с Джо и… поцеловать его на прощание.
«Брось, лучше совсем забудь о нем теперь, когда ты вся погрязла в этой непристойности. Ты лишь причинишь ему вред… а может, и самой себе, потому что Джо… многое видит, многое знает! Позволь ему перестать быть Джо, позволь себе перестать быть мамой Надин. Пусть он вернется и навсегда уже останется Лео». 
Но за всем этим скрывался безжалостный парадокс. Она не могла поверить, что через год кто-нибудь из этих людей в Зоне, включая и мальчика, останется в живых. Это противоречило бы его  воле.
«…Так скажи себе правду, не только Гарольд — его инструмент. И ты — тоже. Ты, которая когда-то сочла единственным не заслуживающим прошения грехом в этом постчумном мире убийство — отнимание даже всего лишь одной жизни…» 
Неожиданно она поймала себя на том, что хочет, чтобы динамит и впрямь оказался старым,  чтобы он взорвался и покончил с ними обоими. Долгожданное избавление. А потом она подумала о том, что случится после, когда они переберутся через горы, и ощутила знакомое разгорающееся тепло внизу живота.
— Вот так, — тихонько пробормотал Гарольд, Он опустил свой прибор в коробку из-под ботинок и отложил ее в сторону.
— Готово?
— Да. Готово.
— Это сработает?
— Хочешь попробовать? — Его слова прозвучали с явным сарказмом, но ей было все равно. Его глаза обшаривали ее с мальчишеской жадностью, которую она уже научилась распознавать. Он вернулся из своего укромного уголка, уголка, где он писал все то, что хранилось в гроссбухе, который она когда-то прочла, а потом небрежно засунула на прежнее место, под качающийся камень в кладке камина. Теперь она могла справиться с ним. Теперь его слова были всего лишь словами.
— Хочешь сначала посмотреть, как я развлекаюсь сама с собой? — спросила она. — Как прошлой ночью?
— Ага, — сказал он. — Ладно. Хорошо.
— Тогда пойдем наверх. — Она поморгала ему ресничками. — Я пойду первой.
— Ага, — хрипло выдавил он. Маленькие капельки нота выступили у него над бровями, но на сей раз их вызвал не страх. — Иди первой.
И она поднялась первой, чувствуя его взгляд, прикованный к коротенькой юбчонке от детского матросского костюмчика, который она носила. Под юбкой ничего не было.
Дверь захлопнулась, и штуковина, которую смастерил Гарольд, осталась в темноте в открытой коробке из-под ботинок. Это была портативная рация на батарейках из радиомагазина. Ее задняя панель была снята, и восемь динамитных шашек были прикручены к ней проволокой. Книга по-прежнему лежала раскрытой. Он взял ее в боулдерской Публичной библиотеке, и заголовок ее гласил: «65 призеров Национальной научной викторины». На чертеже был изображен дверной звонок, прикрученный к переносной рации, точь-в-точь такой же, как лежавшая в коробке из-под ботинок. Внизу красовалась надпись: «Третий приз Национальной научной викторины-1977, сконструировано Брайаном Боллом, Ратленд, штат Вермонт. Стоит произнести одно слово, и звонок зазвонит в пределах двенадцати миль!»
Через несколько часов этим же вечером Гарольд спустился вниз, закрыл коробку крышкой и осторожно притащил ее наверх. Он поставил ее на верхнюю полку кухонного шкафчика. Сегодня днем Ральф Брентнер сказал ему, что комитет Свободной Зоны пригласил Чэда Норриса выступить на их следующем собрании.
— А когда это будет? — небрежно осведомился Гарольд.
— 2 сентября, — сказал Ральф.
«2 сентября». 

Глава 57

Ларри и Лео сидели на кромке тротуара перед домом. Ларри пил теплое пиво «Хэмм», а Лео — теплый апельсиновый напиток. В эти дни в Боулдере можно было пить все что угодно, если это было в банках и вы ничего не имели против теплого питья. Сзади раздавалось ровное, громкое урчание газонокосилки. Люси стригла траву. Ларри вызвался было запяться этим, но Люси отрицательно покачала головой.
— Лучше выясни, что происходит с Лео, если сможешь.
Стоял последний день августа.
На следующий день после того, как Надин переехала к Гарольду, Лео не появился к завтраку. Ларри обнаружил мальчишку в его комнате. Он сидел в одних трусах, засунув большой палец в рот. Лео держался очень замкнуто и враждебно. Ларри испугался больше, чем Люси, поскольку она не знала, каким был Лео, когда Ларри впервые увидел его. Тогда его звали Джо и он таскал с собой острый нож.
С тех пор прошла почти неделя, и Лео слегка оправился, но не до конца, и он не желал говорить о том, что произошло.
— Здесь как-то замешана эта женщина, — сказала Люси, завинчивая крышку на резервуаре газонокосилки.
— Надин? Почему ты так решила?
— Ну, я не собиралась упоминать об этом. Но она заходила в тот день, когда вы с Лео пытались ловить рыбу в Холодном ручье. Она хотела увидеться с мальчиком. Я была жутко рада, что вас обоих нет дома.
— Люси…
Она быстро чмокнула его, а он сунул руку ей под лифчик и нежно стиснул ее грудь.
— Я неверно судила о тебе, — сказала она. — И, наверное, всегда буду раскаиваться в этом. Но мне никогда не нравилась и никогда не понравится Надин Кросс. С ней что-то не так. 
Ларри ничего не ответил, но подумал про себя, что Люси, вероятно, права. В ту ночь, во время их короткой прогулки, она была словно обезумевшая.
— И еще одно — когда она приходила, она не называла его Лео. Она звала его другим именем — Джо.
Он тупо смотрел на нее, пока она включала автоматический стартер и запускала газонокосилку.
Теперь, через полчаса после этого разговора, он пил свое пиво и смотрел, как Лео играл шариком от пинг-понга, который нашел в тот день, когда они вдвоем ходили к дому Гарольда, где теперь жила Надин. Маленький белый шарик был окорябан, но цел. Тук-тук-тук о  мостовую. Смотри-как-ловко-у-нас-выходит. 
Лео (теперь он был Лео, не так ли?) не захотел тогда входить в дом Гарольда.
В тот дом, где теперь жила мама Надин.
— Хочешь сходить половить рыбу, малыш? — вдруг спросил Ларри.
— Нет рыбы, — ответил Лео и взглянул на Ларри своими странными зеленоватыми, цвета морской воды глазами. — Ты знаешь Дика Эллиса?
— Конечно.
— Он говорит, нам можно будет пить воду, когда вернется рыба. Пить без… — Он издал шипящий звук и пошевелил пальцами перед глазами. — Понимаешь?
— Не кипятя ее?
— Да.
Тук-тук-тук. 
— Мне нравится Дик. И он, и Лори. Всегда угощают меня чем-нибудь. Он боится, что они не сумеют, но я думаю, у них получится.
— Что получится?
— Иметь ребенка. Дик думает, что он, быть может, слишком стар. Но, по-моему, нет.
Ларри хотел было спросить, почему это Дик и Лео стали говорить на эту тему, но потом раздумал. Разумеется, они не говорили. Дик не стал бы говорить с маленьким мальчиком о таких личных проблемах, как зачатие ребенка. Лео просто… просто знал.
Тук-тук-тук. 
Да, Лео многое знал… или чувствовал. Он не хотел входить в дом Гарольда и что-то говорил про Надин… Ларри не мог точно вспомнить, что именно… но он помнил этот разговор и очень встревожился, когда узнал, что Надин переехала к Гарольду. Мальчик тогда был словно в трансе, словно (тук-тук-тук…)… 
Ларри смотрел, как шарик подпрыгивает вверх и вниз, и неожиданно взглянул в лицо Лео. Глаза мальчика были темными и отрешенными. Усыпляющий рокот газонокосилки доносился тоже как бы издалека. Воздух был ласковым и теплым. А Лео снова впал в транс, словно прочел мысли Ларри и отреагировал на них.
Лео отправился поглядеть на слона.
Очень небрежно Ларри произнес:
— Да, я думаю, они сумеют зачать ребенка. Дику никак не больше пятидесяти пяти. Кэри Грант, по-моему, стал отцом, когда ему было почти семьдесят.
— Кто такой Кэри Грант? — спросил Лео. Шарик прыгал вверх-вниз, вверх-вниз.
(«Дурная слава. К Северу через северо-запад».) 
— Разве ты не знаешь? — спросил его Ларри.
— Это тот актер, — сказал Лео. — Он играл в «Дурной славе». И «Северо-западе».
(«К Северу через северо-запад».) 
— Я хотел сказать «К Северу через северо-запад»,  — произнес Лео, словно соглашаясь. Его взгляд не отрывался от прыгающего шарика.
— Правильно, — сказал Ларри. — Как там мама Надин, Лео?
— Она называет меня Джо. Для нее я Джо.
— О-ох. — Холодная дрожь прошла по спине Ларри.
— Теперь там плохо.
— Плохо?
— Плохо с ними обоими.
— С Надин и с… (Гарольдом?) 
— Да, с ним.
— Они не счастливы?
— Он одурачил их. Они думают, что нужны ему.
— Ему?
— Ему. 
Слово повисло в неподвижном летнем воздухе.
Тук-тук-тук. 
— Они собираются идти на запад, — сказал Лео.
— Господи Иисусе, — пробормотал Ларри. Его уже бил сильный озноб. Прежний, знакомый страх закрался ему в душу. Действительно ли он хочет слышать что-то еще? Это было все равно что смотреть, как медленно открывается дверь склепа на пустынном кладбище, видеть, как высовывается рука…
«Чем бы это ни оказалось, я не хочу слышать про это, я не хочу знать». 
— Мама Надин хочет думать, что это твоя вина, — сказал Лео. — Она хочет думать, что это ты отправил ее к Гарольду. Но она ждала нарочно. Она дожидалась, пока ты не полюбишь маму Люси слишком сильно. Она ждала, пока не стала уверенной в этом. Он  как будто стирает ту часть ее мозга, которая может отличить правильное от неправильного. Мало-помалу он стирает ее. И когда та совсем исчезнет, она станет такой же безумной, как и все на западе. Может быть, еще безумнее.
— Лео… — прошептал Ларри, и Лео тут же ответил:
— Она называет меня Джо. Для нее я Джо.
— Мне тоже называть тебя Джо? — неуверенно спросил Ларри.
— Нет. — В голосе мальчика послышалась мольба. — Нет, пожалуйста, не надо.
— Ты скучаешь по своей маме Надин, да, Лео?
— Она мертва, — сказал Лео с леденящей простотой.
— Ты поэтому так задержался той ночью?
— Да.
— И поэтому не разговаривал?
— Да.
— Но теперь ты разговариваешь.
— У меня есть ты и мама Люси, с кем я могу говорить.
— Да, конечно…
— Но это не навсегда! — с силой произнес мальчик. — Не навсегда, если ты только не поговоришь с Фрэнни! Поговори с Фрэнни! Поговори с Фрэнни! 
— Про Надин?
— Нет!
— А про кого? Про тебя?
Голос Лео стал еще более пронзительным:
— Это все записано! Ты знаешь! Фрошги знает! Поговори с Фрэнни! 
— Но комитет…
— Не надо комитета! Комитет тебе не поможет, он не поможет никому. Это старый способ. Он  смеется над вашим комитетом, потому что это старый способ, а старые способы — его  способы, ты знаешь, Фрэнни знает, если вы вдвоем поговорите, вы сможете…
Лео с силой бросил шарик вниз — ТУК!  Тот подпрыгнул выше его головы и укатился прочь. Ларри следил за ним с пересохшим ртом, сердце его противно дергалось в груди.
— Я уронил шарик, — сказал Лео и побежал за ним.
Ларри проводил его взглядом.
«Фрэнни», —  подумал он.

Они сидели вдвоем на краю оркестровой площадки, болтая ногами. До темноты оставался еще час, и несколько людей гуляли по парку, некоторые — держась за руки. Час ребятишек, он же и час любовников, отвлеченно подумала Фрэн. Ларри как раз закончил пересказывать ей все, что говорил Лео в своем трансе, и теперь ее мысли крутились вокруг этого.
— Итак, что ты думаешь обо всем этом? — спросил Ларри.
— Сама не знаю, — тихо сказала она. — Разве что мне не нравятся все те вещи, которые с нами происходят. Сны, похожие на ясновидение. Старуха, на какое-то время ставшая гласом Божьим, а потом ушедшая невесть куда. Теперь еще маленький мальчик — по всей видимости, телепат. Это похоже на жизнь в какой-то сказке. Порой я думаю, что супергрипп оставил нас в живых, но свел всех с ума.
— Он сказал, что я должен поговорить с тобой. Что я и делаю.
Она промолчала.
— Ну, — сказал Ларри, — если тебе что-нибудь придет в голову…
— Записано, — тихонько произнесла Фрэнни. — Он был прав, этот малыш. Я думаю, здесь таится корень всей проблемы. Если бы я не была такой глупой, такой тщеславной и не стала бы все это записывать… ох, черт бы меня побрал!
Ларри ошеломленно уставился на нее.
— О чем ты?
— Это Гарольд, — сказала она. — И я боюсь. Я ничего не говорила Стю. Мне было стыдно. Вести дневник было таким идиотизмом…  а Стю теперь… ему явно нравится  Гарольд… всем в Свободной Зоне нравится Гарольд, включая и тебя. — Она издала смешок, прозвучавший сдавленно из-за подступивших к горлу рыданий. — В конце концов, он был твоим… твоим духовным вождем на пути сюда, верно?
— Я что-то не очень улавливаю, — медленно произнес Ларри. — Ты можешь сказать мне, чего ты боишься?
— В том-то вся проблема — на самом деле я не знаю.  — Она подняла на него мокрые от слез глаза. — Пожалуй, я расскажу тебе все, что смогу, Ларри. Мне нужно поговорить с кем-то. Ей-богу, я уже не могу держать это все в себе, а Стю… Быть может, Стю не тот человек, которому нужно это услышать. По крайней мере первому.
— Давай, Фрэнни. Выкладывай.
И она рассказала ему все, начиная с того дня в июне, когда Гарольд подъехал к ее дому в Оганкуите на «кадиллаке» Роя Браннигана. Пока она говорила, последний яркий луч света превратился в синеватую тень. Влюбленные в парке начали расходиться. В небе засветился тонкий ободок месяца. В окнах высокого жилого дома на дальней стороне Каньон-Бульвара зажглось несколько газовых ламп. Она рассказала ему про надпись на крыше сарая и про то, как она спала, пока Гарольд, рискуя жизнью, выводил ее имя в самом низу. Про встречу со Стю в Фабиане и про скандальную реакцию Гарольда — отвали-от-моей-косточки — на Стю. Она рассказала ему про свой дневник и про отпечаток большого пальца в нем. К тому времени, когда она закончила свой рассказ, было уже за девять и вокруг пели сверчки. Наступила тишина, и Фрэн виновато ждала, пока Ларри нарушит ее. Но мысли его, казалось, витали где-то далеко.
Наконец он сказал:
— Насколько ты уверена в отпечатке? Ты сама не сомневаешься,  что это отпечаток Гарольда?
Она колебалась лишь мгновение.
— В тот момент, когда я увидела его, я сразу поняла, что это отпечаток Гарольда.
— Тот сарай, на котором он вывел надпись, — сказал Ларри. — Помнишь вечер, когда я впервые пришел к тебе и сказал, что побывал там? И что Гарольд нацарапал свои инициалы на балке, поддерживающей крышу?
— Да.
— Там были не только его инициалы. Твои тоже. Внутри сердечка. Как обычно делают влюбленные мальчишки на крышке школьной парты.
Она прижала ладони к глазам, вытерла их и хрипло выдавила:
— Какой ужас.
— Ты не можешь отвечать за поступки Гарольда, детка. — Он взял ее руки в свои и крепко сжал их, пристально глядя ей в глаза. — Поверь мне, где-где, а тут я, как бывший слюнтяй, лгун и ничтожный хвастун, большой спец. Не вини себя в этом. Потому что если станешь винить себя… — Он сжал ее руки так сильно, что ей стало больно, но взгляд его оставался мягким. — Если станешь, то действительно сойдешь с ума. Тут не знаешь, как со своими проблемами справиться, не говоря уже о чужих.
Он отпустил ее руки, и некоторое время они молчали.
— Ты полагаешь, у Гарольда такой зуб на Стю, что он может вынашивать планы убить его? — наконец спросил он. — Думаешь, дело зашло так далеко?
— Да, — сказала она. — Я действительно думаю, что это возможно. И быть может, весь комитет. Но я не знаю, что…
Его рука опустилась на ее плечо и крепко стиснула его, заставив замолчать. В темноте его облик изменился, глаза расширились, губы что-то беззвучно шептали.
— Ларри? Что…
— Когда он спустился вниз… — пробормотал Ларри. — Он спустился вниз взять штопор или еще что-то.
— Что? 
Он повернулся к ней так медленно, словно голова у него сидела на ржавом шарнире.
— Ты знаешь, — произнес он, — может статься, и есть способ выяснить все разом. Я не могу гарантировать, поскольку сам не заглядывал в тетрадь, но… В этом есть большой резон… Гарольд читает твой дневник и не только узнает что-то, но и его осеняет идея. Черт, в нем могла взыграть зависть, что тебе это пришло в голову первой. Разве все знаменитые писатели не вели дневники?
— Ты хочешь сказать, что Гарольд  ведет дневник?
— В тот день, когда я пришел к нему с вином, он спустился в подвал, а я осматривал его гостиную. Он говорил, что хочет достать кожаную мебель, и я пытался представить себе, как это будет выглядеть. И в каминной кладке я заметил качающийся камень…
— ДА!  — выкрикнула она с такой силой, что он вздрогнул. — В тот день, когда я забралась туда… и приходила Надин Кросс… Я присела  на камин… И я помню качающийся кирпич. — Она снова взглянула на Ларри. — Ну вот, опять. Словно кто-то взял нас за руку и подвел к этому…
— Совпадение, — буркнул он, но голос прозвучал неуверенно и натужно.
— Вот как? Мы оба побывали в доме Гарольда. Мы оба заметили качающийся кирпич. И теперь мы оба здесь. Все это — совпадение?
— Не знаю.
— Что было под тем камнем?
— Гроссбух, — медленно выдавил он. — По крайней мере это слово было оттиснуто на обложке. Я не заглядывал в него. В то время мне казалось, он с такой же вероятностью мог принадлежать прежним владельцам дома, как и Гарольду. Но даже если так, разве Гарольд не нашел бы его? Мы с тобой оба заметили тот камень. Так что, предположим, он тоже видел его. Даже если парень, живший там до эпидемии, записывал туда свои маленькие тайны: суммы, укрытые от налогов, сексуальные фантазии о своей девочке, да что угодно, — те тайны вовсе не тайны Гарольда.  Это ты понимаешь?
— Да, но…
— Не перебивай, когда инспектор Андервуд просвещает тебя, ты, глупая несмышленая девчонка. Итак, если те секреты не были секретами Гарольда, зачем ему класть гроссбух обратно под кирпич? А затем, что там были его секреты. Это был дневник Гарольда !
— Ты думаешь, он все еще там?
— Может быть. Я думаю, нам нужно это выяснить.
— Сейчас?
— Завтра. Он уедет с похоронным комитетом, а Надин будет помогать техникам на электростанции во второй половине дня.
— Ладно, — сказала она. — Как по-твоему, я должна рассказать Стю про это?
— Почему бы нам не подождать? Какой смысл поднимав, шум, пока мы не уверены, что это заслуживает внимания. Тетрадь могла исчезнуть. Или она может оказаться простым списком того, что нужно сделать. Там могут быть лишь вполне невинные записи. Или план политической карьеры Гарольда. А может, там все зашифровано.
— Об этом я не подумала. Что мы будем делать, если там… если там что-то важное?
— Тогда, наверное, нам придется вынести это на комитет Свободно! Зоны. Это еще одна причина, по которой все нужно провернуть быстро. 2-го у нас заседание. Комитет справится с этим.
— Справится?
— Полагаю, да, — сказал Ларри, но при этом подумал о том, что говорил про комитет Лео.
Она соскочила с края площадки на землю.
— Теперь мне лучше. Спасибо, что пришел ко мне, Ларри.
— Где нам встретиться?
— В маленьком парке напротив дома Гарольда. Как насчет часа дня завтра?
— Отлично, — сказал Ларри. — Увидимся там.
И Фрэнни пошла домой, чувствуя, что на сердце у нее легче, чем за многие предыдущие недели. Как сказал Ларри, варианты теперь вполне ясны. Гроссбух может доказать беспочвенность всех их страхов. Но если он докажет обратное…
Ну что ж, если так, пусть решает комитет. Как напомнил ей Ларри, 2-го вечером у них собрание в доме Ника и Ральфа, в конце шоссе Бейзлайн.
Когда она пришла домой, Стю сидел в спальне, держа в одной руке фломастер, а в другой — увесистый том в кожаном переплете. Тисненный золотом заголовок на переплете гласил: «Введение в Уголовный кодекс штата Колорадо».
— Нелегкое чтиво, — сказала она и поцеловала его в губы.
— Уф, — выдохнул он, швырнул книгу через комнату, и та с грохотом бухнулась на комод. — Ее занес Эл Банделл. Они со своим комитетом правопорядка действительно взялись за дело, Фрэн. Он хочет поговорить с комитетом Свободной Зоны, когда мы соберемся послезавтра. А ты чем занималась, красотка?
— Говорила с Ларри Андервудом.
Он долго и пристально смотрел на нее.
— Фрэн… ты плакала?
— Да, — сказала она, не отводя глаз. — Но теперь мне лучше. Намного лучше.
— Это связано с ребенком?
— Нет.
— Тогда с чем?
— Я скажу тебе завтра вечером. Расскажу все, что у  меня на уме. А до тех пор никаких вопросов. Идет?
— Это так серьезно?
— Стю, я не знаю.
Он снова долго-долго смотрел на нее.
— Ладно, Фрэнни, — наконец сказал он. — Я люблю тебя.
— Я знаю. И я тоже люблю тебя.
— В постель?
— Жеребец ты, — улыбнулась она.

1 сентября было серым и дождливым — скучный, неприметный день, но все же ни один житель Боулдера не сможет его никогда забыть. В тот день в северном Боулдере вновь заработало энергоснабжение… по крайней мере на время.
Без десяти двенадцать в контрольном помещении электростанции Брэд Китчнер посмотрел на Стю, Ника, Ральфа и Джека Джексона, которые все сгрудились у него за спиной. Брэд нервно улыбнулся и сказал:
— Святая Мария, будь милостива, помоги мне выиграть эти чертовы гонки.
Он с силой потянул вниз два больших рубильника. В огромном зале под ними два пробных генератора взвыли. Пятеро мужчин подошли к широченному, во всю стену, окну с непробиваемым стеклом и взглянули вниз, где стояло около сотни мужчин и женщин — все, по приказу Брэда, в защитных темных очках.
— Если мы где-то ошиблись, я лучше спалю два, а не пятьдесят два, — говорил им раньше Брэд.
Генераторы завыли громче.
Ник дотронулся до локтя Стю и указал на потолок помещения. Стю поглядел наверх, и на губах у него заиграла улыбка. Флюоресцентные лампы за прозрачными панелями начали слабо светиться. Генераторы набирали обороты, пока не достигли высокого ровного рокота. Внизу толпа рабочих разразилась непроизвольными аплодисментами; некоторые при этом морщились, потому что все ладони у них были содраны от бесконечных часов наматывания проволоки.
Флюоресцентные лампы уже горели ярко, во всю мощь.
Ник испытал чувство, в точности противоположное тому, которое ощутил, когда погасли огни в Шойо: тогда был ужас, ощущение, что тебя заживо погребли, а сейчас, наоборот, была радость воскрешения.
Два включенных генератора снабжали энергией один маленький участок северного Боулдера в районе Норт-стрит. Жившие там люди не знали о сегодняшнем испытании, и многие из них ринулись оттуда прочь так, словно за ними гнались все дьяволы преисподней.
На экранах телевизоров появилось мельтешение. В доме на Спрус-стрит ожил миксер и попытался взбить давно засохшую сырно-яичную смесь. Мотор миксера вскоре вырубился от перегрузки. В одном заброшенном гараже взвыла электропила, выбрасывая из своего нутра тучу опилок. Засветились спирали у электроплит. Из колонок магазинчика старых пластинок под названием «Музей восковых фигур» раздался голос Марвина Гея, исполнявшего песенку в стиле диско, казавшуюся ожившим сном из прошлого: «Давай-ка спляшем… давай раздухаримся… давай плюнем на все… давай повеселимся… давай-ка спляшем… давай раздухаримся…» 
На Мейпл-стрит взорвался электрический трансформатор, и сверкающая спираль лиловых искр рухнула вниз, полыхнула на мокрой траве и потухла.
На электростанции один из генераторов начал выть на более высокой и отчаянной ноте. От него пошел дым. Люди отшатнулись назад, поддавшись панике. Помещение стало наполняться приторно-сладким запахом озона. Резко затрещал зуммер.
— Перебор! — проревел Брэд. — Сукин сын пошел в разнос! Перегрузка!
Он ринулся через комнату и дернул оба рубильника вверх. Вой генераторов стал затихать, но не раньше, чем снизу раздался громкий взрыв, а следом вопли, приглушенные толстым стеклом.
— Боже праведный, — пробормотал Ральф. — Один загорелся.
Над ними свет флюоресцентных ламп потускнел, а потом полностью потух. Брэд распахнул дверь диспетчерской и выскочил на площадку. Его слова отдались мощным эхом в огромном пространстве машинного зала:
— Тащите к нему огнетушители! Шевелитесь!
На генератор направили несколько ценных струй, и огонь был погашен. В воздухе все еще висел запах озона. Остальные сгрудились на площадке позади Брэда.
Стю положил руку ему на плечо.
— Мне жаль, что все так обернулось, парень, — сказал он.
Брэд с усмешкой обернулся к нему.
— Жаль? Почему?
— Ну он ведь загорелся, верно? — спросил Джек.
— Черт, еще бы! Конечно, он загорелся! И где-то возле Норт-стрит какой-то трансформатор наверняка взорвался к е…не матери. Мы забыли, черт бы нас побрал, совсем забыли! Они все заболели и умерли, но перед этим они ведь не таскались по округе, отключая электроприборы! По всему Боулдеру остались включенными телевизоры, печки, электрические одеяла. Они все жрут до хрена энергии. Эти генераторы устроены так, чтобы те, где нагрузка больше, перебрасывали ее на свободные. Одни внизу попытался перебросить, но ведь все остальные были выключены, понимаете? — Брэд весь трясся от возбуждения. — Гэри! Помните, как Гэри в штате Индиана сгорел дотла?
Они кивнули.
— Я не уверен, мы никогда не узнаем это точно, но то, что случилось здесь, могло произойти и там. А если бы двигатель не вырубился так быстро? Одно замыкание в электрическом одеяле — и в таких обстоятельствах этого могло хватить… Как тогда, когда корова миссис О’Лири пнула ногой фонарь в Чикаго. Эти штуковины пытались перебросить нагрузку, но ее же некуда было перебрасывать. Вот один и перегорел. Нам повезло, что так случилось, вот что я вам скажу — уж поверьте моему слову.
— Тебе виднее, — с сомнением буркнул Ральф.
— Нам придется заново проделать всю работу, — сказал Брэд, — но только на одном моторе. Это не проблема. Но… — Брэд принялся непроизвольно щелкать пальцами от возбуждения. — Теперь мы не посмеем запустить ток снова, пока все не проверим. Можем ли мы набрать еще одну команду? Так примерно с дюжину ребят?
— Думаю, да. Конечно, — сказал Стю. — А зачем?
— Команду по отключению. Просто группу парней, чтобы объехать Боулдер и выключить все, что осталось включенным. Пока это не будет сделано, нельзя запускать ток заново. Ребята, у нас же нет пожарной команды. — Брэд слегка истерично хохотнул.
— Завтра вечером у нас собрание комитета Свободной Зоны, — сказал Стю. — Придешь туда, объяснишь, зачем они тебе нужны, и получишь ребят. Но ты уверен, что такая перегрузка больше не повторится?
— Да, на все сто. Этого бы не случилось и сегодня, если бы не остались включенными столько приборов. Кстати, кому-то надо съездить в северный Боулдер и поглядеть, не горит ли там чего.
Никто не знал наверняка, шутит Брэд или нет. Как оказалось, там возникло несколько небольших пожаров, в основном из-за отопительных установок. Ни один из них не перекинулся далеко, поскольку моросил дождь. И все, что потом помнили жители Зоны про 1 сентября 1990-го, это то, что в тот день дали электричество, пускай хотя бы на тридцать секунд или около того.

Часом позже Фрэн въехала на своем велосипеде в парк имени Эбена Дж. Файна, напротив дома Гарольда. В северной части парка, как раз возле столиков для пикников, протекал боулдерский ручей. Утренний моросящий дождь сменился сырым туманом.
Она огляделась в поисках Ларри, нигде не увидела его и поставила велосипед на подножку. Она пошла по мокрой траве к качелям, и чей-то голос позвал:
— Сюда, Фрэнни.
Пораженная, она уставилась на строение, где размещались мужской и дамский туалеты, и ощутила приступ мгновенного жуткого страха. Высокая фигура стояла в тени короткой дорожки, делившей строение на две части, и на секунду ей показалось…
Потом фигура сделала шаг вперед и оказалась Ларри, одетым в выцветшие джинсы и рубаху защитного цвета. Фрэн расслабилась.
— Я напугал тебя? — спросил он.
— Да. Немного. — Она уселась на качели, гулкое биение ее сердца стало замедляться. — Я увидала лишь тень, стоявшую там, в темноте, и…
— Извини. Я подумал, так будет безопаснее, хотя отсюда дом Гарольда не просматривается. Я видел, ты тоже приехала на велосипеде.
Она кивнула.
— Так тише.
— Я поставил свой вон под тем навесом. — Он кивнул на открытое строение возле площадки для игр.
Фрэнни провела свой велосипед между качелями и закатила его под навес. Запах внутри отдавал затхлостью и зловонием. Она догадалась, что этим местом пользовались юнцы — или слишком молодые, или слишком поддатые, чтобы вести машину. Все было усеяно пустыми бутылками из-под пива и сигаретными окурками. В дальнем углу валялись женские трусики, а в ближнем остались угли от костра. Она поставила свой велосипед рядом с великом Ларри и торопливо вышла наружу. Там, в тени, где в ноздри бил запах давно канувших в прошлое совокуплений, было очень легко вообразить, как за спиной стоит темный человек с крюком от вешалки в руке.
— Постоялый двор для развлечений, верно? — суховато спросил Ларри.
— Этот приятный уголок нашла не я, — слегка передернувшись, ответила Фрэн. — Что бы из этого ни вышло, Ларри, сегодня вечером я хочу обо всем рассказать Стю.
Ларри кивнул.
— Да, и не только потому, что он в комитете. Он еще и начальник полиции.
Фрэн обеспокоенно взглянула на него. Впервые за все время до нее дошло, что эта экспедиция может закончиться для Гарольда тюрьмой. Они намеревались без всякого разрешения или ордера забраться в его дом и обшарить его.
— Ох, как погано, — сказала она.
— Хорошего мало, — согласился он. — Хочешь все отменить?
Она долго раздумывала, а потом отрицательно качнула головой.
— Хорошо. Я считаю, мы так или иначе должны все узнать.
— Ты уверен, что их обоих нет дома?
— Да. Рано утром я  видел, как Гарольд уехал на одном из грузовиков похоронного комитета. И все, кто работает на электростанции, были приглашены туда на испытание.
— Ты уверен, что она пошла туда?
— Это выглядело бы чертовски странно, если бы она не пошла, не так ли?
Фрэн обдумала это и кивнула.
— Наверное. Кстати, Стю сказал, они надеются вернуть электричество всему городу к 6-му числу.
— Великий будет денек, — отозвался Ларри и подумал, как было бы здорово посидеть в «Шанноне» или «Сломанном барабане» с большой электрогитарой и еще большим усилителем и сыграть что-нибудь — что угодно, лишь бы попроще и поритмичнее, — на полную громкость. Может, «Глорию» или «Прогулку с собачкой». Да на самом деле все, что угодно, кроме «Детка, по душе ли тебе твой парень?».
— Может быть, нам стоит придумать какую-нибудь легенду для прикрытия, — сказала Фрэн. — На всякий случай.
Ларри криво усмехнулся.
— Хочешь объяснить, что мы занимаемся подпиской на журналы, если один из них вдруг вернется?
— Ха-ха, Ларри.
— Ладно, можем сказать, что пришли сообщить ей то, что ты сказала мне только что про пробный запуск электричества. Если она там.
— Да, это может сойти, — кивнула Фрэн.
— Не дурачь себя, Фрэн. Она заподозрила бы неладное, даже если бы мы пришли и сказали ей, что в городе объявился Иисус Христос и разгуливает сейчас по крыше городского резервуара.
— Если она в чем-то виновата.
— Да. Если она в чем-то виновата.
— Давай, — секунду поразмыслив, сказала Фрэн. — Пошли.

Легенда оказалась не нужна. Попытки открыть сначала переднюю, а потом заднюю дверь убедили их в том, что дом Гарольда и в самом деле пуст. Это к лучшему, подумала Фрэн, чем больше она думала о прикрытии, которое они заготовили, тем слабее оно ей казалось.
— Как ты забиралась внутрь? — спросил Ларри.
— Через окошко в подвале.
Они обошли дом, и Ларри с силой тянул и толкал окошко, пока Фрэн следила за дорогой.
— Может, тогда тебе и удалось, — сказал он, — но теперь оно заперто.
— Нет, его просто заело. Дай-ка я попробую.
Но у нее тоже ничего не вышло. После ее первого тайного визита сюда Гарольд запер окно как следует.
— Что нам делать теперь? — спросила она.
— Давай разобьем его.
— Ларри, он же заметит  это.
— Пускай. Если ему нечего скрывать, он подумает, что просто компания ребятишек бьет окна в пустых домах. Он ведь на самом деле выглядит  пустым со всеми этими опущенными шторами. А если ему есть что скрывать, это его здорово встревожит… Ну и поделом ему. Верно?
Она колебалась, но не остановила его, когда он снял рубаху, обмотал ею руку и разбил окно в подвале. Стекло брызнуло внутрь, и он, просунув руку в окно, пошарил там в поисках шпингалета.
— Вот он. — Он отодвинул шпингалет, и окно распахнулось. Ларри протиснулся в него и повернулся, чтобы помочь ей. — Будь осторожна, малышка. Уж, пожалуйста, никаких выкидышей в доме Гарольда Лодера.
Он поймал ее под мышки и опустил вниз. Они огляделись. Крокетная стойка стояла как часовой. Столик для пневматического хоккея был весь усеян маленькими кусочками цветного электрического провода.
— Что это? — спросила она, беря один из кусочков. — Этого раньше не было.
Он пожал плечами.
— Может, Гарольд мастерит мышеловку.
Под столиком стояла коробка, и он вытащил ее оттуда. Надпись на крышке гласила: УСТАНОВКА УОКИ-ТОКИ ЛЮКС. БАТАРЕЙКИ В КОМПЛЕКТ НЕ ВХОДЯТ. Ларри раскрыл коробку, но по ее весу он еще до этого сразу понял, что та пуста.
— Вместо мышеловок он мастерит радиотелефоны, — сказала Фрэн.
— Нет, эта модель не сборная. Такую покупают, чтобы врубать сразу. Может, он их как-то модернизирует. Это похоже на Гарольда. Помнишь, как Стю ругал работу рации, когда они с Гарольдом и Ральфом отправились на поиски Матушки Абагейл?
Она кивнула, но все-таки что-то в этих кусочках провода продолжало тревожить ее.
Ларри кинул коробку обратно на пол и сделал то, что потом всегда считал своей самой страшной ошибкой в жизни.
— Не важно, — сказал он. — Пошли.
Они поднялись по лестнице, но на сей раз дверь наверху была заперта. Она взглянула на него, и Ларри пожал плечами.
— Мы и так уже далеко зашли, верно?
Фрэн кивнула.
Ларри несколько раз легонько двинул плечом в дверь, чтобы определить, где расположена задвижка с другой стороны, а потом ударил с силой. Раздался металлический лязг, хруст, и дверь распахнулась. Ларри нагнулся и поднял упор от задвижки с покрытого линолеумом кухонного пола.
— Я могу привинтить ее обратно, и он никогда ничего не заметит. Это если здесь найдется отвертка.
— Что толку? Он все равно увидит разбитое окно.
— Это правда. Но если привинтить задвижку обратно к двери, он… Почему ты улыбаешься?
— Привинти задвижку обратно, какие проблемы. Но как ты закроешь ее с обратной стороны?
Он подумал немного и сказал:
— Черт, чего я терпеть не могу, так это ушлых девок. — Он кинул задвижку на кухонный столик. — Пошли посмотрим под кирпичом в камине.
Они прошли в темную гостиную, и Фрэн ощутила нарастающую тревогу. В прошлый раз у Надин не было ключа. На этот раз, если она вернется, то — с ключом. И если она вернется, их поймают с поличным. Горькая получится шутка, если первым заданием Стю в качестве начальника полиции станет арест его собственной женщины за взлом и вторжение в чужой дом.
— Вот он, да? — спросил Ларри, указывая на кирпич.
— Да. Постарайся побыстрее.
— Не исключено, что он убрал его отсюда.
Гарольд так и сделал. Это Надин вновь положила его под качающийся кирпич. Ларри и Фрэн понятия не имели об этом. Когда Ларри отодвинул кирпич, они увидели лежавшую там тетрадь с тускло мерцающим золотом заголовком ГРОССБУХ. Они оба уставились на нее. Неожиданно им показалось, что в комнате стало жарче и темнее.
— Ну, — произнес Ларри, — будем любоваться ею или читать?
— Ты, — сказала Фрэн. — Я даже не хочу дотрагиваться до нее.
Ларри достал тетрадь из тайника и машинально вытер белую пыль с обложки. Он начал беспорядочно листать дневник. Страницы были исписаны таким фломастером, которые продавались раньше с этикеткой «Твердая головка». Он давал возможность Гарольду писать мелким, отчетливым почерком — почерком в высшей степени добросовестного человека, возможно, пишущего под диктовку. Абзацев не было. Лишь слева и справа тянулись узенькие ленточки полей, причем поля были такие ровные, словно их прочертили линейкой.
— У меня уйдет три дня, чтобы прочесть все это, — сказал Ларри, продолжая перелистывать страницы.
— Подожди, — сказала Фрэн и потянулась через его руку, чтобы перелистать несколько страничек назад. Здесь сплошной поток слов прерывался взятым в рамку куском. То, что было заключено внутри, казалось своего рода лозунгом:

Следовать за своей звездой означает признавать власть некой высшей Силы, некоего Провидения; но разве исключено, что сам акт следования есть первооснова еще более могущественной Власти? Ваш БОГ, ваш ДЬЯВОЛ владеет ключом от светоча; я так долго и упорно пытался разрешить эту проблему за последние два месяца; но на каждого из нас он возложил ответственность за выбор НАПРАВЛЕНИЯ ПУТИ. 
ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛОДЕР 

— Прости, — сказал Ларри, — но это не для меня. Ты что-нибудь понимаешь?
Фрэнни медленно покачала головой.
— По-моему, Гарольд хотел сказать, что подчинение кому-то может быть так же почетно, как лидерство. Но я не думаю, что в качестве лозунга это умозаключение отменяет пословицу «Любая чрезмерность чревата бедой».
Ларри продолжал листать страницы к началу и наткнулся еще на четыре или пять обведенных кусков, под каждым из которых красовалось полное имя Гарольда, выведенное заглавными буквами.
— Ух ты, — выдохнул Ларри. — Взгляни вот на это, Фрэнни.

Сказано, что два величайших человеческих греха — гордыня и ненависть. Но так ли это? Я предпочитаю думать о них как о двух великих добродетелях. Отказаться от гордыни и ненависти — значит сказать, что ты изменишься во благо мира. Вобрать их в себя, принять их — более достойно; это значит сказать, что мир должен измениться во благо твое. Я на пороге великой авантюры. 
ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛОДЕР 

— Вот это уже порождение здорово свихнувшихся мозгов, — сказала Фрэн. Ей стало холодно.
— Да уж… Наверное, такие вот мысли и привели мир ко всему этому кошмару, — согласился Ларри. Он быстро перелистал страницы, возвращаясь к самому началу книги. — Время идет. Давай посмотрим, что из всего этого можно извлечь.
Никто из них не знал точно, что надо искать. Они не прочли ничего, кроме обрамленных кусков и двух-трех случайных фраз, которые, в основном благодаря витиеватому стилю Гарольда (казалось, сложносочиненные предложения были изобретены специально для него), были для них или малопонятны, или непонятны совсем.
Тем не менее то, что они увидели в самом начале гроссбуха, повергло их в настоящий шок.
Дневник начинался с самого верха первой страницы. Она была отмечена аккуратной единичкой, обведенной в кружочек. Потом шел отступ — единственный, насколько могла судить Фрэн, отступ во всей тетради, кроме тех, что предваряли обведенные в рамки умозаключения. Они прочитали первое предложение, держа гроссбух между собой, как дети на уроке хорового пения, и Фрэн сказала: «Ох!» — тихим, сдавленным голосом и, легонько прижав ладонь ко рту, сделала шаг назад.
— Фрэн, мы должны взять тетрадь с собой, — сказал Ларри.
— Да…
— И показать ее Стю. Я не знаю, прав ли Лео, утверждая, будто они на стороне темного человека, но ясно одно: Гарольд опасно болен. Ты сама это видишь.
— Да, — снова произнесла она. Она испытывала слабость и головокружение. Значит, вот чем заканчиваются истории с дневниками. Она словно знала все — знала с того самого момента, когда увидела тот жирный отпечаток большого пальца, и сейчас она повторяла про себя: «Не теряй сознания… не терян сознания…»
— Фрэн? Фрэнни? С тобой все в порядке?
Голос Ларри. Откуда-то очень издалека.
Первое предложение в дневнике Гарольда: Моим величайшим наслаждением в это чудесное постапокалипсическое лето будет убийство мистера Стюарта Собачий-Хер Редмана; и вполне возможно, я убью и ЕЕ тоже. 

— Ральф? Ральф Брентнер, вы дома? Эй-эй, кто-нибудь дома? 
Она стояла на ступеньках крыльца, глядя на дом. Никаких мотоциклов во дворе, лишь парочка велосипедов возле стены. Ральф услыхал бы ее, но следовало подумать еще и об этом немом. Глухонемом.  Ты можешь орать до посинения, а он все равно не ответит, хотя и может быть там.
Переложив свою хозяйственную сумку из одной руки в другую, Надин надавила на дверь и обнаружила, что та не заперта. После моросящего снаружи дождика приятно было войти в дом. Она очутилась в маленькой передней. Четыре ступеньки вели вверх, в кухню, и целый лестничный пролет — вниз, в цоколь, где, по словам Гарольда, обосновался Андрос. Придав лицу самое приятное выражение, Надин спустилась вниз, прокручивая в уме свое объяснение, если Ник окажется там:
«Я так прямо вошла, поскольку думала, вы все равно не услышите, как я стучу. Некоторые из нас хотели бы узнать, потребуется ли вечерняя смена, чтобы поменять обмотку на тех двух моторах, которые сгорели. Брэд ничего вам не говорил?» 
Внизу было всего две комнаты. Одна из них — спальня, простая, как келья монаха. Другая — кабинет. Там стоял письменный стол, большой стул, мусорная корзина и книжный шкаф. Письменный стол был завален бумагами, и она рассеянно просмотрела их. Большинство листков ни о чем ей не говорило — она решила, что это фрагменты разговора Ника с кем-то («Наверное, так, но, может, нам спросить его, нельзя ли сделать это каким-нибудь более простым способом?» —  было написано на одном). Остальные, казалось, были просто памятками, набросками, рассуждениями. Некоторые напомнили ей обрамленные рамками записи в гроссбухе Гарольда, которые тот, саркастически ухмыляясь, называл своими «указателями к лучшей жизни».
На одном было написано: «Поговорить с Гленом о торговле. Кто-нибудь из нас знает, как начинается торговля? Дефицит товаров, не так ли? Или монополизация какой-либо одной сферы? Ремесла. Это может быть ключом. Что, если Брэд Китчнер решит продавать свое умение, а не отдавать даром? Или врач? Чем мы будем платить? Мм-да». 
На другом: «Защита сообщества — улица с двусторонним движением». 
На третьем: «Каждый раз, когда мы заговариваем о законе, мне потом ночью снятся кошмары про Шойо. Смотрю, как они умирают. Смотрю, как Чилдресс разбрасывает свой ужин по камере. Закон, закон, что нам делать с этим чертовым законом? Высшая мера наказания. Теперь мысль, вызывающая улыбку. Когда Брэд запустит ток, сколько пройдет времени, прежде чем кто-то попросит его соорудить электрический стул?» 
Она оторвалась от листков довольно неохотно. Это было интересно — просматривать бумаги, написанные человеком, который мог рассуждать только посредством письма (один из ее коллег любил повторять, что процесс мышления никогда не может быть полноценным без артикуляции), но цель ее пребывания здесь, внизу, была уже выполнена. Ника здесь не было, как и вообще никого. Задерживаться дольше означало бы напрасно испытывать судьбу.
Она вернулась наверх. Гарольд сказал ей, что они, наверное, соберутся в гостиной. Она была огромная, покрытая толстым бордовым ворсистым ковром; центральное место занимал камин, каменной колонной восходящий к крыше. Вся западная стена была стеклянной, и оттуда открывался дивный вид на горы Флатайронс. Это заставляло ее чувствовать себя выставленной на всеобщее обозрение, как музейный экспонат. Она знала, что внешняя сторона термоплекса была подвергнута действию йода так, чтобы снаружи можно было видеть лишь зеркальное отражение, но психологически она ощущала себя совершенно незащищенной. И ей хотелось закончить все побыстрее.
На южной стороне комнаты она нашла то, что искала: вместительную кладовку, которую Ральф так и не разобрал. Глубоко внутри висели плащи, а в заднем углу валялась груда ботинок, рукавиц и зимних вязаных вещей фута в три вышиной.
Торопливо она вытащила продукты из своей хозяйственной сумки. Они служили лишь камуфляжем и располагались только сверху. Под банками с томатной пастой и сардинами лежала обувная коробка с динамитом и рацией внутри.
— Если я положу ее в кладовку, она все равно сработает? — спрашивала она Гарольда. — Лишняя стена не смягчит взрыв?
— Надин, — ответил Гарольд, — если это устройство сработает, а у меня нет оснований думать иначе, оно разнесет дом и большую часть холма с его стороны. Положи его куда угодно, лишь бы его не заметили до собрания. Кладовка отлично подойдет. Лишняя стена разлетится на кусочки и послужит шрапнелью. Я доверяю твоему выбору, дорогая. Это будет как в старой сказке про портного и мух. Семерых — одним махом. Только в данном случае мы имеем дело не с мухами, а с шайкой политиканствующих тараканов.
Надин отодвинула в сторону ботинки и шарфы, сделала ямку в груде одежды и сунула туда коробку. Потом она завалила ее шмотками и выбралась из кладовки. Вот так. Сделано. И будь что будет.
Она торопливо покинула дом, не оглядываясь, пытаясь не обращать внимания на голос, не желавший замолкать, голос, заставлявший ее вернуться туда и оборвать проводки, соединявшие капсульные взрыватели с рацией, заставлявший ее отказаться от всего этого, пока это не свело ее с ума. Не безумие ли ждало ее где-то впереди, теперь, быть может, меньше чем через две недели? Не было ли безумие логическим финалом всего?
Она швырнула сумку в корзинку на багажнике «веспы» и завела двигатель. И все время, пока она ехала прочь отсюда, голос твердил: «Ты ведь не оставишь это там, а? Ты ведь не оставишь эту бомбу там, внутри, правда?» 
«В мире, где уже столько людей умерло…» 
Она свернула за угол, едва различая, куда едет. Слезы стали застилать ей глаза.
«…величайший грех — отнимать человеческую жизнь». 
Там семь жизней. Нет, больше, потому что комитет собирается выслушать доклады глав еще нескольких подкомитетов.
Она остановилась на углу Бейзлайн и Бродвея, думая, что сейчас развернется и поедет назад. Она вся дрожала.
И позже она так и не сумеет объяснить Гарольду, что в точности произошло — по правде говоря, она даже и не пыталась. Это было предчувствие грядущих кошмаров.
Она ощутила, как тьма застилает ей зрение.
Тьма была похожа на медленно опускающийся, колышущийся на слабом ветру темный занавес. Каждый раз, когда порыв ветерка усиливался, занавес колыхался более яростно, и она видела под ним лучик дневного света и маленький кусочек этого пустынного перекрестка.
Но занавес опускался все ниже и ниже, застилая ей зрение, и вскоре она была уже вся окутана им. Она была слепа, она была глуха и лишена чувства осязания. Думающее «я» Надин плыло в черном коконе подобно морской воде или амниотической жидкости.
И она чувствовала, как он  вползает в нее.
Вопль родился где-то внутри нее, но у нее не было рта, чтобы закричать.
«Проникновение: энтропия». 
Она не знала, что означали эти слова, соединенные таким образом; она лишь знала, что они верны.
Никогда раньше она не ощущала ничего похожего. Позже, когда она пыталась описать это, ей приходили в голову какие-то метафоры, но она отметала их одну за другой.
Ты плывешь и вдруг в потоке теплой воды сама становишься потоком, окруженным глубочайшим леденящим холодом.
Тебе вкатили новокаин, и дантист удаляет тебе зуб. Тот выходит совершенно безболезненно. Ты выплевываешь кровь в белую эмалированную ванночку. В тебе остается дырка; в тебе сделали выемку. Ты можешь просунуть язык в дырку, где секунду назад жила часть тебя.
Ты смотришь на свое лицо в зеркале. Смотришь долго. Пять минут, десять, пятнадцать. Не моргая. Ты с ужасом и одновременно с интересом наблюдаешь, как твое лицо меняется, словно лицо Лона Чейни-младшего в фильме про волка-оборотня. Ты не узнаешь сама себя в этой зеленокожей русалке, безумной вампирше с бледной кожей и рыбьими глазами.
Ничего подобного не было, но привкус всего этого остался.
Темный человек вошел в нее, и он был холодным. 

Когда Надин раскрыла глаза, ее первой мыслью было, что она очутилась в аду.
Ад был белизной — антитезой темному человеку. Она видела белое сверкающее ничто. Белое-белое-белое. Это был белый ад, и он был повсюду.
Она смотрела на белизну (невозможно было вглядываться в  нее), испытывая невыносимые муки, и только через несколько минут она почувствовала под собой седло «веспы» и присутствие в поле своего зрения еще одного цвета — зеленого.
Она резко оторвала свой взгляд от завораживающей пустоты и оглянулась вокруг. Ее рот был приоткрыт, губы дрожали; глаза замутнены и полны ужаса. Темный человек побывал в ней, Флагг побывал в ней, и, войдя в нее, он лишил ее всех пяти чувств, служивших ей лазейками в реальность. Он управлял ею, как человек может управлять легковой машиной или грузовиком. И он привез ее… Куда?
Она взглянула в сторону белизны и увидела, что это огромный пустой экран автокинотеатра на фоне белого дневного дождливого неба. Оглянувшись назад, она увидела бар-закусочную. Он был выкрашен в яркий телесно-розовый цвет. На фасаде красовалась надпись: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КИНОТЕАТР «ЗАЕЗЖАЙ ПО ПРАЗДНИКАМ»! НАСЛАЖДАЙТЕСЬ ПРЕДСТАВЛЕНИЕМ ПОД ЗВЕЗДАМИ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ!
Тьма опустилась на нее на пересечении Бейзлайн с Бродвеем. Теперь она находилась в конце Двадцать восьмой улицы, почти за городом, на пути к… Лонгмонту, не так ли?
Где-то в глубине ее мозга, словно холодное склизкое пятно на полу, все еще оставался след его  присутствия внутри ее.
Ее окружали столбы, стальные столбы, похожие на часовых, каждый высотой в пять футов, и на каждом висели динамики. Земля была покрыта гравием, но трава и одуванчики прорастали сквозь него. Она полагала, у автокинотеатра «Заезжай по праздникам» было не много работы примерно с середины июня. Можно сказать, что для шоу-бизнеса настал своего рода мертвый сезон.
— Зачем я здесь? — прошептала она.
Это были лишь мысли вслух, она разговаривала сама с собой, не ожидая ответа. Поэтому, когда ей ответили , вопль ужаса вырвался из ее горла.
Все громкоговорители разом рухнули со своих столбов на поросший травой гравий, издав при этом оглушительный, усиленный колонками звук ЧАНК! — звук мертвого тела, ударившегося о гравий.
— НАДИН , — рявкнули громкоговорители, и то был его  голос, и как же она тогда заорала! Ее руки метнулись к голове, ладони накрыли уши, но все громкоговорители включились разом, и невозможно было спрятаться от этого кошмарного рева, полного страшного веселья и какого-то комического вожделения.
— НАДИН, НАДИН, О, КАК Я ЛЮБЛЮ ЛЮБИТЬ НАДИН, МОЮ КРОШКУ, МОЮ ПРЕЛЕСТЬ… 
— Прекрати!  — заорала она в ответ, изо всех сил напрягая голосовые связки, по все равно ее голос был так слаб по сравнению с этим чудовищным ревом. И все-таки на мгновение рев смолк. Наступила тишина. Упавшие громкоговорители смотрели на нее снизу вверх, как мозаичные глаза гигантских насекомых.
Надин медленно отвела ладони от ушей.
«Ты сходишь с ума,  — принялась успокаивать она себя, — вот и все. Напряжение ожидания… и игры Гарольда… и эта установка взрывчатки… все это в конце концов завело тебя за грань, дорогая, и ты сошла с ума. Может быть, так оно и лучше». 
Только она не сошла с ума и знала это.
Это было гораздо хуже, чем быть безумной.
Словно в подтверждение этого громкоговорители рявкнули тем жестким и в то же время почти издевательским топом, каким директор школы объявляет по школьному радио выговор ученикам за какую-нибудь шалость, которую они устроили:
— НАДИН. ОНИ ЗНАЮТ. 
— Они знают, — как попугай, повторила она. Она не понимала, кто эти они и что они знают, но была абсолютно уверена, что так и должно быть.
— ВЫ СВАЛЯЛИ ДУРАКА. БОГ, МОЖЕТ, И ЛЮБИТ ГЛУПОСТЬ, Я — НЕТ. 
Слова трещали и уносились прочь в послеполуденном воздухе. Ее одежда прилипла к влажной коже, прямые пряди волос свисали, закрывая бледные щеки, и она начала дрожать.
«Глупость, — подумала она. — Глупость, глупость. Я знаю, что означает это слово. Я так думаю. Я думаю, оно означает смерть».
— ОНИ ЗНАЮТ ВСЕ… КРОМЕ ОБУВНОЙ КОРОБКИ. ДИНАМИТА. 
Громкоговорители. Везде громкоговорители, уставившиеся на нее с белого гравия, пялящиеся на нее из одуванчиков, прибитых дождем.
— СТУПАЙТЕ К АМФИТЕАТРУ ВОСХОДЯЩЕГО СОЛНЦА. ОСТАВАЙТЕСЬ ТАМ. ДО ЗАВТРАШНЕГО ВЕЧЕРА. ПОКА ОНИ НЕ СОБЕРУТСЯ. А ПОТОМ ТЫ И ГАРОЛЬД МОЖЕТЕ ПРИЙТИ. ПРИЙТИ КО МНЕ.
Теперь Надин начала испытывать простую, восторженную благодарность. Они оказались тупицами… но им дали еще один шанс. Значит, они кое-что из себя представляли, раз их предупредили. И скоро, очень скоро она будет с ним… и тогда  она сойдет с ума, в этом она была совершенно уверена, и все это потеряет значение.
— Амфитеатр Восходящего Солнца может находиться слишком далеко, — сказала она. Голосовые связки у нее были повреждены, и она могла лишь хрипеть. — Слишком далеко для…
Для чего? Она задумалась. О! О да! Правильно!
— Для рации. Для сигнала.
Никакого ответа.
Громкоговорители лежали на гравии, уставясь на нее сотнями глаз.
Она дернула стартер «веспы», маленький движок кашлянул и ожил. Эхо заставило ее поморщиться. Оно прозвучало как ружейный выстрел. Она хотела выбраться из этого ужасного места, прочь от всех этих уставившихся на нее громкоговорителей.
Она должна  была выбраться.
Она потеряла равновесие, когда огибала автостоянку. Будь она на асфальтированной мостовой, смогла бы удержаться, но заднее колесо «веспы» забуксовало на рыхлом гравии, и она с треском упала, прикусив до крови губу и разодрав щеку. Она поднялась с широко распахнутыми и полными страха глазами и поехала дальше, вся дрожа.
Теперь она была на аллее, по которой когда-то машины въезжали в автокинотеатр, и билетная касса, похожая на маленькую пограничную будку, оказалась как раз впереди нее. Она выберется отсюда. Она уберется прочь. Ее рот обмяк от чувства благодарности.
Позади нее сотни громкоговорителей снова разом ожили, и теперь голос запел  жуткую песню,  без всякой мелодии:
— Я БУДУ ВИДЕТЬ ТЕБЯ… ВО ВСЕХ СТАРЫХ ПРИВЫЧНЫХ МЕСТАХ… КОТОРЫЕ ОБНИМАЕТ СЕРДЦЕ МОЕ… ВЕСЬ ДЕНЬ НАПРОЛЕЕЕЕЕТ…
Надин закричала своим новым, хриплым, каркающим голосом.
И тогда раздался громкий, жуткий смех — темный и пронзительный гогот, который, казалось, заполнил всю землю.
— БУДЬ УМНИЦЕЙ, НАДИН, — прогрохотал голос. — СДЕЛАЙ ВСЕ ХОРОШО, МОЯ ПРЕЛЕСТЬ, МОЯ ДОРОГАЯ.
Она выбралась на дорогу и помчалась обратно в Боулдер, выжимая из «веспы» ее предельную скорость, оставляя за собой бестелесный голос и глазеющие на нее громкоговорители, но… унося их в своем сердце, сейчас и навсегда.

Она дожидалась Гарольда за углом автобусной станции. Когда он увидел ее, лицо его застыло и с него сошла вся краска.
— Надин… — прошептал он. Корзинка для ленча выпала из его руки и брякнулась на мостовую.
— Гарольд, — сказала она. — Они знают. Нам нужно…
— Твои волосы,  Надин, ох, Боже мой, твои волосы…  — Его лицо, казалось, превратилось в одни глаза.
— Выслушай меня! 
Он усилием воли постарался взять себя в руки.
— Ла… ладно. Что такое?
— Они пришли к тебе домой и нашли твой дневник. Они взяли его с собой.
На лице Гарольда отразилась борьба разных чувств — злобы, ужаса, стыда. Мало-помалу они стерлись, и тогда, как какой-то жуткий мертвец, вылезший из глубоких вод, на лице Гарольда появилась и застыла ухмылка.
— Кто? Кто это сделал?
— Я не знаю всего, да это и не имеет значения. Одной из них была Фрэн Голдсмит, я уверена в этом. Может быть, еще Бейтман или Андервуд. Я не знаю. Но они придут за тобой, Гарольд.
— Откуда ты знаешь? — Он грубо схватил ее за плечи, вспомнив, что это она засунула гроссбух обратно под кирпич в камине. Он тряс ее как тряпичную куклу, но Надин смотрела на него без всякого страха. Она находилась лицом к лицу с вещами пострашнее, чем Гарольд Лодер, этим долгим-долгим днем. — Ты, сука, откуда ты знаешь? 
— Он  сказал мне.
Руки Гарольда опустились.
— Флагг? — шепотом проговорил он. — Он сказал тебе? Он говорил с тобой? И оттого с тобой случилось это? — Ухмылка Гарольда стала кривой, как оскал несущейся на коне старухи-смерти.
— О чем ты говоришь?
Они стояли рядом с магазином электротоваров. Взяв ее снова за плечи, Гарольд повернул ее лицом к стеклу. Надин долго смотрела на свое отражение.
Ее волосы стали белыми. Совершенно белыми. Не осталось ни единого черного волоска.
«О, как я люблю любить Надин». 
— Пошли, — сказала она. — Нам нужно выбраться из города.
— Сейчас?
— Когда стемнеет. До тех пор мы спрячемся и соберем все пожитки, которые нам понадобятся в пути.
— На запад?
— Пока нет. После завтрашнего вечера.
— А может быть, я больше не хочу этого, — прошептал Гарольд. Он все еще не мог оторвать глаз от ее волос.
Она взяла его за руку, положила его ладонь себе на волосы и сказала:
— Слишком поздно, Гарольд.

Глава 58

Фрэн и Ларри сидели за кухонным столом в доме Стю и Фрэн и пили кофе. Внизу Лео играл на своей гитаре — той, которую Ларри помог ему выбрать в магазинчике «Земные звуки». Это был чудесный шестисотдолларовый «Гибсон» с отполированным вручную грифом из вишневого дерева. Потом, сообразив кое-что, он достал мальчику фонограф на батарейках и около дюжины альбомов с «народниками» и блюзами. Сейчас с ним была Люси, и снизу доносилась поразительно точная имитация блюза «Запруда» Дейва ван Ронка.

Уже пять дней дождит,
И небо стало черным… в ночи…
Беда, беда сегодня
В дверь к нам постучит.

Через арку, ведущую в гостиную, Фрэн и Ларри могли видеть Стю, сидевшего в своем любимом мягком кресле с раскрытым гроссбухом Гарольда на коленях. Он сидел так с четырех часов вечера. Сейчас было девять и уже совсем стемнело. От ужина он отказался. Когда Фрэнни взглянула на него, он перевернул страницу.
Внизу Лео закончил «Запруду» и сделал передышку.
— Он хорошо играет, правда? — сказала Фрэн.
— Лучше, чем я сейчас и… когда-нибудь потом, — ответил Ларри и сделал глоток кофе.
Снизу неожиданно раздался знакомый аккорд, быстрый спуск по ладам в не очень типичной для блюза манере, от которого чашка кофе Ларри застыла в воздухе. А потом голос Лео, тихий и вкрадчивый, присоединился к медленному ритму:

Эй, детка, я пришел сюда сегодня.
И пришел я вовсе не для ссоры.
Я хочу услышать лишь одно.
Скажи, я пойму твой ответ,
Детка, по душе ли тебе твои парень?
Ведь лучше его в целом мире нет,
Детка, по душе ли тебе твой парень?

Ларри пролил свой кофе.
— Уууф, — сказала Фрэн и встала, чтобы принести салфетку.
— Я вытру, — сказал он. — Наверное, тряхнул чашкой вместо того, чтобы встряхнуться самому.
— Не надо, сиди. — Она принесла салфетку и быстро вытерла пятно. — А я помню эту вещицу. Она была знаменитой как раз перед гриппом. Она, по-моему, целый город свела с ума.
— Неудивительно.
— Как звали того парня? Ну, который написал ее?
— Не помню, — сказал Ларри. — Поп-музыка приходит и уходит так быстро.
— Да, но тут было что-то знакомое, — сказала она, кидая салфетку в раковину. — Забавно, когда это вертится у тебя на кончике языка, правда?
— Ага, — кивнул Ларри.
Стю мягким хлопком закрыл гроссбух, и Ларри с облегчением увидел, что она переключила свое внимание на него, когда он вошел в кухню. Ее взгляд сначала остановился на револьвере, висевшем у него на бедре. Он носил его с тех пор, как его выбрали начальником полиции, и много раз шутил насчет того, что прострелит себе ногу. Фрэнни вовсе не находила эти шутки забавными.
— Ну? — спросил Ларри.
Лицо Стю выглядело очень расстроенным. Он положил гроссбух на стол и сел. Фрэн хотела было налить ему чашку кофе, но он покачал головой и дотронулся до ее руки.
— Спасибо, не надо, родная.
Потом он рассеянно и как-то отрешенно взглянул на Ларри.
— Я прочел его весь, и теперь у меня здорово раскалывается голова. Не привык так много читать. Последняя книга, которую я проглотил вот так целиком, была про этих кроликов. «Холм Уотершип». Я купил ее своему племяннику, начал читать и…
Он на мгновение замолк, собираясь с мыслями.
— Я читал ее, — сказал Ларри. — Потрясающая книга.
— Там была эта свора кроликов, — медленно произнес Стю, — и они жили припеваючи. Все были здоровые, хорошо ели и жили себе в одном месте. Что-то там было не то, но никто из кроликов не знал, в чем дело. Казалось, они просто не хотели знать. Только… только, видите ли, там был этот фермер…
— Он оставлял всегда один садок, — кивнул Ларри, — чтобы мог заполучить кролика для своей сковородки, когда пожелает. Или, может, он продавал их. Так или иначе, у него была своя маленькая кроличья ферма.
— Ага. И еще там был один кролик, Сильвервид, и он сочинял стихи про сверкающую проволоку — похоже, про ту самую ловушку, в которую фермер ловил кроликов. Ту ловушку, с помощью которой он ловил и душил их. А Сильвервид воспевал это…  в стихах. — Стю медленно покачал головой с каким-то усталым недоумением. — Вот кого напоминает мне Гарольд. Этого кролика Сильвервида.
— Гарольд болен, — сказала Фрэн.
— Ага. — Стю закурил сигарету. — И опасен.
— Что нам делать? Арестовать его?
Стю постучал пальцем по гроссбуху и сказал:
— Они с этой женщиной, Кросс, собираются совершить нечто такое, что даст им возможность рассчитывать на радушный прием там, на западе. Но в дневнике не сказано, что именно.
— Там упоминается много людей, по которым он не сходит с ума от любви, — заметил Ларри.
— Мы арестуем его? — снова спросила Фрэн.
— Я просто не знаю. Сначала хочу обсудить это с остальными членами комитета. Что у нас на завтра, Ларри?
— Ну, собрание будет состоять из двух частей: общие дела и сугубо внутренние. Брэд хочет поговорить насчет своей команды по отключению. Эл Банделл желает представить предварительный доклад от комитета правопорядка. Так, что дальше… Джордж Ричардсон — вопрос о часах приема в «Дакота Ридж», а потом Чэд Норрис. После этого они уйдут, и останемся только мы.
— Если мы оставим Эла Банделла и посвятим его в дело Гарольда, можем мы быть уверены, что он будет держать язык за зубами?
— Я не сомневаюсь, — сказала Фрэн.
— Жаль, что здесь нет Судьи, — с сожалением пробормотал Стю. — Я здорово привязался к этому старику.
На секунду они все замолкли, думая о Судье, прикидывая, где он может быть сегодня. Снизу послышались звуки песни «Сестра Кейт», наигрываемые Лео, который подражал Тому Рашу.
— Что ж, если Эл, пусть будет Эл. Так или иначе я вижу только два выхода. Нам необходимо отстранить эту парочку от дел. Но, черт возьми, я не хочу сажать их в тюрьму.
— Что остается? — спросил Ларри.
Ему ответила Фрэн:
— Изгнание.
Ларри обернулся к ней. Стю медленно кивнул, глядя на кончик своей сигареты.
— Просто выкинуть его вон? — спросил Ларри.
— И его, и ее, — сказал Стю.
— Но примет ли их Флагг? — спросила Фрэн.
Стю поднял на нее взгляд.
— Родная, это уже не наша проблема.
Она кивнула и подумала: «Ох, Гарольд, я не хотела, чтобы все так кончилось. Никогда в жизни, проживи я хоть миллион лет, не захотела бы, чтобы все так кончилось». 
— Какие-нибудь соображения о том, что они могут затевать? — спросил Стю.
Ларри пожал плечами.
— Надо выслушать всех членов комитета. Но я и сейчас могу прикинуть кое-какие варианты.
— Например?
— Электростанция. Саботаж. Попытка убийства тебя и Фрэнни. Это только первые две вещи, пришедшие мне в голову.
Фрэн побледнела от ужаса.
— Хотя он мне об этом не докладывал, — продолжал Ларри, — я думаю, когда он отправился на поиски Матушки Абагейл с тобой и с Ральфом, он надеялся застать тебя одного и прикончить.
— У него была такая возможность, — сказал Стю.
— Может, он сдрейфил.
— Остановитесь. Ну, пожалуйста, — тихо попросила их Фрэн.
Стю встал и прошел обратно в гостиную. Там стояла рация, подсоединенная к блоку питания. После нескольких попыток он связался с Брэдом Китчнером.
— Брэд, старый пес! Это Стю Редман. Слушай. Ты можешь собрать нескольких ребят, чтобы они подежурили на электростанции сегодня ночью?
— Конечно, — послышался голос Брэда. — Но скажи, ради Бога, для чего это?
— Ну, это довольно щекотливая тема, Брэдли. До меня дошли слухи, что кое-кто может попытаться как-то навредить там.
В ответе Брэда не нашлось места ни одному цензурному слову.
Стю слегка улыбнулся и кивнул микрофону.
— Я понимаю, что ты чувствуешь. Это только на сегодня и, может быть, на завтрашний вечер, насколько мне известно. Потом, я надеюсь, все утрясется.
Брэд сообщил ему, что может собрать двенадцать человек из команды энергоснабжения, не обойдя и двух кварталов, и каждый из них с превеликим удовольствием разберется с любым потенциальным вредителем. Потом он спросил:
— Это как-то связано с Ричем Моффатом?
— Нет, это вовсе не Рич. Слушай, я буду держать с тобой связь. Идет?
— Конечно, Стю. Дежурство я обеспечу.
Стю выключил рацию и вернулся на кухню.
— Люди позволяют тебе держать в тайне все, что ты пожелаешь. Знаете, это пугает меня. Старый лысый социолог прав. Стоит нам захотеть, и мы могли бы объявить здесь себя королями.
Фрэн накрыла своей рукой его ладонь.
— Я хочу, чтобы ты обещал мне кое-что. Вы оба. Обещайте, что мы решим это раз и навсегда на собрании завтра вечером. Я просто хочу положить этому конец.
Ларри кивнул.
— Изгнание… — задумчиво протянул он. — Да. Мне никогда не приходило это в голову, но, возможно, это самый лучший выход. Ну ладно, я беру Люси с Лео и иду домой.
— До завтра, — сказал Стю.
— Ага. — он вышел.

За час до рассвета 2 сентября Гарольд стоял на краю Амфитеатра и смотрел вниз. Город был погружен во тьму. Падин спала за его спиной в маленькой двухместной палатке, которую они захватили с собой вместе с еще несколькими вещами, выбираясь из города.
«Но мы вернемся на боевых колесницах». 
Однако в глубине души Гарольд сомневался в этом. Тьма окутала его не только в прямом смысле. Гнусный ублюдок украл у него все — Фрэнни, самоуважение, потом его дневник, а теперь и надежду. Он чувствовал, что ему наступает конец.
Сильные порывы ветра ерошили ему волосы и трепали плотный брезент палатки, издавая звук автоматных очередей. Позади него Надин застонала во сне. Это был пугающий стон. Гарольд подумал, что она так же потеряна, как и он сам, если не больше. Звуки, издаваемые ею во сне, не были стонами человека, которому снятся приятные сны.
«Но я могу сохранять здравомыслие. Я способен на это. Если я сумею встретить все, что бы меня теш ни ожидало, в здравом рассудке, это будет уже кое-что. Да, кое-что». 
Интересно, окружили ли они — Стю со своими дружками — его маленький домик; ждали ли они его возвращения домой, чтобы арестовать и бросить в кутузку. Он вошел бы во все книги по истории — если бы, конечно, кто-то из этих жалких мудаков остался в живых, чтобы написать их, — как первый заключенный Свободной Зоны. «Добро пожаловать в тяжелые времена. СОКОЛ В КЛЕТКЕ, СЕНСАЦИЯ, СЕНСАЦИЯ, прочитайте все об этом…» Что ж, им придется долго ждать. Он пустился в свою авантюру и слишком хорошо помнил, как Надин прижала его руку к своим белым волосам, говоря: «Слишком поздно, Гарольд».  Как же ее глаза были похожи на глаза мертвеца…
— Ладно, — прошептал Гарольд. — Мы справимся с этим.
Темный сентябрьский ветер шелестел в листве вокруг него и над ним.

Собрание комитета Свободной Зоны началось часов четырнадцать спустя, в гостиной дома, который делили Ральф Брентнер и Ник Андрос. Стю сидел в мягком кресле, стуча по краешку стола колечком от своей банки пива.
— Ладно, ребята, уже пора начинать.
Глен с Ларри сидели на приступке камина, спиной к приятному огоньку, разведенному там Ральфом. Ник, Сюзан Стерн и сам Ральф сидели на диване. Ник держал в руках свою ручку и блокнот, без которых, разумеется, не мог обойтись. Брэд Китчнер стоял в дверях с банкой «Курса» в руке и болтал с Элом Банделлом, потягивавшим виски с содовой. Джордж Ричардсон и Чэд Норрис сидели возле огромного, во всю стену, окна и любовались закатом над горами Флатайронс.
Фрэннн сидела, удобно прислонившись спиной к двери той самой кладовки, где Надин установила бомбу. Рюкзак с гроссбухом Гарольда покоился возле ее скрещенных ног.
— Порядок, я сказал, порядок! — повторил Стю, повысив голос. — Лысик, магнитофон работает?
— С ним все отлично, — сказал Глен. — Я вижу, твой матюгальник тоже работает прекрасно, Восточный Техас.
— Я слегка смазал его маслицем, и теперь все отлично, — ухмыльнувшись, кивнул Стю. Он окинул взглядом одиннадцать человек, собравшихся в большой гостиной-столовой. — Ладно… У нас полно дел, но сначала я бы хотел поблагодарить Ральфа за предоставленную нам крышу над головой, выпивку и крекеры…
У него действительно стало хорошо получаться, подумала; Фрэнни. Она попыталась прикинуть, насколько изменился Стю с того дня, когда они с Гарольдом повстречали его, и не сумела. Становишься слишком субъективной в оценках людей, которые, тебе близки, решила она. Но она знала, что, когда впервые повстречала его, Стю был бы ошарашен при мысли о том, что ему придется председательствовать на заседании почти дюжины людей… и он скорее всего подпрыгнул бы до небес, доведись ему представить себя председательствующим на общем собрании Свободной Зоны, куда пришло бы больше тысячи человек. Сейчас она наблюдала за тем Стю, который мог и не появиться, не разразись эпидемия.
«Это позволило тебе реализоваться, дорогой ты мой,  — подумала она. — Я могу оплакивать остальных и все равно гордиться тобой и так любить тебя…» 
Она слегка выпрямилась, еще теснее прижавшись спиной к двери кладовки.
— Сначала выступят наши гости, — сказал Стю, — а потом мы останемся на коротенькое закрытое собрание. Есть возражения?
Возражений не было.
— Ладно, — сказал Стю. — Я предоставляю слово Брэду Китчнеру, а вы, ребята, послушайте его как следует, потому что он — тот самый малый, который денька через три вернет вам в дома все прежние удобства.
Это вызвало немедленный взрыв аплодисментов. Жутко покраснев, поправляя свои галстук, Брэд вышел на середину комнаты. По дороге он едва не брякнулся, споткнувшись о пуфик.
— Я. И впрямь. Счастлив. Быть. Здесь, — дрожащим монотонным голосом начал Брэд. Похоже, он был бы гораздо более счастлив, находись он сейчас где угодно, только не здесь, пусть хоть на Южном полюсе, на собрании пингвинов. — Э-ээ… — Он запнулся, сверился со своими записями и просиял. — Электричество! — воскликнул он с видом человека, совершившего величайшее открытие. — Электричество почти запущено. Верно.
Он еще немного пошелестел своими бумагами и продолжая:
— Вчера мы запустили два генератора, и, как вы знаете, один из них надорвался и спалил себе кишки. Как говорится. Я хочу сказать, с ним случился перебор. Вернее, перегрузка. Ну, словом, вы понимаете, что я имею в виду.
Раздались приглушенные смешки, и это, кажется, принесло Брэду некоторое облегчение.
— Это произошло, потому что, когда разразилась чума, множество приборов остались включенными, а у нас не было других генераторов, чтобы частично перебросить нагрузку на них. Мы можем снять опасность перегрузки, запустив остальные генераторы — даже три или четыре легко вынесут такое напряжение, — но это не предотвратит угрозу пожаров. Поэтому нам надо вырубить все приборы, какие только можно. Электроплиты, электрические одеяла, всю эту дребедень. Словом, я думаю так: самый быстрый способ — это зайти в каждый дом, где никто не живет, и просто-напросто выкрутить все пробки или отключить главные рубильники. Понимаете? Теперь, когда мы готовы запустить станцию, я думаю, нам нужно принять элементарные меры противопожарной безопасности. Я проверял пожарную станцию в восточном Боулдере и…
Дрова в камине приятно потрескивали. «Все будет хорошо, — подумала Фрэн. — Гарольд и Надин убрались без всяких подсказок, может, так оно и лучше. Это решает проблему, и они больше не представляют опасности для Стю. Бедняга Гарольд, мне жаль тебя, но, по правде говоря, я испытываю скорее страх, чем жалость. Хотя и жалость тоже, и я боюсь того, что может с тобой случиться, но я рада, что твой дом пуст и что вы с Надин исчезли. Я рада, что вы оставили нас с миром».

Гарольд сидел на исцарапанном столике для пикников, как живая картинка из справочника какого-нибудь фаната дзэн-буддизма. Ноги его были скрещены. Глаза уставились вдаль и подернулись дымкой. Он ушел в то холодное, неведомое пространство, куда Надин не могла последовать за ним, и она была напугана. В руках он держат точную копию рации, которая лежала в обувной коробке. Горы простирались перед ними, демонстрируя свои крутые обрывы, от которых перехватывало дыхание, и поросшие соснами отвесные склоны. К востоку — может, миль через десять, может, через сорок — ландшафт смягчался. Там начинался американский Средний Запад, который уходил за тусклый голубой горизонт. Ночь уже опустилась на ту часть мира. Солнце только-только исчезло за горами, оставив их в золотом обрамлении, которое будет постепенно тускнеть и исчезать.
— Когда? — спросила Надин. Она была страшно возбуждена, и ей жутко хотелось в туалет.
— Довольно скоро, — сказал Гарольд. Его ухмылка превратилась в добродушную улыбку. Это было выражение, которому она не смогла сразу подобрать название, потому что никогда раньше  не видела его на лице Гарольда. Ей понадобилось несколько минут, чтобы определить, что это. Гарольд выглядел счастливым.

Комитет проголосовал 7–0 за то, чтобы придать Брэду двадцать мужчин и женщин для его команды отключения. Ральф Брентнер согласился залить водой из Боулдерского водохранилища два старых грузовика с цистернами из пожарной части и держать их наготове у электростанции, когда Брэд включит генераторы.
Следующим выступил Чэд Норрис. Тихим голосом, засунув руки в карманы своих хлопчатобумажных штанов, он говорил о работе, проделанной похоронным комитетом за последние три недели. Он сообщил им, что они похоронили невероятное количество трупов — двадцать пять тысяч, то есть больше восьми тысяч в неделю, — и, по его мнению, проделали уже больше половины работы.
— Нам или повезло, или на нас было ниспослано благословение, — сказал он. — Этот массовый исход, не знаю, как иначе его назвать, значительно облегчил нашу задачу. В любом другом городе размером с Боулдер на это ушел бы год. Мы рассчитываем предать земле еще двадцать тысяч жертв чумы к 1 октября, и хотя, наверное, мы еще долго будем натыкаться на отдельные трупы, я хочу, чтобы вы знали: работа заканчивается, и я не думаю, что единичные непогребенные тела могут представлять серьезную опасность для нашего здоровья.
Фрэнни слегка изменила позу, чтобы ей был виден закат. Золотой ободок вокруг вершин уже начал тускнеть и приобретать менее чарующий лимонный оттенок. На нее вдруг накатила волна тоски по дому — совершенно неожиданная и сильная до боли.
Было без пяти восемь.

Если она сейчас не сходит в кусты, то замочит трусы. Она зашла за одинокий кустик, чуть присела и облегчилась. Когда она вернулась, Гарольд по-прежнему сидел на столе, слабо сжимая в руке рацию. Он уже вытащил антенну.
— Гарольд, — сказала она, — время идет. Уже больше восьми.
Он равнодушно взглянул на нее.
— Они будут там полночи, похлопывая друг дружку по плечам. Когда придет время, я нажму кнопку. Не беспокойся.
— Когда? 
Улыбка Гарольда стала шире.
— Как только совсем стемнеет.

Фрэн подавила зевок, когда Эл Банделл уверенно встал рядом со Стю.
Они засидятся допоздна, и вдруг ей захотелось назад, домой, чтобы остаться там только вдвоем. Это была не усталость и не то прежнее чувство тоски по дому. Совершенно неожиданно ей захотелось уйти из этого дома. Этот совершенно необъяснимый, беспричинный порыв был сильным. Она хотела выбраться отсюда, По сути дела, ей хотелось, чтобы они все убрались прочь. «Я просто растеряла все свои радостные мысли на этот вечер, — подумала она. — Причуды беременной женщины, только и всего».
— Комитет правопорядка собирался четыре раза за последнюю неделю, — говорил Эл, — и я постараюсь быть кратким, насколько это возможно. Система, на которой мы остановили наш выбор, по своему устройству ближе всего к трибуналу. Члены-заседатели будут избираться путем жеребьевки, как когда-то производился набор в армию среди молодежи…
— Брр! Фу! — сказала Сюзан, и раздались одобрительные смешки.
Эл улыбнулся.
— Но я хотел добавить, что, на мой взгляд, служба в таком трибунале гораздо приятнее, чем служба в армии. Трибунал будет состоять из грех членов не моложе восемнадцати лет, которым предстоит проработать на этом посту шесть месяцев. Их имена вытащат из большого барабана, наполненного листками с именами всех взрослых жителей Боулдера.
Ларри вскинул руку.
— Может кто-то взять самоотвод?
Слегка нахмурившись оттого, что его прервали, Эл пояснил:
— Я как раз собирался коснуться этого. Потребуется…
Фрэн неловко поерзала, и Сюзан Стерн подмигнула ей. Фрэн не стала подмигивать в ответ. Она была напутана — и напугана своим собственным безотчетным страхом, если такое вообще возможно. Откуда возникло это давящее ощущение вроде клаустрофобии? Она знала: единственный способ справиться с ничем не обоснованными ощущениями — это не обращать на них внимание… по крайней мере так было в старом мире. Но как насчет транса Тома Каллена? Как насчет Лео Рокуэя?
«Убирайся отсюда,  — неожиданно вскричал голос внутри ее. — Вытащи их всех!» 
Но это же чистое безумие. Она снова поерзала и решила ничего не говорить.
— …краткое объяснение от личности, пожелавшей взять самоотвод, но я не думаю…
— Кто-то едет сюда, — неожиданно сказала Фрэн, поднимаясь на ноги.
Последовала пауза. До них донесся рев двигателей мотоциклов, несущихся к ним по Бейзлайн. Рев быстро приближался. Гудели сирены. И вдруг паника Фрэн взяла верх.
— Слушайте, — сказала она. — Слушайте все!
Лица присутствующих — удивленные, озабоченные — повернулись к ней.
— Фрэнни, ты что… — Стю направился к ней.
Она сглотнула слюну. У нее возникло такое ощущение, будто что-то тяжелое сдавило ей грудь, сковало ее.
— Мы должны убраться отсюда. Прямо… сейчас. 

Было двадцать пять минут девятого. Последний отблеск света исчез с неба. Время настало. Гарольд слегка выпрямился и приблизил рацию ко рту. Его большой палец лег на кнопку ВЫЗОВ. Он нажмет ее и взорвет их всех к чертовой матери, произнеся…
— Что это?
Рука Надин на его плече, отвлекающая его, куда-то указывающая. Далеко внизу, извиваясь вверх по Бейзлайн, двигалась цепочка огней. В мертвой тишине до них доносился отдаленный рев множества мотоциклетных моторов. Гарольд ощутил слабый укол беспокойства и отмахнулся от него.
— Отстань от меня, — сказал он. — Вот оно.
Ее рука соскочила с его плеча. Ее лицо светилось белым пятном в темноте. Гарольд нажал кнопку «ВЫЗОВ».

Она не знала, что заставило их двинуться — ее слова или мотоциклы. Но они двинулись недостаточно быстро. Это навсегда останется у нее в сердце — они двинулись недостаточно быстро.
Стю первым оказался за дверью, рев моторов и эхо от них раздирали слух. Они переехали через мост, перекинутый через маленький высохший ручей возле дома Ральфа. Свет фар слепил глаза. Инстинктивно рука Стю опустилась на рукоятку его револьвера.
Застекленная дверь распахнулась. И он обернулся, думая, что это Фрэнни. Но это был Ларри.
— Что там, Стю?
— Не знаю. Но нам лучше вывести всех.
Затем мотоциклы покатили по подъездной дорожке, и Стю немного расслабился. Он разглядел Дика Воллмана, мальчишку Геринджера, Тедди Уайзака, узнал и остальных. Теперь он мог позволить себе признаться, в чем заключался его главный страх: за сверкающими фарами и ревущими двигателями мотоциклов ему почудился авангард сил Флагга и призрак войны.
— Дик, — позвал Стю. — Какого черта?
— Матушка Абагейл!  — заорал Дик, перекрывая рев моторов. Все больше и больше мотоциклов заполняло двор, пока члены комитета толпой вываливались из дома. Это был фейерверк вертящихся фар и водоворот теней.
— Что?  — завопил Ларри. За ним и Стю выскочили Глен, Ральф и Чэд Норрис, оттеснив Ларри и Стю на нижние ступеньки.
— Она вернулась!  — Дику приходилось орать, чтобы перекричать шум моторов. — Ох, она в жутком состоянии! Нам нужен врач… Господи Иисусе, нам нужно чудо! 
Джордж Ричардсон протиснулся вперед.
— Старуха? Где?
— Поехали, док! — заорал ему Дик. — Не задавай вопросов! Ради Христа, поторопись!
Ричардсон вскочил в седло мотоцикла позади Дика Воллмана. Дик круто развернулся и начал лавировать среди сгруди шихся во дворе мотоциклов.
Стю встретился взглядом с Ларри. Ларри выглядел таким же сбитым с толку, каким чувствовал себя Стю, но… в мозгу у Стю сгущалась туча, и вдруг жуткое чувство надвигающейся гибели охватило его.

— Ник, пошли! Пошли!  — закричала Фрэн, хватая его за плечо. Ник стоял посреди комнаты с окаменевшим лицом.
Он не мог говорить, но вдруг он понял. Он понял.  Это пришло из ниоткуда и отовсюду.
«Что-то было в кладовке». 
Он с силой оттолкнул Фрэнни.
— Ник!
«УХОДИ!» —  махнул он ей.
Она пошла. Он повернулся к кладовке, распахнул дверь и начал бешено рыться в груде вещей умоляя Бога, чтобы не опоздать.

Неожиданно Фрэнни с мертвенно-бледным лицом и вытаращенными глазами оказалась рядом со Стю. Она прижалась к нему.
— Стю… Ник все еще там… что-то… что-то…
— Фрэнни, о чем ты говоришь?
— Смерть!  — заорала она ему. — Я говорю о смерти, а НИК ВСЕ ЕЩЕ ТАМ, ВНУТРИ! 

Он отбросил в сторону груду шарфов и рукавиц и что-то нащупал. Обувная коробка. Он схватил ее, и, как только он это сделал, изнутри, словно зловещее чревовещание, раздался голос Гарольда Лодера.

— Что с Ником?  — заорал Стю, хватая ее за плечи.
— Нам нужно вытащить его оттуда… Стю… Что-то случится, что-то ужасное…
— Какого черта, что происходит, Стюарт? — крикнул Эл Банделл.
— Я не знаю, — сказал Стю.
— Стю, пожалуйста, нам нужно вытащить Ника оттуда!  — прокричала Фрэн.
И тут дом за ними взорвался.

При нажатии кнопки «ВЫЗОВ» фоновые разряды смолкли, и на смену им пришла ровная темная тишина. Пустота, ждущая, когда он заполнит ее. Гарольд сидел, скрестив ноги на столике для пикника, собираясь с духом.
Потом он поднял сжатую в кулак руку с единственным, назидательно торчащим пальцем; в тот момент он походил на бейсболиста «Бэби» Рута, старого и почти конченого, указывающего на то место, куда он собирался сделать решающий бросок, грозя всем горлопанам и злопыхателям на стадионе «Ригли», затыкая им пасть раз и навсегда.
Произнося слова четко, но негромко, он сказал в микрофон:
— Это говорит Гарольд Эмери Лодер. Я совершаю это по своей свободной воле.
Бело-голубая молния приветствовала «Это говорит».  Столб огня взметнулся вверх при словах «Гарольд Эмери Лодер».  Отдаленный приглушенный звон, похожий на звук от вишневой косточки, брошенной в жестяную банку, достиг их ушей при «я совершаю это»,  а к тому времени, когда он произнес «по своей свободной воле»  и отшвырнул рацию прочь, цель была достигнута: огненный цветок расцвел у подножия горы Флагстафф.
— Кто-то вмешался, последнее большое прощай, прием окончен, — мягко сказал Гарольд.
Надин прижалась к нему, совсем как Фрэнни всего секунду назад прижималась к Стю.
— Мы должны быть уверены. Должны быть уверены, что прикончили их.
Гарольд взглянул на нее, потом указал на распустившийся цветок разрушения под ними.
— Думаешь, хоть что-то может уцелеть при таком?
— Я… Я н-не з-ззна… знаю, Гарольд, я… — Надин отвернулась, схватилась за живот, и ее начало рвать. Она непрерывно издавала глухие, утробные, надсадные звуки. Гарольд наблюдал за ней с вялым презрением.
Наконец она повернулась к нему, бледная, задыхающаяся, и вытерла рот салфеткой.
— Что теперь?
— Теперь, полагаю, мы идем на запад, — сказал Гарольд. — Если только ты не собираешься спуститься туда и выяснить, каково настроение у тамошней общественности.
Надин вздрогнула.
Гарольд соскочил со стола и, когда его ноги коснулись земли, поморщился от острого покалывания в затекших ногах. «Они все пошли спать». 
— Гарольд… — Она попыталась коснуться его, но он отшатнулся и, не глядя на нее, начал складывать палатку.
— Я думала, мы подождем до завтра… — робко начала она.
— Конечно, — съязвил он. — Чтобы двадцать или тридцать из них решили прикатить сюда на своих колесах и схватить нас. Ты когда-нибудь видела, что сделали с Муссолини?
Она вздрогнула. Гарольд свертывал палатку и крепко связывал ее ремнями.
— И больше мы не дотрагиваемся друг до друга. С этим кончено. Это принесло Флаггу то, чего он хотел. Мы вырубили их комитет Свободной Зоны. С ними покончено. Они могут запустить электричество, но как с действующим сообществом с ними покончено. Он  даст мне женщину, рядом с которой ты будешь выглядеть как мешок с картошкой, Надин. А ты… ты получишь его.  Счастливые денечки, верно? Только, если бы я был на твоем месте, я бы здорово трясся сейчас.
— Гарольд… пожалуйста… — Ей было плохо, она плакала. Он видел ее лицо в тусклом отблеске огня и испытывал жалость к ней. Но он вышвырнул жалость из своего сердца, как вышвыривают пьяного забулдыгу, пытающегося войти в маленькую уютную забегаловку на городской окраине, где все знают друг друга. Неотвратимый факт убийства запал в ее сердце навечно — это ясно читалось в ее больных глазах. Но что с того? Точно так же этот факт присутствовал и в его сердце тоже. В нем и на  нем, давя, как груда камней.
— Привыкай, — грубо сказал Гарольд. Он закинул палатку на свой мотоцикл и начал привязывать ее к багажнику. — Все кончено для них там, внизу, и кончено для нас, и кончено для всех, кто умер от супергриппа. Бог отправился на отдых поудить рыбку, и Он будет отсутствовать очень долго. Настала полная тьма. Темный человек теперь сел за руль. Он.  Так что привыкай к этому.
Она издала горловой скрежещущий стон.
— Поехали, Надин. Две минуты назад это перестало быть предметом красивых дискуссий. Помоги мне сложить все это дерьмо. Я хочу отмахать сотню миль до восхода солнца.
Спустя мгновение она повернулась спиной к разрушению внизу — разрушению, казавшемуся почти незаметным с такой высоты, — и помогла ему упаковать все остальные вещи в его багажник и сетки своей «веспы». Через пятнадцать минут они оставили позади огненный цветок и ехали в прохладной и ветреной темноте, держа путь на запад.

Для Фрэн Голдсмит этот день закончился безболезненно и просто. Она почувствовала теплый толчок воздуха в спину и неожиданно полетела в ночь. Что-то сбило ее с ног.
«Какого хера?»  — пронеслось у нее в мозгу.
Она приземлилась на плечо, здорово ударилась, но боли по-прежнему не было. Она лежала в овраге, идущем с севера на юг у края заднего дворика Ральфа.
Прямо перед ней приземлился стул — аккуратно, на все четыре ножки. Вместо сиденья у него была черная дымящаяся масса.
«Какого ХЕРА?» 
Что-то упало на сиденье стула и скатилось с него. Что-то дергающееся. С ужасом, хотя и притупленным шоком, она увидела, что это рука.
«Стю? Стю! Что происходит?» 
Непрерывный, трескучий грохот поглотил ее, и предметы стали сыпаться дождем повсюду. Камни. Куски дерева. Кирпичи. Кусок стекла, покрытый паутиной трещин (не из таких ли кусков стекла был сделан книжный шкаф в гостиной Ральфа?). Мотоциклетный шлем с кошмарной смертельной дырой сзади. Она видела все ясно… слишком  ясно. Лишь несколько секунд назад на улице было совсем темно…
«Ох, Стю, Бог ты мой, где же ты? Что происходит? Ник? Ларри?» 
Раздавались крики людей. Не смолкал ревущий грохот. Было светлее, чем днем. Каждый камешек отбрасывал тень. Предметы по-прежнему сыпались дождем вокруг нее со всех сторон. Доска с торчащим из нее шестидюймовым гвоздем рухнула прямо перед ее носом.
«…ребенок!..» 
И следом за этой мыслью пришла еще одна, в которой слились все ее предчувствия: «Гарольд сделал это, Гарольд сделал это, Гарольд…» 
Что-то обрушилось ей на голову, на шею, на спину. Огромная штуковина, свалившаяся на нее, как подбитый ватой гроб.
«О БОГ МОЙ, О МОЙ РЕБЕНОК…» 
А потом темнота поглотила ее, унося в никуда, туда, куда до нее не мог добраться даже темный человек.

Глава 59

Птицы.
Она слышала пение птиц.
Фрэн долго лежала в темноте, слушая птиц, пока не сообразила, что темнота эта на самом деле не темная. Она была красноватой, движущейся, умиротворяющей и заставила ее подумать о детстве. Субботнее утро, не надо идти ни в церковь, ни в школу — день, когда можно поспать подольше. День, в который можно проснуться, когда захочешь… И вот ты лежишь с закрытыми глазами и не видишь ничего, кроме красноватой темноты, — это субботнее солнце просачивается сквозь нежную: сеточку сосудиков на твоих веках. Ты слушаешь птиц, поющих на старых дубах возле дома, и, быть может, ощущаешь запах морской соли, потому что тебя зовут Фрэнсис Голдсмит и тебе одиннадцать лет в это субботнее утро в Оганкуите…
Птицы. Она слышала пение птиц.
Но это был не Оганкуит; это был (Боулдер)… 
Она долго раздумывала об этом в красной тьме и вдруг вспомнила взрыв. (…Взрыв?..) (…Стю!) 
Ее глаза резко распахнулись. Ее охватил ужас. «Стю!»
И Стю сидел рядом, возле ее кровати, с рукой, обмотанной свежей белой повязкой, ужасным, правда, уже подсохшим порезом на щеке и жалкой шевелюрой, добрая половина которой сгорела; но это был Стю,  он был жив,  и, когда она открыла глаза, громадное облегчение отразилось на его лице, и он сказал:
— Фрэнни. Слава Богу.
— Ребенок, — сказала она. Горло у нее пересохло. Слово прозвучало шепотом.
На его лице ничего не отразилось, и все ее тело сковал холодный, слепой страх.
— Ребенок, — произнесла она, выдавливая слова с трудом из похожего на наждак горла. — Я… потеряла ребенка?
Тогда на лице его забрезжило понимание. Он погладил ее своей здоровой рукой.
— Нет, Фрэнни, нет. Ты не потеряла ребенка.
Она заплакала, слезы, струившиеся по щекам, обжигали ее, и она обняла его изо всех сил, не обращая внимания на то, что каждая мышца ее тела, казалось, вопила от боли. Она стиснула его. О будущем она подумает потом. Сейчас все, в чем она нуждалась больше всего на свете, было здесь, в этой залитой солнцем комнате.
Из раскрытого окна доносилось пение птиц.

Потом она попросила:
— Скажи мне. Очень плохо?
Лицо его было угрюмым и мрачным. Он не хотел отвечать.
— Фрэн…
— Ник? — шепнула она, глотнула, и в горле у нее раздался слабый треск. — Я видела руку, оторванную руку…
— Может, лучше подождать, пока…
— Нет, я должна знать. Очень плохо?
— Семеро мертвы, — тихо и хрипло произнес он. — Думаю, мы еще легко отделались. Могло быть гораздо хуже.
— Кто, Стюарт?
Он тихонько сжал ее руки.
— Ник — один из них, родная. Там была эта стеклянная панель, наверное, ты помнишь — это окно во всю стену, и оно… оно… — Он запнулся на мгновение, поглядел на свои руки, а потом снова на нее. — Он… мы сумели опознать его по… по некоторым шрамам. — Он отвернулся, а Фрэн испустила хриплый вздох.
Справившись с собой, Стю продолжал:
— И Сюзан. Сюзан Стерн. Она оставалась внутри, когда произошел взрыв.
— Это… просто кажется невероятным, да? — выдавила Фрэн. Она чувствовала себя потрясенной, оглушенной и совершенно сбитой с толку.
— Это правда.
— Кто еще?
— Чэд Норрис, — сказал он, и Фрэн снова испустила хриплый вздох. Одинокая слезинка выкатилась из уголка ее глаза, и она почти машинально смахнула ее.
— Только эти трое оставались внутри. Это похоже на чудо. Брэд говорит, в той кладовке было никак не меньше восьми-девяти шашек динамита. И Ник, он почти… когда я думаю, что он мог прямо ухватиться за эту коробку…
— Не надо, — сказала она. — Откуда было знать.
— Это не очень-то помогает.
Остальные четверо были те, кто приехал из города на мотоциклах: Андреа Терминелло, Дин Уайкофф, Дейл Педерсен и молоденькая девушка по имени Патси Стоун. Стю не сказал Фрэн, что Патси, учившую Лео играть на флейте, ударил и почти что обезглавил крутящийся обломок магнитофона «Уолленсак» Глена Бейтмана.
Фрэн кивнула, и это отозвалось в шее вспышкой боли. Стоило ей приподняться хотя бы чуть-чуть, как всю ее спину пронзала невыносимая боль.
Двадцать человек было ранено взрывом, и у одного из них, Тедди Уайзака из похоронного комитета, практически не было никаких шансов выжить. Еще двое находились в критическом состоянии. Мужчина по имени Льюис Дезчампс лишился глаза. Ральф Брентнер потерял средний и безымянный пальцы на левой руке.
— Я здорово ранена? — спросила Фрэн.
— Ну, у тебя травма шеи, растяжение мышц спины и перелом ноги, — ответил Стю. — Так сказал мне Джордж Ричардсон. Взрывной волной тебя швырнуло через весь двор. Ты сломала ногу и растянула мышцы, когда на тебя приземлилась кушетка.
— Кушетка? 
— А ты не помнишь?
— Помню что-то вроде гроба… такой подбитый чем-то мягким гроб…
— Это была кушетка. Я сам сбросил ее с тебя. Я был не в себе и… наверное, в истерике. Ко мне подошел Ларри, чтобы помочь, а я двинул его по зубам… До того потерял голову, — Она дотронулась до его щеки, и он накрыл ее ладонь своей. Я подумал, что ты мертва. Помню, как подумал, что буду делать, если это окажется правдой. Наверное, сошел бы с ума.
— Я люблю тебя, — сказала она.
Он обнял ее очень осторожно, и они застыли так на какое то время.
Наконец она спросила:
— Гарольд?
— И Надин Кросс, — кивнул он. — Они врезали нам. Здорово врезали. Но и близко не добились того, чего хотели. И если мы поймаем их, прежде чем они укатят слишком далеко на запад… — Он вытянул руки, все исцарапанные и ободранные, прямо перед собой и так резко и сильно сжал кулаки, что хрустнули суставы пальцев. С внутренней стороны запястий выступили сухожилия. Неожиданно на лице его заиграла холодная усмешка, от которой Фрэн чуть не вздрогнула. Это было слишком знакомо.
— Не улыбайся так, — попросила она. — Никогда.
Улыбка исчезла.
— Ребята прочесывают холмы в поисках их с самого рассвета, — продолжал он уже без улыбки. — Я велел им не заходить дальше пятидесяти миль к западу от Боулдера, и я догадываюсь, что у Гарольда хватило ума успеть убраться подальше. Но мы знаем, как они это сделали. Прикрепили взрывчатку к рации…
У Фрэн перехватило дыхание, и Стю с тревогой взглянул на нее.
— Что случилось, детка? Спина?
— Нет…
Неожиданно до нее дошло, что имел в виду Стю, когда говорил про Ника, ухватившегося за обувную коробку в самый момент взрыва. Вдруг до нее дошло все. Медленно произнося слова, она рассказала ему про кусочки провода и коробку из-под рации под столиком для пневматического хоккея.
— Если бы мы обыскали весь дом, а не хватались за эту чертову тетрадь, мы могли бы найти бомбу, — сказала она, и голос ее начал дрожать и прерываться. — Н-ник и… и Сюзан остались бы ж-живы и…
Он обнял ее крепче.
— Так вот почему Ларри выглядел таким пришибленным все утро! А я-то думал, это оттого, что я врезал ему. Фрэнни, ну откуда вы могли знать? Откуда вам было знать, а?
— Мы должны  были! Должны  были знать! — Она зарылась лицом в его плечо. И снова слезы — горячие, обжигающие. Он обнимал ее, низко наклонясь, поскольку электрический механизм подъемника больничной койки не работал.
— Я не хочу, чтобы ты винила себя, Фрэнни. Это уже случилось. И я ручаюсь, что никто — кроме, быть может, эксперта по взрывам — не смог бы ничего вычислить по нескольким кусочкам провода и пустой коробке. Если бы они оставили на виду пару динамитных шашек или капсульный взрыватель, тогда другое дело. Но они этого не сделали. Я не виню тебя, и никто в Зоне тоже не собирается винить тебя за это.
Пока он говорил, две вещи вяло и запоздало стали всплывать у нее в мозгу.
«Внутри оставалось только трое… Это похоже на чудо». 
«Матушка Абагейл… Она вернулась… Ох, она в жутком состоянии… Нам нужно чудо!» 
Морщась от боли, она чуть-чуть приподнялась, чтобы заглянуть в лицо Стю.
— Матушка Абагейл! — сказала она. — Мы все были бы внутри в момент взрыва, если бы они не приехали сказать нам…
— Это похоже на чудо, — повторил Стю. — Она спасла нам жизнь. Даже если она… — Он умолк.
— Стю?
— Фрэнни, она спасла нам жизнь тем, что вернулась. Она спасла наши жизни. 
— Она мертва? — спросила Фрэн, схватив его за руку и сильно стиснув ее. — Стю, она тоже мертва?
— Она вернулась в город около четверти восьмого. Мальчишка Ларри Андервуда вел ее за руку. Он растерял все свои слова — знаешь, с ним бывает такое, когда он очень волнуется, — но он привел ее к Люси. И там она просто вырубилась. — Он покачал головой. — Боже мой, как же ей удалось дойти… и что она могла там делать… и есть… Я должен сказать тебе кое-что, Фрэн. Есть что-то большее в этом мире — и за его пределами, — чем я когда-либо мог себе вообразить. Я думаю, эта женщина от Бога. Или была от Бога.
Она закрыла глаза.
— Она умерла, да? Той ночью. Она вернулась умирать.
— Она еще жива. Она умрет, и Джордж Ричардсон говорит, что скоро, но пока она еще жива. — Он смотрел на нее честным и открытым взглядом. — И я боюсь. Вернувшись, она спасла нам жизнь, но я боюсь ее и боюсь того, зачем она вернулась.
— Что ты хочешь сказать, Стю? Матушка Абагейл в жизни не причинила бы вреда…
— Матушка Абагейл делает то, что велит ей ее Бог, — хрипло произнес он. — Тот самый Бог, который убил своего собственного сына — так, во всяком случае, я слышал.
— Стю!
Огонь в его глазах потух.
— Я не знаю, почему она вернулась, и осталось ли у нее, что сказать нам. Я просто не знаю. Возможно, она умрет, не приходя в сознание. Джордж говорит, что скорее всего так и случится. Но я знаю, что взрыв… и смерть Ника… и ее возвращение… все это раскрыло людям глаза. Они теперь говорят о нем.  Они знают, что это Гарольд устроил взрыв, но полагают, что он  заставил Гарольда сделать это. Черт, я и сам так думаю. Полно и таких, кто считает, что это Флагг виновен в том, что Матушка Абагейл вернулась в таком состоянии. Что до меня, то я не знаю. Кажется, я уже вообще ничего не знаю, но боюсь? Похоже, это кончится плохо. Раньше у меня таких предчувствий не было, зато теперь в избытке.
— Но ведь есть мы, — почти умоляющим тоном сказала она. — Есть мы и ребенок, разве нет? Разве нет? 
Он долго не отвечал. Она думала, он вообще не ответит, когда он сказал:
— Угу. Но надолго ли?

Ближе к сумеркам в тот день, 3 сентября, люди начали медленно — и почти безотчетно — брести по шоссе Тейбл-Меса к дому Ларри и Люси. Поодиночке, парами, тройками. Они усаживались на ступеньки домов с крестиками Гарольда на дверях. Усаживались на кромки тротуаров, на лужайки — сухие и бурые в конце этого долгого лета. Они тихонько переговаривались. Курили сигареты и трубки. Был среди них Брэд Китчнер с толстой белой повязкой на руке, висевшей на перевязи. Была Кэнди Джоунз, и появился Рич Моффат с двумя бутылками «Блэк Велвет» в почтальонской сумке. Норман Келлогг сидел рядом с Томми Геринджером, закатанные рукава его рубахи открывали загорелые морщинистые бицепсы. Мальчишка Геринджер, подражая ему, тоже закатал рукава. Гарри Данбартон и Сэнди Дюшьен сидели вдвоем на одеяле, держась за руки. Дик Воллман, Чип Хоубарт и шестидесятилетний Тони Донахью сидели под аркой, за полквартала от дома Ларри, передавая друг другу бутылку «Канадиан клаб» и запивая виски теплым тоником. Патти Кроугер сидела с Шерли Хаммет. Между ними стояла корзина для пикников, набитая съестным, но они лишь вяло отщипывали маленькие кусочки. К восьми часам улица заполнилась людьми, глазеющими на дом. Перед домом стоял мотоцикл Ларри, а рядом с ним — большой «кавасаки-650», принадлежавший Джорджу Ричардсону.
Ларри наблюдал за ними из окна спальни. За его спиной на их с Люси кровати лежала без сознания Матушка Абагейл. Сухой, болезнетворный запах, исходящий от нее, забивал ему ноздри и вызывал тошноту — он всегда ненавидел тошноту, — но он не двигался с места. Такова была его расплата за то, что он уцелел, а Ник и Сюзан погибли. Он слышал за спиной тихие голоса людей, окруживших умирающую. Джордж вскоре отправится в больницу осмотреть остальных пациентов. Теперь их осталось всего шестнадцать. Трое выздоровели. А Тедди Уайзак умер.
Самого Ларри вообще не задело.
Все тот же прежний старина Ларри, с целехонькой головой на плечах, когда все вокруг изувечены. Взрыв отбросил его через подъездную дорожку прямо на клумбу, но он не получил ни единой царапины. Шрапнель градом сыпалась вокруг, но его ничто не коснулось. Ник погиб, Сюзан погибла, а он остался цел и невредим. Ага… все тот же прежний старина Ларри Андервуд.
Ожидание смерти здесь, в доме; ожидание смерти там, снаружи. На протяжении всего квартала. Шестьсот человек как минимум. Гарольд, тебе следовало бы вернуться сюда со связкой ручных гранат и завершить свою работу. Гарольд.  Он следовал за Гарольдом через всю страну, шел по следу оберток от шоколадок «Пейдей» и хитроумных маневров Гарольда. Ларри едва не лишился своих пальцев, добираясь до бензина там, в Уэлсе. Гарольд же попросту отыскал вентиляционное отверстие и откачал бензин через сифон. Не кто иной, как Гарольд, предложил, чтобы количество членов различных комитетов соотносилось с общим числом населения. Гарольд, предложивший, чтобы организационный комитет был принят и утвержден всем списком. Умница Гарольд. Гарольд со своим гроссбухом. Гарольд со своей ухмылкой.
Хорошо было Стю твердить, что никто не мог бы вычислить по нескольким проводкам на столике для пневматического хоккея, что затевали Гарольд и Надин. С Ларри этот номер никак не проходил. Он сталкивался с блестящими придумками Гарольда раньше. Одной из них была надпись на крыше сарая буквами почти в двадцать футов высотой, Господи ты Боже мой. Он должен был догадаться. Инспектор Андервуд великолепно держал след по шоколадным оберткам, но не справился, когда дело дошло до динамита. В сущности, инспектор Андервуд оказался говенным засранцем.
«Ларри, если б ты знал…» 
Голос Надин.
«Если хочешь, я встану на колени и буду умолять тебя». 
Это был еще один шанс избежать гибели и разрушения… тот шанс, о котором он так и не смог заставить себя рассказать кому-нибудь. Неужели все это было запущено уже тогда? Скорее всего. Если и не сама динамитная бомба, прикрученная к рации, то по крайней мере какой-то общий план.
«План Флагга». 
Да… за всем всегда стоял Флагг, темный кукольник, дергающий за ниточки Гарольда, Надин, Чарли Импенинга и еще Бог знает скольких других. Жители Зоны с превеликим удовольствием линчевали бы Гарольда, попадись он им на глаза, но это была работа Флагга… и Надин. И если не Флагг послал ее к Гарольду, то кто? Но прежде чем отправиться к Гарольду, она пришла к Ларри. А он прогнал ее прочь.
Как он мог сказать «да»? На нем лежала ответственность за Люси. Это было самым важным, и не только из-за нее, но и из-за него самого — он чувствовал, что еще одна-две ошибки, и его как человека просто не станет. Потому он прогнал ее и теперь полагал, что Флагг вполне доволен предыдущей ночкой… Если его на самом деле зовут Флагг. О да, Стю остался жив — Стю, который говорил от имени комитета, был тем языком, которого никогда не было у Ника. Остался жив Глен, по мнению Ларри, мозговой центр комитета, но Ник был сердцем комитета, а Сюзан — вместе с Фрэнни — служили его своего рода моральным компасом. Да, с горечью подумал он, отличный выдался вечерок для того ублюдка. Он должен хорошо награддить Гарольда и Надин, когда они доберутся туда.
Он отвернулся от окна, ощущая медленные толчки у себя в висках. Ричардсон щупал пульс у Матушки Абагейл. Лори возилась с капельницей. Дик Эллис стоял рядом. Люси сидела у двери, глядя на Ларри.
— Как она? — спросил Ларри у Джорджа.
— Все так же, — ответил Ричардсон.
— Она переживет эту ночь?
— Я не могу ручаться, Ларри.
Женщина, лежавшая на кровати, была скелетом, обтянутым тонкой пепельно-серой кожей. Она казалась бесполой. Большая часть волос выпала; грудь высохла; челюсть отвисла, рот оставался открытым, и из него вылетало хриплое дыхание. Она казалась Ларри похожей на виденные им когда-то фотографии юкатанских мумий — неразложившихся, но сморщенных, съежившихся, высохших, лишенных возраста.
Да, этим она и была сейчас — не Матушкой, а мумией. Оставался лишь этот хриплый звук ее дыхания, похожий на легкий ветерок, колышущий соломинки в стогу сена. Как она могла еще быть жива, пронеслось в голове у Ларри… и что заставил ее испытать Господь? С какой целью? Это должно было быть шуткой, каким-то громадным космическим издевательством. Джордж сказал, что слышал о подобных случаях, но никогда о таком тяжелом, и сам никогда не рассчитывал увидеть такое своими глазами. Она каким-то образом… ела сама себя.  Ее тело еще долго продолжало жить после того, как должно было умереть от недоедания. Чтобы питать себя, она лишалась тех частей своего тела, которые вовсе не были предназначены для этого. Люси, клавшая ее на кровать, тихим изумленным голосом сказала ему, что она весила, казалось, не больше детского бумажного змея, которому достаточно лишь слабого дуновения ветерка, чтобы его унесло навсегда.
Теперь же, стоя в дверях, Люси заговорила, поразив их всех:
— Она хочет что-то сказать.
— Люси, она в глубокой коме… — неуверенно произнесла Лори. — Шансы, что она сумеет прийти в сознание…
— Она вернулась, чтобы сказать нам что-то. И Господь не даст ей уйти, пока она не скажет.
— Но… что это может быть, Люси? — спросил ее Дик.
— Я не знаю, — сказала Люси, — но я боюсь это услышать. И это я знаю. Смерть не кончилась. Она только началась. Вот чего я боюсь.
Наступило долгое молчание, которое в конце концов прервал Джордж Ричардсон.
— Мне нужно сходить в больницу, — сказал он. — Лори, Дик, вы оба понадобитесь мне там.
«Вы ведь не оставите нас одних с этой мумией, а?»  — едва не спросил Ларри и прикусил губу, чтобы удержаться.
Они втроем пошли к двери, и Люси подала им плащи. Температура этим вечером едва достигла пятнадцати градусов, и ехать на мотоцикле в рубашке с короткими рукавами было не очень-то приятно.
— Мы можем что-нибудь сделать для нее? — тихо спросил Ларри Джорджа.
— Люси умеет обращаться с капельницей, — сказал Джордж. — А больше ничего не нужно. Понимаешь… — Он осекся. Конечно, они все понимали. Это лежало на кровати, не так ли?
— Спокойной ночи, Ларри… Люси, — сказал Дик.
Они вышли. Ларри вернулся к окну. Снаружи все поднялись на ноги в ожидании. Жива ли она? Умерла? Умирает? Быть может, ее исцелила сила Божья? Сказала она что-нибудь? 
Люси обняла его сзади за талию, заставив слегка вздрогнуть.
— Я люблю тебя, — сказала она.
Он потянулся к ней и обнял ее. Потом он склонил голову и начал беспомощно дрожать.
— Я люблю тебя, — спокойно повторила она. — Все в порядке. Не противься, Ларри, дай этому выплеснуться.
Он заплакал. Слезы были горячими и тяжелыми, как пули.
— Люси…
— Тшшш. — Ее ладони очутились у него на затылке, ее мягкие, успокаивающие ладони.
— Ох, Люси, Боже ты мой, что же это все такое?  — выкрикнул он, уткнувшись ей в шею, а она сжимала его так крепко, как только могла, не зная ответа, еще не зная, а Матушка Абагейл хрипло дышала позади них, оставаясь в темной бездне своей комы.

Джордж ехал по улице со скоростью пешехода, повторяя одно и то же снова и снова:
— Да, пока жива. Прогноз поганый. Нет, она ничего не сказала и вряд ли скажет. Вам лучше разойтись по домам. Если что-нибудь произойдет, вы узнаете об этом.
Добравшись до угла, они прибавили скорость, направляясь к больнице. Треск от выхлопов их мотоциклов разносился по улице, эхом отлетал от домов и в конце концов затихал вдали.
Люди не разошлись по домам. Какое-то время они продолжали стоять, возобновив свои разговоры, пережевывая каждое произнесенное Джорджем слово. Прогноз — а что это значит? Кома. Смерть мозга. Если ее мозг умер, то это необратимо. Чтобы человек с умершим мозгом заговорил? Да с тем же успехом можно ожидать, что заговорят бобовые консервы. Ну, может, так бы оно и было в естественных  условиях, но все уже больше совсем не естественно, так ведь?
Они снова уселись. Стемнело. В доме, где лежала старуха, зажглись газовые лампы. Они разойдутся по домам позже и будут лежать, не в силах заснуть.
Разговоры робко перешли на темного человека.
— Если Матушка Абагейл умрет, не значит ли это, что он  сильнее?
— Не обязательно.
— Что ты хочешь сказать? Как это «не обязательно»?
— Ну, я считаю, что он — Сатана в чистом виде.
— Антихрист он, вот что я думаю. Нам как раз выпало время пережить то, что описано в Апокалипсисе… и ты еще сомневаешься? «И вылилось семь чаш гнева…» По-моему, звучит точно как супергрппп.
— Да все это х…я, говорили, и Гитлер был Антихристом.
— Если те сны возвратятся, я покончу с собой.
— В моем сне я находился на станции метро, а он  был контролером, только лица его я не разглядел. Мне было страшно. Я побежал в туннель. А потом слышал, как он  бежит за мной. И догоняет.
— А в моем я спускался в подвал, чтобы достать банку с маринованными дольками арбуза, и увидал кого-то стоявшего возле печки… только тень. И я знал, что это он. 
Запели сверчки. На небе выглянули звезды. Поговорили о спустившемся холоде. Немного выпили. В темноте мерцали огоньки трубок и сигарет.
— Я слыхал, ребята с электростанции уже пошли отключать приборы.
— Давно пора. Если скоро не получим обратно свет и отопление, будет хреново.
Тихий рокот голосов, уже безликих в темноте.
— Я думаю, на эту зиму мы в безопасности. Уверен. Ему не перебраться через перевалы. Они все забиты тачками и снегом. Но вот весной…
— А что, если у него имеется парочка атомных бомб?
— Хрен с ними, с атомными бомбами, а вот если он раздобыл парочку тех поганых нейтронных бомб? Или еще шесть чаш гнева, а?
— Или самолеты?
— Что же делать?
— Я не знаю.
— А черт его знает.
— Хрен тут разберешь.
— Вырой яму, прыгни туда и закопайся.
А около десяти к ним подошли Стю Редман, Глен Бейтман и Ральф Брентнер, тихо переговариваясь, раздавая листовки и прося передать их тем, кого сегодня здесь нет. Глен слегка хромал, потому что отлетевшая от плиты конфорка вырвала кусок мяса из его правого бедра. В отпечатанных на мимеографе листовках было написано: СОБРАНИЕ СВОБОДНОЙ ЗОНЫ ЗАЛ МЮНЗИНГЕР. 4 СЕНТЯБРЯ. 20.00.
Это послужило сигналом расходиться. Люди тихо растворялись в темноте. Большинство из них взяли листовки, но несколько бумажек было смято и выброшено. Все вернулись домой, чтобы поспать, если им удастся заснуть.
И видеть сны, быть может.

Зал был набит битком, но в нем стояла полная тишина, когда на следующий вечер Стю открыл собрание. За ним сидели Ларри, Ральф и Глен. Фрэн попыталась было встать с постели, но не смогла — у нее по-прежнему болела спина. Не догадываясь о мрачной иронии подобной аналогии, Ральф дал ей возможность незримо присутствовать на собрании с помощью рации.
— Есть несколько вещей, о которых нам нужно поговорить, — тихо произнес Стю с деланным спокойствием. Хотя его голос динамики усиливали лишь слегка, он был хорошо слышен в погруженном в молчание зале. — Наверно, среди вас нет никого, кто бы не знал о взрыве, убившем Ника, Сюзан и остальных, и о том, что вернулась Матушка Абагейл. Нам нужно поговорить обо всем этом, но сначала мы хотим, чтобы вы узнали кое-какие хорошие новости. Об этом расскажет Брэд Китчнер. Брэд?
Брэд прошел к сцене без тени той нервозности, с которой выступал позапрошлым вечером, и его приветствовали вялыми аплодисментами. Забравшись на сцену, он повернулся лицом к залу, смял обеими руками листки бумаги и очень просто сказал:
— Завтра мы включаем.
На этот раз аплодисменты были куда громче. Брэд поднял руки, но аплодисменты продолжали волной захлестывать его. Это продолжалось секунд тридцать, если не больше. Позже Стю сказал Фрэнни, что, не случись всех этих событий последних двух дней, Брэда скорее всего стащили бы с трибуны и пронесли по залу на руках, как полузащитника, в последние тридцать секунд принесшего победу своей команде на финальном матче чемпионата. Лето уже почти подошло к концу, так что в каком-то смысле он сделал именно это.
Но в конце концов аплодисменты стихли.
— Мы собираемся врубить энергию днем, — продолжал Брэд, — и я хочу, чтобы вы все находились в это время дома и были готовы. К чему? К четырем вещам. Послушайте внимательно — это очень важно. Первое: отключите все лампы и электрические приборы в вашем доме. Второе: сделайте то же самое в близлежащих домах. Третье: если вы почувствуете запах газа, определите, откуда он идет, и перекройте его. Четвертое: если услышите сирену пожарной машины, поезжайте на этот звук… но спокойно и без паники. Давайте обойдемся без сломанных в дорожных авариях хребтов. Итак… есть какие-то вопросы?
Было несколько вопросов, и все они касались уточнения перечисленных Брэдом пунктов. Он терпеливо отвечал на каждый, и его нервозность выдавало лишь то, как он машинально мял и тискал руками свой блокнот.
Когда поток вопросов иссяк, Брэд сказал:
— Я хочу поблагодарить ребят, приложивших невероятные усилия, чтобы у нас снова зажегся свет. И я хочу напомнить комитету энергоснабжения, что дело еще не закончено. Будут обрывы на линиях, скачки напряжения, нужно запастись нефтью в Денвере и перевезти ее сюда. Надеюсь, вы все поможете нам. Мистер Глен Бейтман считает, что к тому времени, когда выпадет снег, нас здесь может быть около десяти тысяч, а к весне еще больше. Нужно запустить электростанции в Лонгмонте и в Денвере до конца следующего года…
— Не нужно, если бандюга добьется своего! — хрипло выкрикнул кто-то с задних рядов.
Последовала секунда мертвой тишины. Брэд стоял, мертвой хваткой стиснув свой блокнот, с белым как мел лицом. «Он не сумеет закончить»,  — подумал Стю, и тут Брэд заговорил на удивление спокойным тоном:
— Кто бы там это ни сказал, мое дело — энергия. Но я думаю, мы останемся здесь еще долго после того, как тот парень сдохнет и исчезнет. И если бы я думал иначе, то занимался бы обмоткой моторов на его стороне. Кого он вообще е…т?
Брэд сошел с трибуны, и кто-то другой рявкнул:
— Ты прав, черт возьми!
На сей раз аплодисменты были громкими, долгими и почти яростными, но в них звучала нотка, которая не понравилась Стю. Ему пришлось долго стучать своим молоточком по стойке, чтобы вновь завладеть вниманием собрания.
— Следующий пункт повестки…
— Да пошел ты на… со своей повесткой! — яростно выкрикнула какая-то молодая женщина. — Давайте говорить про темного человека! Давайте говорить про Флагга!  Давно уже пора!
Одобрительный рев. Выкрики: «Нужно по порядку!» Неодобрительный рокот по поводу использованных женщиной выражений. Посторонние разговоры.
Стю ударил по стойке трибуны с такой силой, что головка молоточка отлетела от рукоятки.
— Здесь идет собрание! — заорал он. — У вас будет возможность говорить обо всем, о чем захотите, но пока я веду это собрание, я хочу… чтобы здесь был… ПОРЯДОК!
Он с такой силой проревел последнее слово, что эхо от него пролетело по залу как бумеранг, и все наконец затихли.
— Теперь, — нарочито негромко и спокойно произнес Стю, — следует доложить вам, что произошло у Ральфа вечером 2 сентября, и, похоже, это придется сделать мне, поскольку я — выбранный вами представитель закона и порядка.
Он добился тишины, но, как и аплодисменты, приветствовавшие заключительную фразу Брэда, тишина эта Стю не нравилась. Они все напряглись, подались вперед, и выражение их лиц было жестоким. Это вызывало у него беспокойство и растерянность, словно Свободная Зона за последние сорок восемь часов радикально изменилась, и он уже больше не знал, что она собой представляет. Это напомнило ему то чувство, которое он испытывал, пытаясь выбраться из Центра по изучению чумы в Стовингтоне, когда он ощущал себя мухой, беспомощно барахтающейся в невидимой паутине. Тут было столько лиц, которых он не узнавал, столько незнакомцев…
Но времени думать об этом сейчас не было.
Он коротко описал события, предшествующие взрыву, не упоминая лишь о предчувствии Фрэн в последнюю минуту; при том настроении, в котором они сейчас пребывали, им это было не нужно.
— Вчера утром Брэд, Ральф и я пошли туда и три с лишним часа рылись в развалинах. Мы отыскали нечто похожее на динамитную бомбу, приделанную к рации. Оказалось, эта бомба была установлена в кладовке. Билл Сканлон и Тед Фрамптон нашли еще одну рацию в Амфитеатре Восходящего Солнца, и мы полагаем, бомба была по сигналу взорвана оттуда. Она…
— В жопу все эти «полагаем»! — крикнул Тед Фрамптон с третьего ряда. — Это был тот выблядок Лодер со своей маленькой шлюхой!
Глухой ропот пробежал по залу.
«И это славные парни? Да им насрать на Ника, на Сюзан, на Чэда и остальных. Они похожи на толпу погромщиков, и все, о чем они мечтают, это поймать Гарольда и Надин и повесить их… вроде как в пику темному человеку». 
Он случайно поймал взгляд Глена; Глен очень незаметно и очень цинично пожал плечами.
— Если еще хоть один человек заорет с места без предоставления ему слова, я объявлю собрание закрытым, и вы можете сколько угодно точить лясы друг с другом, — сказал Стю. — Здесь вам не посиделки. Что с нами станет, если мы не будем соблюдать правила?
Тед Фрамптон сердито уставился на него, и Стю не отвел взгляд. Через несколько секунд Тед опустил глаза.
— Мы подозреваем Гарольда Лодера и Надин Кросс. У нас есть кое-какие веские основания и некоторые довольно убедительные косвенные улики. Но прямой и явной улики против них нет, и я надеюсь, вы зарубили это себе на носу.
Возник глухой рокот бормочущих голосов и тут же стих.
— Я говорю это лишь затем, чтобы вы запомнили следующее, — продолжал Стю. — Если случится так, что они вернутся обратно в Зону, я хочу, чтобы их привели ко мне. Я посажу их за решетку. И Эл Банделл приступит к подготовке суда… А суд означает, что им дадут высказать свою версию, если им есть что сказать. Мы… нам нужно оставаться хорошими ребятами здесь. Полагаю, мы знаем, где находятся плохие. А быть хорошими ребятами означает, что мы должны делать все цивилизованно.
Он с надеждой взглянул на них, но прочитал на лицах лишь гневное недоумение: Стюарт Редман, видевший своими глазами, как двух его лучших друзей разорвало на куски, теперь торчит здесь и защищает тех, кто сделал это.
— По правде говоря, я думаю, это они, — сказал он. — Но все должно быть по закону. И я здесь для того, чтобы сказать вам: так оно и будет.
Его сверлили глаза людей. Больше тысячи пар глаз. И за всеми он чувствовал одну и ту же мысль: «Что за херню ты тут несешь? Они смылись. Смылись на запад. А ты ведешь себя так, словно они поехали на пару дней поглазеть на окрестности». 
Он налил себе стакан воды и отпил немного, надеясь избавиться от сухости в горле. Ее противный кипяченый вкус заставил его поморщиться.
— В любом случае дело обстоит вот так, — с запинкой произнес он. — Следующее, что необходимо, я полагаю, сделать, это дополнить комитет, чтобы он снова мог работать в полную силу. Мы не собираемся заниматься этим сегодня, но вы должны подумать, кого бы вы хотели…
Чья-то рука взметнулась вверх, и Стю, указав на нее, сказал:
— Давай. Только назови себя, чтобы все знали, кто ты.
— Я Шелдон Джоунз, — сказал здоровенный мужик в грубой шерстяной рубахе. — Почему бы нам не выбрать двоих новых прямо сейчас? Я предлагаю Теда Фрамптона.
— Эй, я поддерживаю! — заорал Билл Сканлон. — Отлично!
Тед Фрамптон сцепил ладони и потряс ими над головой в ответ на раздавшиеся аплодисменты, и Стю вновь ощутил, как его охватывает чувство отчаяния и растерянности. Заменить Ника Андроса Тедом Фрамптоном? Это было похоже на насмешку. Тед поначалу вошел в комитет энергоснабжения, но обнаружил, что там слишком много работы. Он перешел в похоронный комитет, и это, кажется, подошло ему лучше, хотя Чэд как-то заметил Стю, что Тед — один из тех парней, которые умеют чашку кофе превратить в перерыв на обед, а перерыв на обед — в отгул на полдня. Он быстренько присоединился к вчерашней охоте за Гарольдом и Надин, вероятно, потому, что в этом была какая-то новизна. Они с Биллом Сканлоном набрели на рацию в Амфитеатре по чистой случайности (и надо отдать Теду должное, он признал это), и с момента этой находки он напустил на себя такую важность, которая очень не нравилась Стю.
Сейчас Стю вновь поймал взгляд Глена и почти ясно прочел мысль, скрывавшуюся за этим циничным взглядом и маленькой складочкой возле уголка рта Глена: «Может, нам стоило использовать Гарольда, чтобы убрать и этого тоже». 
Неожиданно слово, которое множество раз употреблял Никсон, всплыло в мозгу Стю, и, ухватив его, он вдруг понял причину своего отчаяния и растерянности. Слово было «мандат». Их мандат исчез. Он исчез два дня назад с грохотом и вспышкой взрыва.
Он сказал:
— Быть может, тебе известно, кого хочешь ты,  Шелдон, но я полагаю, что многим остальным нужно какое-то время, чтобы обдумать это. Давайте поставим вопрос на голосование. Те из вас, кто хочет избрать двух новых представителей сегодня, скажите «да».
«Да» выкрикнули очень немногие.
— Те из вас, кто хотел бы подумать недельку или около того, скажите «нет».
«Нет» прозвучало громче, но крикнули далеко не все те, кто промолчал, когда раздавались крики «да». Очень многие вообще воздержались, словно сама тема мало их волновала.
— Ладно, — сказал Стю. — Соберемся здесь, в зале Мюнзингер, ровно через неделю, 11 сентября, чтобы выдвинуть и утвердить кандидатов на два освободившихся места в комитете.
«Довольно поганенькая эпитафия тебе, Ник. Прости меня». 
— Теперь доктор Ричардсон расскажет вам про Матушку Абагейл и тех ребят, которые пострадали при взрыве. Док?
Ричардсон сорвал приличные аплодисменты, когда вышел вперед, протирая свои очки. Он сообщил им, что в результате взрыва девять человек погибли, трое по-прежнему в критическом состоянии, у двоих положение серьезное, а у восьми — вполне удовлетворительное.
— Учитывая силу взрыва, я думаю, нам повезло. Теперь относительно Матушки Абагейл.
Все подались вперед.
— Полагаю, здесь будет достаточно очень краткого заявления и коротенького описания ее нынешнего состояния. Заявление следующее: я ничего не могу для нее сделать.
По толпе прошел слабый гул и стих. Стю увидел в их глазах горе, но почти никакого удивления.
— Жители Зоны, находившиеся здесь до того, как она ушла, говорили мне, что леди утверждала, будто ей сто восемь лет. Не могу ручаться за это, но могу сказать, что она — самый старый человек из всех, кого мне только приходилось видеть и лечить. Мне сказали, что она отсутствовала две недели, и, по моему мнению… нет, по моим предположениям,  в ее рацион в течение этого периода вообще не входила никакая приготовленная еда. Похоже, она питалась корнями, растениями, травой и тому подобным. — Он сделал паузу. — С тех пор как она вернулась, у нее было лишь одно незначительное опорожнение кишечника. Из нее вышли только маленькие прутики и веточки.
— Боже мой, — пробормотал кто-то так тихо, что невозможно было разобрать, сказала ли это женщина или мужчина.
— Одна рука поражена ядовитым плющом. Ноги все в язвах, которые можно было бы залечить, если бы ее состояние…
— Эй, может, ты прекратишь! — проревел Джек Джексон, вскочив с места. Лицо его побелело от ярости и горя. — Тебе что, черт возьми, неизвестны никакие правила приличия?
— Правила приличия — не мой профиль, Джек. Я лишь докладываю о ее состоянии — таком, какое оно есть. Кома, истощение, и главное, она очень, очень стара. Я думаю, она умрет. Если бы речь шла о ком-то другом, я сказал бы это с полной уверенностью, но… Она снилась мне, как и всем вам. Она и тот, другой.
Вновь по залу прокатился слабый гул, словно ветерок, и Стю почувствовал, как волосы у него на затылке шевельнулись.
— Мне сны столь различного содержания кажутся мистическими, — сказал Джордж. — Тот факт, что они снились нам всем, по меньшей мере указывает на телепатические способности. Но я оставляю в стороне парапсихологию и теологию, как оставил в стороне правила приличия, по одной и той же причине: все это не мой профиль. Если эта женщина от Бога, он может вылечить ее, если пожелает. Я — не могу. Могу лишь сказать вам: мне чудом кажется, что она вообще жива до сих пор. Таково мое мнение. У кого-нибудь есть вопросы?
Вопросов не было. Они смотрели на него как завороженные, многие открыто плакали.
— Спасибо, — сказал Джордж и в мертвой тишине вернулся на свое место.
— Хорошо, — шепнул Глену Стю. — Теперь ты.
Глен подошел к трибуне и, не представляясь, привычным жестом ухватился за нее.
— Мы обсудили все, кроме темного человека, — сказал он.
Снова гул голосов. Несколько мужчин и женщин инстинктивно перекрестились. Пожилая женщина в левом ряду торопливо закрыла ладонями глаза, рот и уши, вызвав жуткую ассоциацию с Ником Андросом, а потом сложила руки на туго набитой черной сумочке, лежавшей у нее на коленях.
— Мы говорили о нем на закрытых заседаниях комитета, — продолжал Глен спокойным и рассудительным тоном, — и у нас возник вопрос, стоит ли выносить эту тему на общие собрания. Было отмечено, что ни один человек в Зоне, похоже, не хочет говорить об этом — после тех жутких снов, которые снились нам всем по дороге сюда. Что, быть может, необходим какой-то восстановительный период. Теперь, я думаю, настало время вернуться к этой теме. Вытащить ее на свет такой, какая она есть. У полицейских есть такой прибор под названием «фоторобот», которым они пользуются, чтобы воссоздать лицо преступника по описаниям и воспоминаниям разных свидетелей. В нашем случае лица нет, но у нас есть масса воспоминаний, из которых складывается по меньшей мере силуэт нашего Противника. Я уже говорил об этом со многими людьми и хотел бы представить вам свой собственный набросок фоторобота… Имя этого человека, похоже, Рэндалл Флагг, хотя у некоторых он ассоциируется с именами: Ричард Фрай, Роберт Фримонт и Ричард Фримантл. Инициалы Р. Ф. могут иметь какое-то значение, но даже если так, то никто из нас, в комитете Свободной Зоны, не знает его. Его присутствие — по крайней мере в снах — вызывает чувство ужаса, тревоги, страха и кошмара. В ряде случаев физическое ощущение, ассоциирующееся с ним, это холод.
Многие кивали, и по залу вновь прокатился возбужденный рокот голосов. Стю подумал, что они похожи на мальчишек, которые только что открыли для себя секс и теперь сравнивают свои впечатления, приходят в возбуждение от того, что все они сходятся примерно в одном месте. Он прикрыл легкую улыбку ладонью и наказал себе не забыть поделиться этим с Фрэн.
— Флагг на западе, — продолжал Глен. — Примерно одинаковое количество людей «видело» его в Лас-Вегасе, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Портленде. Некоторые — в их числе была Матушка Абагейл — утверждают, что Флагг подвергает распятию тех, кто смеет ослушаться его. Все они, похоже, верят в то, что между этим человеком и нами намечается открытое противостояние и что Флагг не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить нас. А не остановиться ни перед чем включает в себя довольно многое. Армию. Ядерное оружие. Быть может… чуму.
— Хотел бы я отловить этого грязного ублюдка! — визгливо выкрикнул Рич Моффат. — Я бы вкатил ему такую порцию ё…й чумы!
Раздался снимающий напряжение взрыв смеха, и Рич помахал всем рукой. Глен довольно улыбнулся. За полчаса до собрания он дал Ричу задание выкрикнуть это, и Рич справился блестяще. Стю обнаружил, что в одном старый лысик был прав на все сто: знание социологии порой здорово приходит на выручку на больших сборищах.
— Ладно, я высказал все, что мне известно о нем, — продолжал Глен. — Мое последнее заявление перед тем, как начинать открытое обсуждение, таково: я полагаю, Стю прав, сказав вам, что мы должны обращаться с Гарольдом и Надин цивилизованным образом, если поймаем их, но, как и Стю, я думаю, мы вряд ли доберемся до них. Так же как и он, считаю, они сотворили то, что сотворили, по приказу темного человека — Флагга.
Его слова звучали громко и четко.
— С этим человеком нужно покончить. Джордж Ричардсон сказал вам, что мистицизм — не его профиль. Равно как и не мой. Но вот что я вам скажу: я считаю, умирающая старуха каким-то образом представляет силы добра, точно так же, как Флагг представляет силы зла. Я полагаю, какая бы сила ни руководила ею, именно она собрала нас вместе. Я не думаю, что эта сила намерена теперь покинуть нас. Быть может, нам надо поговорить об этом и попытаться как-то преодолеть те кошмары, что нам снились. Может, пора решать, что нам делать с ним. Но он не сумеет просто так войти в Зону следующей весной и взять верх, если только вы не будете бездействовать. А теперь я возвращаю слово Стю, который откроет обсуждение.
Его заключительные слова потонули в громе аплодисментов, и Глен, довольный, вернулся на свое место. Он врезал им хорошей дубиной… или предпоследняя фраза сыграла на их чувствах, как смычок на скрипке? Его это не очень волновало. Они скорее ожесточились, чем испугались; они были готовы к схватке (хотя могут быть и не так одержимы в апреле, после того как прилично охладятся за долгую зиму)… А главное, они были готовы к разговору.
И они говорили — три часа кряду. Некоторые ушли, когда время перевалило за полночь, но таких оказалось не много. Как Ларри и подозревал, никакой по-настоящему путной мысли никто не высказал. Звучали дикие предложения: бомбежка и (или) ядерный удар с их стороны, встреча представителей обеих сторон и попытка договора, обученная боевая гвардия. Стоящих идей было раз-два и обчелся.
В течение последнего часа они вставали один за другим и каждый рассказывал свой сон, вызывая, похоже, неизменный восторг остальных. Стю опять вспомнилось бесконечное смакование секса, в котором подростком он принимал участие (в основном как слушатель).
Глен был и поражен, и растроган их растущим желанием говорить и самой атмосферой боевого возбуждения, пришедшего на смену унылой растерянности, в которой они пребывали в начале собрания. Происходил громадный запоздалый катарсис, и ему тоже вспомнились разговоры о сексе, но несколько иные. Они говорят как люди, подумал он, которые очень долго жили с чувством вины за разные, как им казалось, ненормальные сексуальные штучки, чтобы однажды открыть для себя: все эти вещи, высказанные вслух, являются всего-навсего обычной жизнью — и только. Когда внутренний ужас, таящийся под спудом, наконец выплеснулся в этом марафоне публичного обсуждения, он стал более подконтролен… может быть, даже преодолим.
Собрание закончилось в половине второго ночи, и Глен ушел вместе со Стю, впервые со смерти Ника чувствуя себя неплохо. Он считал, что они преодолели себя и сделали первые трудные шаги на своем пути к полю сражения, каким бы оно ни оказалось.
Он ощущал надежду.

Электричество дали днем 5 сентября, как и обещал Брэд.
Воздушная сирена на крыше здания окружного суда зашлась громким ревом, испугав множество людей на улицах, которые начали в ужасе вглядываться в ни в чем не повинное голубое небо, ища признаки надвигающихся воздушных сил темного человека. Некоторые побежали в свои подвалы и сидели там, пока Брэд не нашел рубильник и не отключил сирену. Лишь тогда они, конфузясь, вышли на улицы.
На Уиллоу-стрит возник пожар, группа из дюжины добровольцев-пожарных быстро подъехала туда и потушила огонь. Крышка канализационного люка на пересечении Бродвея и Уолнат-стрит взлетела в воздух, пронеслась около пятидесяти футов и приземлилась на крышу магазина игрушек «Оз», как огромная ржавая блошка.
В этот день, который Зона стала называть Днем электричества, произошел лишь один несчастный случай. По какой-то неустановленной причине взорвался автомагазинчик на Перл-стрит. На противоположной стороне улицы у дверей своего дома сидел Рич Моффат с бутылкой «Джека Дэниела» в почтальонской сумке. Его ударило отлетевшим куском стальной обшивки и убило на месте. Больше ему уже не суждено было разбивать стекла в витринах.
Стю был с Фрэн, когда с жужжанием ожили флюоресцентные лампы под потолком ее больничной палаты. Он смотрел, как они поморгали-поморгали, а потом засветились старым знакомым ровным светом. Минуты три он не в силах был оторвать взгляд от него. Когда он вновь взглянул на Фрэнни, ее глаза блестели от слез.
— Фрэн? Что случилось? Тебе больно?
— Это из-за Ника, — сказала она. — Так… несправедливо, что Ника нет в живых и он не видит это. Помоги мне, Стю. Я хочу помолиться за него, если сумею. Хочу попытаться.
Он поддержал ее, но не знал, молится она или нет. Он вдруг поймал себя на том, что ему страшно недостает Ника и что он ненавидит Гарольда Лодера больше, чем когда-либо раньше. Фрэн была права. Гарольд не просто убил Ника и Сюзан; он украл у них свет.
— Шшш, — сказал он. — Шшш, детка.
Но она плакала долго. А когда слезы у нее высохли, он нажал на кнопку подъемника ее кровати и включил лампу на ночном столике, чтобы она могла читать.

Стю расталкивали ото сна, и ему потребовалось долгое время, чтобы окончательно прийти в себя. Его мозг медленно перебирал, казалось, бесконечный список тех людей, которые могли пытаться украсть у него сон. Это была его мать, говорившая, что пора вставать, растапливать печку и готовиться идти в школу. Это был Мануэль, вышибала в том маленьком грязном публичном доме в Нуэво-Ларедо, говоривший, что его двадцать долларов уже отработаны, и, если он хочет остаться на всю ночь, это обойдется ему еще в двадцатку. Это была медсестра, вся в белом, хотевшая измерить ему давление и взять мазок из горла. Это была Фрэнни.
Это был Рэндалл Флагг.
Последняя мысль подняла его, как струя холодной воды, выплеснутая прямо в лицо. Но тот, кто разбудил его, в списке не значился. Это был Глен Бейтман с Коджаком, примостившимся у его колен.
— Ты не из тех, кого легко разбудить, Восточный Техас, — сказал Глен. — Спишь как убитый.
В почти полной темноте Стю был виден лишь его смутный силуэт.
— Ты мог бы для начала включить этот чертов свет.
— Знаешь, я совсем забыл про него.
Стю включил лампу, зажмурился от резко ударившего глаза света и тупо уставился на механический будильник. Было без четверти три утра.
— Что ты тут делаешь, Глен? Я, знаешь ли, спал — на тот случай, если ты еще не заметил.
Ставя будильник на место, он первый раз как следует взглянул на Глена. Тот выглядел бледным, напуганным и… старым. Морщины прорезали глубокие впадины на его лице, и он казался измученным.
— В чем дело?
— Матушка Абагейл, — тихо сказал Глен.
— Умерла?
— Прости меня Господи, но я почти жалею, что нет. Она проснулась. Она хочет видеть нас.
— Нас двоих?
— Нас пятерых. Она… — Его голос как-то огрубел и стал хриплым. — Она знает, что Ник и Сюзан мертвы, и знает, что Фрэн в больнице. Не представляю откуда, но она знает.
— И она хочет видеть комитет?
— То, что от него осталось. Она умирает и говорит, что хочет сказать нам что-то. И я не уверен, хочу ли я это услышать.

Снаружи ночь была холодной — не промозглой, а холодной. Куртка, которую Стю достал из кладовки, пришлась кстати, и он застегнул ее до самого горла. Над головой у него светила холодная луна, заставившая его вспомнить про Тома, которому дали команду вернуться и рассказать обо всем, когда луна станет полной. Нынешняя луна была чуть больше четвертушки. Одному Богу известно, где эта луна смотрит вниз на Тома, Дайну Джургенз, на Судью Фарриса. Как Богу известно, что она смотрит вниз на странные вещи, творящиеся здесь.
— Первым я разбудил Ральфа, — сказал Глен. — Сказал, чтобы он шел в больницу и забрал Фрэн.
— Если бы врач хотел, чтобы она вставала и ходила, он отправил бы ее домой, — сердито буркнул Стю.
— Это особый случай, Стю.
— Для человека, который не желает выслушать то, что должна сказать старуха, ты, кажется, здорово торопишься добраться до нее.
— Я боюсь не сделать этого, — ответил Глен.

Джип остановился возле дома Ларри в десять минут четвертого. Дом был весь освещен — теперь уже не газовыми фонарями, а нормальным электрическим светом. Каждый второй уличный фонарь тоже горел — не только здесь, но по всему городу, — и Стю с восторгом глядел на них всю дорогу, пока они ехали в джипе Глена. Остатки летней мошки, сонной от холода, вяло бились о стеклянные шары.
Они вылезли из джипа, как раз когда из-за угла вынырнули фары. Это был старенький громыхающий фургон Ральфа, и он едва не уперся носом в джип. Ральф вылез из кабины, и Стю торопливо подошел к пассажирскому сиденью, где сидела Фрэн, откинувшись на клетчатую подушку от дивана.
— Эй, детка, — тихо позвал он.
Она взяла его за руку. Ее лицо бледным кругом светилось в темноте.
— Здорово болит? — спросил Стю.
— Не очень. Я приняла адвил. Только не торопи меня.
Он помог ей вылезти из фургона, и Ральф подхватил ее под другую руку. Они оба заметили, как она поморщилась, когда вылезала из кабины.
— Хочешь, я понесу тебя?
— Со мной все будет нормально. Только поддерживай меня вот так, рукой, ладно?
— Конечно.
— И иди медленно. Такие растяпы, как я, не могут быстро ходить.
Они обогнули фургон Ральфа — скорее ползком, чем шагом. Добравшись до тротуара, Стю увидел, что Глен и Ларри стоят в дверях, наблюдая за ними. На фоне света они походили на вырезанные из черной бумаги фигурки.
— Что это будет, как ты думаешь? — пробормотала Фрэнни.
— Я не знаю, — качнул головой Стю.
Они пошли по дорожке. Фрэнни теперь явно было больно, и Ральф помог Стю внести ее в дом. Ларри, как и Глен, выглядел бледным и взволнованным. На нем были выцветшие джинсы, рубаха, выбившаяся из штанов и неправильно застегнутая внизу, и дорогие мокасины на босу ногу.
— Мне жутко жаль, что пришлось вытащить вас, — сказал он. — Я был с ней… то дремал, то просыпался. Мы постоянно следили. Понимаете?
— Да. Я понимаю, — сказала Фрэн. Почему-то фраза «постоянно следили» заставила ее вспомнить гостиную ее матери и вспомнить… в каком-то более добром и прощающем свете, чем она когда-либо думала о ней.
— Люси пробыла в постели где-то около часа. Я очнулся от дремы, и… Фрэн, можно я помогу тебе?
Фрэн покачала головой и с усилием улыбнулась.
— Нет, со мной все нормально. Продолжай.
— …и она смотрела на меня. Она может говорить только шепотом, но внятно. — Ларри глотнул. Все пятеро теперь стояли в холле. — Она сказала мне, что Господь заберет ее домой на рассвете. Но она должна поговорить с теми из нас, кого Господь оставил. Я спросил, что она имеет в виду, и она сказала, что Бог забрал Ника и Сюзан. Она знала.  — Он глубоко вздохнул и запустил пальцы в свои длинные волосы.
В конце коридора показалась Люси.
— Я сделала кофе. Выпьете, когда захотите.
— Спасибо, родная, — сказал Ларри.
Люси выглядела какой-то нерешительной.
— Мне войти с вами, ребята? Или это закрытое дело, только для комитета?
Ларри взглянул на Стю, и тот тихо сказал:
— Пошли все. По-моему, эта команда уже потеряла былое значение.
Они прошли по коридору в спальню, двигаясь медленно, чтобы не подгонять Фрэн.
— Она скажет нам, — неожиданно произнес Ральф. — Матушка нам скажет. Чего терзаться.
Они вошли все вместе, и на них упал просветленный взгляд умирающей Матушки Абагейл.

Фрэн знала о физическом состоянии старухи, но все равно зрелище вызвало шок. От нее ничего не осталось, кроме сморщенной пленки кожи и сухожилий, обтягивающих кости. В комнате не было даже запаха разложения и приближающейся смерти; вместо него присутствовал запах сухого чердака… нет, гостиной.  Половина иглы от капельницы торчала снаружи просто потому, что дальше игла не прошла.
Однако глаза не изменились. Они были теплыми, добрыми и человечными. Это явилось облегчением, по Фрэн все равно ощутила что-то сродни ужасу… не совсем страх, а может, что-то более священное — благоговение. Было ли это и впрямь благоговение? Такое давящее чувство. Но не ужас, а будто какая-то жуткая ответственность нависла над их головами, как камень.
«Человек предполагает — Бог располагает». 
— Сядь, малютка, — прошептала Матушка Абагейл. — Тебе больно.
Ларри подвел ее к креслу, и Фрэн уселась с тихим вздохом облегчения, хотя знала, что и в сидячем положении ей скоро снова станет больно.
Матушка Абагейл по-прежнему смотрела на нее своими лучистыми глазами.
— Скоро у тебя будет ребенок, — прошептала она.
— Да… Но как…
— Шшшш…
В комнате наступила тишина. Глубокая тишина. Пораженная, загипнотизированная, Фрэн смотрела на умирающую старуху, которая появилась в их снах раньше, чем в их жизни.
— Выгляни из окна, малютка.
Фрэн повернулась лицом к окну, туда, где два дня назад стоял Ларри и смотрел на собравшихся снаружи людей. Она увидела не давящую темноту, а тихий свет. Это не было отраженным светом луны, это был утренний свет. Она смотрела на туманное, расплывчатое изображение детской комнаты с гофрированными занавесками. Там стояла колыбелька — по она была пустая.  Там стоял манежик — пустой.  Висела гроздь ярких пластмассовых бабочек — шевелящихся лишь от ветра.  Ужас сжал ей сердце холодными ладонями. Остальные увидели это по ее лицу, но не понимали причину, они ничего не видели в окне, кроме кусочка лужайки, освещенного уличным фонарем.
— Где ребенок? — хрипло спросила Фрэн.
— Не Стюарт — отец этого ребенка, малютка. Но его жизнь в руках Стюарта и в руках Божьих. У этого малыша будет четыре отца. Если Бог вообще даст ему вздохнуть.
— Если он вздохнет…
— Бог сокрыл это от моих глаз, — прошептала та.
Пустая детская исчезла. Фрэн видела лишь тьму. И ужас снова сжал ладонями ее бьющееся сердце.
Матушка Абагейл прошептала:
— Тот  сын Сатаны призвал к себе свою невесту, и он хочет от нее ребенка. Оставит ли он в живых твоего?
— Перестаньте, — простонала Фрэн. Она закрыла лицо руками.
Тишина, глубокая тишина как снегом окутала комнату. Лицо Глена Бейтмана превратилось в старый тусклый фонарь. Правая рука Люси медленно скользила вверх-вниз по шее над вырезом халата. Ральф держал свою шляпу на коленях, рассеянно теребя перо на ленте. Стю смотрел на Фрэнни, но не мог подойти к ней. Не теперь. Он смутно подумал о женщине на собрании — той, что быстро закрыла глаза, рот и уши ладонями при упоминании о темном человеке.
— Мать, отец, жена, муж, — прошептала Матушка Абагейл. — Против них — Князь Гор, хозяин темных рассветов. На мне грех гордыни. Так же, как и на всех вас. Разве не знаете вы, как сказано было: «Не верьте в хозяев и князей мира сего?»
Они смотрели на нее.
— Электрический свет — не ответ, Стю Редман. И рации — не ответ, Ральф Брентнер. Социология не покончит с этим, Глен Бейтман. И ты, раскаивающийся в том, что навсегда осталось в прошлом, не предотвратишь этого, Ларри Андервуд. И твой мальчик-младенец тоже не остановит этого, Фрэн Голдсмит. Взошла дурная луна. И вам нечего предложить Богу.
Она посмотрела на каждого из них по очереди.
— Бог рассудит так, как Ему угодно. Вы — не гончары, а лишь глина. Может статься, человек на западе — то колесо, которое раздавит вас. Мне не дано знать.
Слеза — поразительная для этого умирающего бескровного тела — выкатилась из ее левого глаза и скатилась по щеке вниз.
— Матушка, что мы должны делать? — спросил Ральф.
— Пододвиньтесь ближе, вы все. У меня мало времени. Я ухожу домой, на небеса, и никогда на свете не было человека, готового к этому лучше меня. Придвиньтесь ближе.
Ральф уселся на краешек кровати. Ларри и Глен встали у ее ног. Фрэн поднялась с гримасой боли, и Стю подтащил ее кресло к Ральфу. Она снова уселась в него и стиснула его руку своими холодными пальцами.
— Бог собрал вас вместе, ребята, не для того, чтобы вы создавали комитет или сообщество, — сказала она. — Он привел вас сюда лишь затем, чтобы послать вас дальше, на поиск. Он хочет, чтобы вы попытались уничтожить этого Темного Князя, этого Человека Края Земли.
Пульсирующая тишина. В тишине Матушка Абагейл вздохнула.
— Я думала, Ник поведет вас, но Он забрал Ника — хотя мне кажется, не весь Ник пока исчез. Нет, не весь. Но вести должен ты, Стюарт. А если Ему будет угодно забрать Стю, тогда ты должен вести, Ларри. А если Он заберет тебя, черед падет на Ральфа.
— Похоже, и меня потащат за собой, — начал было Глен. — Что…
— Вести? — холодно осведомилась Фрэн. — Вести?  Куда вести?..
— На запад, куда же еще, малютка, — сказала Матушка Абагейл. — На запад. Ты не идешь. Только эти четверо.
— Нет!  — Она вскочила на ноги, невзирая на боль. — Что вы такое говорите? Что они вчетвером просто должны отдать себя ему в руки? Они — сердце, душа и плоть Свободной Зоны? — Глаза ее сверкали. — Чтобы он распял их на крестах, а следующим летом просто заявился сюда и убил всех? Я не дам своему мужу принести себя в жертву твоему Богу-убийце. Насрать на Него!
— Фрэнни!  — задохнулся Стю.
— Бог-убийца! Бог-убийца!  — выкрикивала она. — Миллионы… может быть, миллиарды  погибли от эпидемии. И еще миллионы после. Мы даже не знаем, будут ли жить дети. Ему что, еще мало? Это что, должно продолжаться и продолжаться, пока на земле не останутся лишь крысы и тараканы? Он не Бог. Он демон, и ты — Его ведьма.
— Прекрати, Фрэнни.
— Без проблем. Я закончила. Я хочу уйти. Отвези меня домой, Стю. Не в больницу, а домой.
— Мы выслушаем то, что она должна сказать.
— Отлично. Ты послушаешь за нас обоих. Я ухожу.
— Малютка.
— Не называй меня так! 
Ладонь старухи поднялась и сомкнулась вокруг запястья Фрэн. Фрэн застыла. Ее глаза закрылись. Голова откинулась назад.
— Не надо… Не на-надо… О БОЖЕ МОЙ… СТЮ…
— Стой! Стой! — взревел Стю. — Что ты с ней делаешь?
Матушка Абагейл не ответила. Мгновение растянулось, превратившись, казалось, в вечность, а потом старуха отпустила ее.
Медленно, как в тумане Фрэн принялась массировать запястье, за которое держалась Матушка Абагейл, хотя на нем не было видно ни красного кружочка, ни вмятины, которые свидетельствовали бы о том, что его сдавили. Неожиданно глаза Фрэн широко распахнулись.
— Детка? — тревожно спросил Стю.
— Прошла, — пробормотала Фрэн.
— О чем… о чем она говорит? — Стю оглядел остальных тревожным взглядом. Глен лишь покачал головой. Лицо его было белым, напряженным, но не потрясенным.
— Боль… Растяжение. Боль в спине. Она прошла. — Фрэн ошарашенно посмотрела на Стю. — Она совсем прошла.  Смотри. — Она наклонилась и дотронулась до пальцев ног — один раз, второй. Потом наклонилась в третий раз и твердо уперлась ладонями в пол, не сгибая коленей.
Она выпрямилась и встретилась взглядом с Матушкой Абагейл.
— Это что, взятка от твоего Бога? Потому что, если так, то Он может забрать свою милость обратно. Пусть лучше у меня останется боль, но вместе со Стю.
— Бог не раздает взяток, детка, — прошептала Матушка Абагейл. — Он просто подает знаки и позволяет людям истолковывать их так, как они пожелают.
— Стю не пойдет на запад, — сказала Фрэн, но теперь она казалась сбитой с толку и напуганной.
— Сядь, — сказал Стю. — Мы выслушаем то, что она должна сказать.
Сраженная, потерянная, ничего не понимающая, Фрэн села. Ее руки продолжали ощупывать поясницу.
— Вы должны идти на запад, — прошептала Матушка Абагейл. — Вы не должны брать с собой ни еды, ни воды. Вы должны идти сегодня же, в той одежде, которая на вас. Вы должны идти пешком. Мне дано знать, что один из вас не дойдет до места назначения, но я не знаю, кому суждено это. Мне дано знать, что остальных приведут к этому человеку Флаггу, который вовсе не человек, а сверхъестественное создание. Я не знаю, будет ли на то воля Божья, чтобы вы одолели его. Я не знаю, будет ли на то воля Божья, чтобы вы когда-нибудь еще увидели Боулдер. Это мне видеть не дано. Но он в Лас-Вегасе, и вы должны идти туда, и там вы свершите свое противостояние. Вы пойдете, и вы не споткнетесь в пути, потому что с вами будет Вечная Рука Господа Бога Пресвятого, чтобы опереться на нее. Да. С Божьей помощью вы выстоите.
Она кивнула.
— Это все. Я сказала то, что должна была.
— Нет, — прошептала Фрэн. — Этого не может быть.
— Матушка, — не сказал, а просипел Глен и прочистил горло. — Матушка, нам не дано это осознать, если вы понимаете, что я имею в виду. Мы… Мы не благословлены, не отмечены в отличие от вас близостью к стоящей за всем этим силе, чем бы она ни была. Фрэн права. Если мы пойдем туда, нас скорее всего убьют первые же часовые, на которых мы наткнемся.
— Разве у тебя нет глаз? Ты видел, как через меня Бог исцелил Фрэн от ее недуга. Ты полагаешь, что в Его план входит дать убить вас нижайшим слугам Князя Тьмы?
— Но, матушка…
— Нет. — Она подняла руку, заставив его замолчать. — Мое дело не спорить с вами, не убеждать, а лишь наставить на путь понимания Божьего плана, предначертанного для вас. Слушай, Глен.
И неожиданно изо рта Матушки Абагейл раздался голос Глена Бейтмана, смертельно испугавший их всех и заставивший Фрэн со слабым вскриком прижаться к Стю.
— Матушка Абагейл называет его пешкой дьявола, — произнес этот сильный мужской голос, каким-то образом рождавшийся в провалившейся груди старухи и вырывавшийся из ее беззубого рта. — Может быть, он просто последний волшебник рационального мышления, собирающий против нас орудия технологии. Может быть, он нечто большее, что-то еще более темное. Я знаю лишь, что он есть.  И я больше не думаю, что социология, или психология, или любая другая «логия» положит ему конец. Я полагаю, только белая магия сделает это.
У Глена отвисла челюсть.
— Это правда, или это слова лжеца? — спросила Матушка Абагейл.
— Не знаю, правда это или нет, но это мои слова, — дрожащим голосом произнес Глен.
— Верьте. Все вы, верьте.  Ларри… Ральф… Стю… Глен… Фрэнни. Особенно ты, Фрэнни. Верьте и… повинуйтесь слову Господа.
— У нас есть выбор? — с горечью спросил Ларри.
С удивлением она повернулась к нему.
— Выбор? Выбор есть всегда. Таков путь Господен, и таким он будет вечно. Ваша воля по-прежнему свободна. Поступайте по своей воле. На вас нет никаких цепей, но… Это то, чего хочет от вас Бог. 
Снова тишина, как глубокий снег. В конце концов ее нарушил Ральф:
— Сказано в Библии, что Давид разобрался с Голиафом, — сказал он. — Я пойду, если вы говорите, что так надо, матушка.
Она взяла его за руку.
— Я, — сказал Ларри, — я… тоже. Ладно. — Он вздохнул и приложил ладонь ко лбу так, словно у него разболелась голова. Глен открыл рот, чтобы сказать что-то, но, прежде чем он успел вымолвить хоть слово, из угла комнаты раздался усталый вздох и глухой стук падения.
Это была Люси, о которой они все забыли. Она потеряла сознание.

Рассвет коснулся горизонта.
Они сидели за столом на кухне Ларри и пили кофе. Было без десяти пять, когда по коридору прошла Фрэн и встала в дверях. Ее лицо распухло от слез, но она не хромала при ходьбе. Она была действительно здорова.
— Я думаю, она отходит, — сказала Фрэн.
Дыхание Матушки Абагейл стало сопровождаться тяжелым скрежетом, жутким образом напоминавшим супергрипп. Они молча сгрудились вокруг кровати в глубоком благоговении и страхе. Ральф был уверен, что в конце случится нечто особенное и все они ясно и отчетливо узрят чудо. Она исчезнет во вспышке света, которая унесет ее. Или они увидят ее дух, в форме каких-то лучей вылетающий из окна и устремляющийся в небо.
Но в конце концов она просто умерла.
Раздался последний вздох — последний из миллионов. Она вдохнула в себя воздух, задержала ненадолго и выдохнула. Больше ее грудь не шевельнулась.
— Кончено, — пробормотал Стю.
— Упокой Господь ее душу, — сказал Ральф, не испытывающий больше никакого страха. Он сложил ее руки крестом на иссохшей груди, и его слезы упали на них.
— Я пойду, — неожиданно сказал Глен. — Она была права. Белая магия. Это все, что осталось.
— Стю, — прошептала Фрэнни. — Пожалуйста, Стю, скажи «нет».
Они посмотрели на него — все.
«Теперь ты должен вести, Стюарт». 
Он подумал об Арнетте, о старой тачке, везущей Чарльза Д. Кампьона и его мертвый груз и врезавшейся в колонки Билла Хэпскомба, как какая-то жуткая Пандора. Он подумал о Деннинджере и Дитце и о том, как они начали ассоциироваться в его мозгу с улыбающимися докторами, которые все лгали, лгали, лгали ему и его жене о ее состоянии — и, может быть, лгали также и самим себе. И больше всего он думал о Фрэнни. И о словах Матушки Абагейл: «Это то, чего хочет от вас Бог». 
— Фрэнни, — сказал он, — я должен идти.
— И умереть. — Она взглянула на него с горечью, почти с ненавистью, а потом на Люси, ища поддержки. Но Люси была словно в ступоре, где-то далеко, и помощи отсюда ждать не стоило.
— Если мы не пойдем, мы все умрем, — произнес Стю, медленно подбирая нужные слова. — Она была права. Если будем ждать, придет весна. Что тогда? Как мы его остановим? Мы не знаем. У нас нет ключа к разгадке. И никогда не было. И еще, мы зарылись головами в песок. Мы не можем остановить его иначе, чем предложил Глен. Белой магией. Или с помощью Бога.
Она начала горько плакать.
— Фрэнни, не нужно, — сказал он и попытался взять ее за руку.
— Не трогай меня! — крикнула она ему. — Ты мертвец, ты труп и не трогай меня !
Они стояли, сгрудившись вокруг кровати, как на картине, и над ними всходило солнце.

Стю и Фрэнни отправились к горе Флагстафф около одиннадцати часов. Они припарковались где-то на полпути наверх, Стю понес корзину с едой, а Фрэн — скатерть и бутылку «Блю Нан». Идея пикника принадлежала ей, но между ними воцарилось какое-то странное, неловкое молчание.
— Помоги мне расстелить ее, — сказала она. — И осторожно со всеми этими колючками.
Они расположились на маленьком лугу на склоне, на тысячу футов ниже Амфитеатра Восходящего Солнца. Боулдер простирался под ними, подернутый голубой дымкой. Лето сегодня как будто снова было в разгаре. Солнце сияло во всю свою мощь. В траве пели сверчки. Выпрыгнул кузнечик, и Стю поймал его быстрым броском правой руки. Он чувствовал, как тот испуганно дергается внутри его сжатых пальцев.
— Сплюнь, и я отпущу тебя, — произнес он старое детское заклинание, поднял глаза и увидел, что Фрэн грустно улыбается ему. Быстро и по-женски изящно она отвернулась и сплюнула. У него заныло сердце, когда он увидел, как она сделала это.
— Фрэн…
— Нет, Стю. Не говори про это. Не сейчас.
Они расстелили белую плотную скатерть, которую Фрэн позаимствовала в отеле «Боулдерадо», и быстро, ладно (у него возникало странное чувство, когда он смотрел, с какой легкой грацией она двигается и нагибается, словно у нее никогда не было ни травмы шеи, ни ушибов, ни растяжения спины) она приготовила их ранний ленч: салат из лука и огурцов с винным уксусом, сандвичи с холодной ветчиной, вино, яблочный пирог на десерт.
— Хорошее мясо, хорошая еда, дай Бог, чтоб так было всегда, — сказала она.
Он уселся рядом с ней, взял сандвич и немного салата. Он не был голоден. У него внутри все болело. Но он ел.
Когда они съели по сандвичу, почти весь салат — свежая зелень была восхитительной — и маленький кусочек яблочного пирога, она сказала:
— Когда вы идете?
— Около полудня, — ответил он и закурил сигарету, пряча огонек в ладонях от ветра.
— Сколько вам понадобится времени, чтобы добраться туда?
Он пожал плечами.
— Пешком? Не знаю. Глен уже немолод. Да и Ральф, кстати, тоже для такого дела. Если сумеем шагать по тридцать миль в день, наверное, к 1 октября будем там.
— А если в горах выпадет ранний снег? Или в Юте?
Он снова пожал плечами и пристально взглянул на нее.
— Еще вина? — спросила она.
— Нет. У меня от него изжога. Всегда была.
Фрэн налила себе еще стакан и выпила его до дна.
— Она была голосом Божьим, Стю? Была? 
— Фрэнни, я просто не знаю.
— Она снилась нам и явилась во плоти. Вся эта штука — часть какой-то тупой игры, тебе известно это, Стюарт? Ты когда-нибудь читал Книгу Иова?
— Пожалуй, я никогда не был силен в Библии.
— Моя мать была. Она считала очень важным, чтобы у меня и моего брата Фреда были заложены определенные религиозные основы. Она никогда не объясняла почему. Мне это дало, насколько я знаю, только то, что я всегда могла ответить на вопросы из Библии в телепередаче «Риск». Помнишь «Риск», Стю?
Слегка улыбнувшись, он сказал:
— «А теперь с вами ваш ведущий, Алекс Требек».
— Вот-вот, ту самую. Там все было наоборот. Тебе давали ответ, а ты должен был назвать вопрос. Когда дело доходило до Библии, я знала все вопросы. Иов был предметом пари Бога с Дьяволом. Дьявол сказал: «Конечно, он поклоняется Тебе. У него все в порядке. Но если ты будешь мочиться ему в лицо достаточно долго, он отвергнет тебя». И Бог принял пари. И Бог выиграл. — Она грустно улыбнулась. — Бог всегда выигрывает. Ручаюсь, Бог болеет за «Бостон Келтикс».
— Может быть, это и впрямь  пари, — сказал Стю, — но на их жизни, тех ребят, внизу. И парня, который внутри тебя. Как она назвала его? Малыш?
— Она даже ничего не обещала про него, — сказала Фрэнни. — Если бы она могла сделать это… только это… Уже стало бы чуть-чуть легче отпускать тебя.
Стю не смог придумать, что ей ответить.
— Ну, дело движется к полудню, — сказала Фрэн. — Помоги мне собрать все, Стюарт.
Недоеденный ленч отправился обратно в корзину вместе со скатертью и остатками вина. Стю оглядел место их отдыха и подумал, что осталось всего несколько крошек, по которым еще видно, где был устроен пикник… да и те скоро склюют птицы. Когда он поднял взгляд, Фрэнни смотрела на него и плакала. Он подошел к ней.
— Все в порядке. Это просто беременность. У меня всегда глаза на мокром месте. Просто не могу удержаться.
— Все нормально.
— Стю, давай займемся любовью.
— Здесь? Сейчас?
Она кивнула, а потом слабо улыбнулась.
— Все будет нормально. Если мы будем осторожны с этими колючками.
Они снова расстелили скатерть.

В начале шоссе Бейзлайн она заставила его остановиться у места, которое четыре дня назад было домом Ника и Ральфа. Вся задняя часть дома была разворочена. Дворик сплошь усеян обломками. Расколотый цифровой радиобудильник торчал на останках разнесенной в клочья живой изгороди. Рядом валялась кушетка, под которой очутилась тогда Фрэнни. На задних ступеньках остались засохшие следы крови. Она уставилась на них.
— Это кровь Ника? — спросила она. — Такое может быть?
— Фрэнни, к чему ты клонишь? — с трудом выговорил Стю.
— Это так?
— Господи, я не знаю. Может, и так… наверно.
— Положи на нее свою ладонь, Стю.
— Фрэнни, ты что, спятила?
Брови у нее нахмурились, появилась черточка «я-так-хочу», которую он впервые заметил еще в Нью-Хэмпшире.
— Положи на нее свою ладонь!
Неохотно Стю положил ладонь на пятно. Он не знал, была ли то кровь Ника или нет (и честно говоря, полагал, что скорее всего нет), но от этого жеста его охватило какое-то страшное чувство и по телу пробежали мурашки.
— Теперь поклянись, что ты вернешься.
Ступенька в этом месте казалась слишком теплой, и ему захотелось убрать руку.
— Фрэн, как я могу…
— Бог не может управлять абсолютно всем! — рявкнула она на него. — Ему подвластно не все.  Поклянись, Стю, поклянись мне.
— Фрэнни, я клянусь, что постараюсь.
— Наверно, этого хватит, правда?
— Нам нужно идти к Ларри.
— Я знаю. — Но она стиснула его еще крепче. — Скажи, что ты любишь меня.
— Ты ведь знаешь, что люблю.
— Знаю, но скажи это. Я хочу услышать.
Он взял ее за плечи.
— Фрэн, я люблю тебя.
— Спасибо, — сказала она и прижалась щекой к его плечу, — теперь, думаю, я сумею сказать тебе «до свидания». Думаю, я могу отпустить тебя.
Они обнялись на развороченном заднем дворике.

Глава 60

Фрэн с Люси наблюдали прозаическое начало их похода со ступенек дома Ларри. Вчетвером они мгновение потоптались на тротуаре — ни рюкзаков, ни спальников, ни специального снаряжения… согласно инструкции. Но все они переобулись в тяжелые походные башмаки.
— Пока, Ларри, — сказала Люси. Ее лицо светилось от бледности.
— Помни, Стюарт, — сказала Фрэн. — Помни, в чем ты поклялся.
— Да. Я не забуду.
Глен сунул пальцы в рот и свистнул. Коджак, обследовавший решетку сточной трубы, подбежал к нему.
— Тогда пошли, — сказал Ларри. Его лицо было таким же бледным, как у Люси, а глаза — необычно яркими, почти сияющими. — Пока я не сорвался.
Стю послал Фрэн воздушный поцелуй со своей раскрытой ладони — он не помнил, чтобы когда-нибудь делал нечто подобное с тех пор, как мать провожала его до школьного автобуса. Фрэн помахала рукой в ответ. У нее снова к глазам подступили слезы, горячие, обжигающие, но она не дала им скатиться. Они пошли. Просто пошли прочь. Они были теперь уже за полквартала, и где-то запела птица. Полуденное солнце было теплым и светило вполне прозаично. Они дошли до конца квартала. Стю обернулся и снова помахал рукой. Ларри тоже махнул. Фрэн и Люси помахали в ответ. Мужчины перешли на другую сторону улицы. И исчезли из виду. Люси выглядела почти больной от разлуки и страха.
— Господи Боже, — произнесла она.
— Пойдем в дом, — сказала Фрэн. — Я хочу чаю.
Они вошли в дом. Фрэн поставила чайник. Они стали ждать.

Вчетвером они медленно двигались на юго-запад в течение дня, почти не разговаривая. Они держали путь к Голдену, где намеревались провести свою первую ночь. Они миновали места захоронения (их теперь было уже три) и около четырех часов, когда их тени начали удлиняться и жара стала спадать, они подошли к оповещавшему о въезде в город знаку, установленному у дороги, на южной окраине Боулдера. На мгновение у  Стю возникло чувство, что все они сейчас на грани того, чтобы повернуться и пойти назад. Впереди них лежала тьма и смерть. Позади них осталось немного тепла, немного любви.
Глен вытащил из кармана шелковый платок, скрутил его в голубую веревочку на манер шотландцев и повязал вокруг головы.
— Глава сорок третья. «Лысый социолог надевает ободок», — глухо произнес он.
Коджак был уже впереди, за городской чертой, в Голдене, он весело прокладывал себе путь, обнюхивая кустики полевых цветов.
— Ох, братцы, — сказал Ларри, и его голос прозвучал почти как всхлип, — у меня такое чувство, будто это конец всему.
— Ага, — подтвердил Ральф. — И впрямь такое чувство.
— Кто-нибудь хочет устроить перекур? — без особой надежды спросил Глен.
— Пошли, — со слабой улыбкой сказал Стю. — Вы что, пехота, хотите жить вечно?
Они пошли дальше, оставив Боулдер позади. К девяти они остановились в Голдене, в полумиле от того места, где шоссе делает поворот и проходит вдоль Чистого ручья, устремляясь в каменное сердце гряды Скалистых гор.
Им всем не очень хорошо спалось той первой ночью. Они уже чувствовали, что находятся далеко от дома и под тенью смерти.

Книга третья
ПРОТИВОСТОЯНИЕ
7 сентября, 1990 — 10 января, 1991

Эта земля — твоя земля,
эта земля — моя земля,
от Калифорнии
до острова Нью-Йорк,
от красных лесов,
до вод Гольфстрима
эта земля была создана
для тебя и меня

Вуди Гатри

«Эй, Мусор! Что сказала старуха Семпл, когда ты спалил ее пенсионный чек?»
Карли Йейтс

Когда ночь пришла,
И земля темна,
И светло под одной луной,
Я не стану бояться
До той поры,
Пока ты рядом со мной

Бен Е. Кинг

Глава 61

Темный человек расставил свои сторожевые посты по всей восточной границе Орегона. Самый большой расположился у Онтарио, где границу пересекало шоссе I–80, идущее из Айдахо; тут было шесть человек, разместившихся в трейлере здоровенного тягача «питербилт». Они торчали здесь уже больше недели, все время играя в покер на десятки и двадцатки, ставшие теперь совершенно бесполезными. Один из них был в плюсе почти на шестьдесят тысяч, а другой, чей заработок в мире дочумного периода не превышал десяти тысяч в год, проигрывал больше сорока косых.
Почти всю неделю шел дождь, и атмосфера в трейлере становилась напряженной. Они приехали сюда из Портленда, им ужасно хотелось вернуться обратно. В Портленде были женщины. На гвозде в трейлере болталась мощная рация, из которой не доносилось ничего, кроме треска статических разрядов. Они ждали, когда из рации раздадутся два простых слова: «Возвращайтесь домой». Это будет означать, что тот человек, которого они поджидают, схвачен кем-то еще.
Человек, которого они ждали, был лет семидесяти, тучного телосложения, почти лысый. Он носил очки и сидел за рулем бело-голубой тачки с приводом на четыре колеса — или джипа, или «интернэшнл-харвестера». В случае обнаружения его нужно было убить.
Они пребывали в дурном настроении и здорово скучали — новизна игры в покер на настоящие крупные бабки окончательно приелась два дня назад даже самым тупым из них, но не настолько, чтобы взять и самовольно слинять в Портленд. Они получили приказ от самого Праздного Гуляки, и даже когда в кабине улеглась лихорадка раздражения от замкнутого пространства, тот ужас, который он  у них вызывал, остался. Если они обмишурятся с этим заданием и он узнает об этом, то помоги им всем Бог.
Итак, они сидели, коротали время за игрой в карты и следили по очереди за местностью через щель, прорезанную в боку стальной стенки трейлера. Шоссе I–80 было пустынным в унылой завесе дождя. Но если разведчик появится, они его увидят… и остановят.
— Он шпион с другой стороны, — сказал им Праздный Гуляка, и кошмарная улыбка раздвинула его губы. Никто из них не мог объяснить, почему она казалась такой кошмарной, но, когда она обращалась в твою сторону, ты чувствовал себя так, словно твоя кровь в венах превращается в горячий томатный суп. — Он шпион, и мы можем встретить его с распростертыми объятиями, показать ему все и отправить обратно без всякого ущерба для себя. Но он нужен мне. Они нужны мне оба. И мы отошлем обратно за горы их головы еще до того, как выпадет снег. Чтобы им было о чем подумать этой зимой.
И он обрушил горячий смех на людей, которых собрал в одном из конференц-залов Гражданского центра в Портленде. Они улыбнулись в ответ, но улыбки получились холодные и вымученные. Вслух они могли сколько угодно поздравлять друг друга с таким ответственным заданием, но внутри они желали одного: чтобы эти веселые, жуткие, как у ласки, глаза остановились на ком угодно, только не на них. 
Еще один большой сторожевой пост находился намного южнее Онтарио, у Шейвилла. Четверо мужчин расположились там в маленьком домике прямо у шоссе I–95, извивавшегося по направлению к пустыне Олворд с ее дикими скальными образованиями и темными, угрюмыми водными потоками.
На остальных постах было по двое часовых, а всего постов — не меньше дюжины, от крохотного городка Флора прямо у шоссе 3 до места, расположенного в шестидесяти милях от границы со штатом Вашингтон, а также по всему пути к МакДермитту, на границе Орегона и Невады.
Старик в бело-голубом автомобиле с приводом на четыре колеса. Инструкции всем часовым были даны одинаковые: убить его, но не повредить при этом голову.  Выше кадыка не должно быть ни крови, ни царапин.
— Я не хочу отсылать обратно подпорченный товар, — сказал им Рэнди Флагг и разразился своим кошмарным трескучим хохотом.
Северная граница между Орегоном и Айдахо проходит по реке Снейк. Если двигаться вдоль нее на север от Онтарио, где шестеро мужчин сидели в своем «питербилте», поигрывая в «сплюнь-в-океан» на ничего не стоящие деньги, то в конце концов подойдешь на расстояние плевка к Копперфилду. Здесь Снейк делает петлю, которую геологи называют заводью, и возле Копперфилда Снейк перегорожен плотиной. В тот день, 7 сентября, пока Стю Редман и его компания с трудом тащились вверх по колорадскому шоссе 6 за тысячу миль к юго-востоку, Бобби Терри сидел в копперфилдском магазинчике дешевых товаров «За пять и десять» с пачкой комиксов под боком и размышлял, какую форму плотина имела внутри и оставили ли ворота шлюзов открытыми. Снаружи, мимо магазинчика, пробегало орегонское шоссе 86.
Он со своим напарником Дейвом Робертсом (сейчас спавшим в квартире этажом выше) уже давно обсуждали эту чертову плотину. Неделю лил проливной дождь. Уровень воды в Снейке поднялся высоко. Допустим, старая плотина решит прорваться. Тогда плохо дело. Громадная стена воды обрушится на Копперфилд, и старину Бобби Терри вместе со стариной Дейвом Робертсом запросто может смыть в Тихий океан. Они долго болтали насчет того, чтобы сходить к плотине и посмотреть, нет ли там трещин, но в конце концов не осмелились. Указания Флагга были четкими: «Стоять на страже». 
Дейв заметил, что Флагг мог находиться где угодно.  Он вообще был большой путешественник, и уже все места облетели истории о том, как он мог неожиданно появиться в каком-нибудь крошенном, стоявшем на отшибе городке, где всего-навсего дюжина людей чинила линию электропередачи или собирала оружие в армейском складе. Он материализовывался  как призрак. Только это был черный, ухмыляющийся призрак в пыльных сапогах со скошенными каблуками. Иногда он был один, а порой его сопровождал Ллойд Хенрид, сидевший за рулем огромного «даймлера», черного и длинного, как катафалк. Иногда он появлялся на своих двоих. Вот только сейчас, сию секунду, его не было, а в следующее мгновение он уже был.  Сегодня он мог находиться в Лас-Вегасе (так по крайней мере утверждали), а завтра мог дойти до Бойсе… пешком.
Ног как заметил Дейв, даже Флагг не мог находиться в шести разных местах одновременно. Один из них мог запросто смотаться к этой проклятой плотине поглядеть, как там и что, и приехать обратно. Шансы на успех были — тысяча против одного.
«Хорошо, валяй ты, сделай это, — говорил ему Бобби Герри. — Даю тебе разрешение»: Но с вымученной усмешкой Дейв отклонял предложение. Потому что у Флагга был способ узнать  обо всем, даже если он и не объявится в магазинчике. Некоторые говорили, что он обладает сверхъестественной властью над хищниками в царстве зверей. Женщина по имени Роза Кингман утверждала, что видела, как он щелкнул пальцами нескольким воронам, сидящим на телеграфных проводах, и вороны, по словам этой Розы Кингман, слетелись к нему на плечи и, как дальше божилась она, принялись каркать: «Флагг… Флагг… Флагг…» — снова и снова.
Это  было в высшей степени неправдоподобно, и он знал это. В это могли поверить только какие-нибудь идиоты, но мать Бобби Терри, Делорес, никогда не производила на свет идиотов. Он понимал, как искажались все эти россказни, вылетая изо рта одного попадая в ухо другого. И с какой радостью темный человек поощрил бы подобные россказни.
Но все равно эти истории вызывали у него легкую атавистическую дрожь, словно в сердцевине каждой из них лежала крупица правды. Кое-кто говорил, что он может созывать волков и вселять свой дух в тело кошки. В Портленде был человек, рассказывавший, что он таскает ласку или куницу, а может, и что-то еще, чему нет названия, в своем старом, грязном бойскаутском рюкзаке, болтающемся у него за плечами, куда бы он ни шел. Чушь это все, но… если предположить, что он может разговаривать со зверями, как тот сатанинский доктор Дулиттл… И что будет, если он или Дейв сходят поглядеть на эту чертову плотину, откровенно нарушив его  приказ, и их увидят…
Наказанием за непослушание было распятие.
Как бы там ни было, Бобби Терри надеялся, что старую плотину не прорвет.
Он вытащил сигарету «Кент» из валявшейся на столе пачки, закурил и сморщился от горячего сухого дыма. Еще месяцев шесть, и эти чертовы сигареты уже нельзя будет курить. Скорей всего так и случится. Все эти ё…е штучки так или иначе исчезают.
Он вздохнул и вытащил очередной комикс из пачки. Какая-то странная ё…я штуковина под названием «Маленькие черепашки ниндзя». Черепашки ниндзя, видно, были «героями в панцирях». Он швырнул Рафаэля, Донателло и всех их дружков-долбоё…в через весь магазин, и начиненный ими комикс приземлился, встав домиком, на кассовый аппарат. Вот такие штуковины вроде маленьких черепашек ниндзя, подумал он, заставляют тебя поверить в то, что миру все-таки настал конец.
Он взял следующий комикс — «Бэтман», там хотя бы действовал герой, в которого по крайней мере можно поверить, и как раз переворачивал первую страницу, когда увидел голубой «скаут», проезжавший прямо перед ним и направлявшийся на запад. Его большие колеса поднимали вокруг себя брызги грязной дождевой воды.
С отвисшей челюстью Бобби Терри уставился на то место, где сейчас проехала тачка. Он никак не мог поверить в то, что автомобиль, который они все ищут, только что проехал мимо его поста. Сказать по правде, где-то в глубине души он подозревал, что вся эта затея — одна лишь говенная выдумка.
Он ринулся к входной двери, распахнул ее настежь и выбежал на тротуар, все еще держа в одной руке «Бэтмана». Быть может, все это лишь галлюцинация. В голове мелькнула мысль, что Флагг мог наслать глюки на кого угодно.
Но это была не галлюцинация. Он уловил взглядом силуэт крыши «скаута», когда тот спускался со следующего холма и выезжал из городка. Тогда он ринулся обратно в пустынный магазинчик, во всю силу своих легких зовя Дейва.

Судья яростно сжимал руль, пытаясь притвориться, что не бывает такой штуки, как артрит, а если и бывает, то не у него, а если и у него, то он никогда не беспокоит его в сырую погоду. Он не пытался развивать это дальше. Поскольку дождь был фактом — свершившимся фактом, как сказал бы его отец, и не было никакой надежды, кроме Холма Надежды.
Не достиг он большого успеха и в других своих фантазиях.
Последние три дня он продирался сквозь пелену дождя. Порой ливень стихал до моросящего дождичка, но по большей части это был старый добрый дождище, льющий как из ведра. И это тоже было свершившимся фактом. В некоторых местах дороги почти размыло, и к следующей весне по ним вообще уже нельзя будет проехать. Много раз за эту короткую экспедицию он благодарил Бога за «скаут».
Первые три дня мучений на I–80 убедили его в том, что он доберется до Западного побережья к 2000 году, если не свернет на второстепенные трассы. Случалось, региональное шоссе бывало зловеще пустым на очень длинных отрезках, местами ему удавалось лавировать среди застывшего транспорта на второй передаче, но сколько же раз ему приходилось подцеплять лебедкой «скаута» какую-нибудь тачку за задний бампер и сволакивать ее с дороги, чтобы проделать дыру, через которую можно было протиснуться.
Возле Ролинза терпение его лопнуло. Он свернул на I–287, обогнул Большой Бассейн и двумя днями позже разбил лагерь в северо-западном уголке Вайоминга, восточнее Йеллоустона. Здесь, наверху, дороги были почти пусты. Езда через Вайоминг и западный Айдахо была жуткой и похожей на сон. Он никогда не мог представить себе, что ощущение смерти могло такой тяжестью давить на эту пустынную землю и на его собственную душу. Но оно присутствовало здесь — зловещий покой под всем этим огромным западным небом, под которым когда-то бродили олени. Оно было тут, в телеграфных столбах, рухнувших и непочиненных; оно было тут, в холодной неподвижности застывших в ожидании маленьких городков, через которые он проезжал на своем «скауте»: Ламонт, Мадди-Гэп, Джеффри-Сити, Ландер, Кроухарт.
Его чувство одиночества росло по мере его осознания этой пустоты и обострения ощущения смерти. Он становился все больше и больше уверен в том, что уже никогда не увидит боулдерскую Свободную Зону и людей, живших там: Фрэнни, Люси, паренька Лодера, Ника Андроса. Ему стало казаться, что теперь он знает, каково должно было быть Каину, когда Бог изгнал его в землю Нод.
Только та земля была к востоку от Эдема.
Судья же теперь находился на западе.
Он ощутил это еще сильнее, когда пересекал границу между Вайомингом и Айдахо. В Айдахо он въехал через Тарги-Пасс и остановился на обочине, чтобы слегка перекусить. Не слышно было никаких звуков, кроме глухого журчания воды в ручье неподалеку и странного скрежета, напомнившего ему хруст грязи, набившейся в дверную петлю. Голубое небо над его головой начало как бы покрываться рыбьей чешуей. Надвигалась сырая погода, и вместе с ней надвигался артрит. До сих пор его артрит вел себя очень тихо, несмотря на физическое напряжение и долгие часы за рулем и…
…И что  это был за скрежет?
Покончив с ленчем, он достал свою винтовку «гаранд» из «скаута» и спустился к лужайке для пикников возле ручья — здесь было бы приятней есть, будь погода получше. Среди небольшой рощицы стояло несколько столов. На одном из деревьев, ботинками почти касаясь земли, болтался повешенный человек с гротескно вздернутой головой и почти начисто склеванной птицами плотью. Скрежещущие, трескучие звуки издавала веревка, скользящая туда-сюда по ветке, через которую она была перекинута.
Вот так ему пришлось усвоить, что он на западе.
Этим днем около четырех часов первые робкие струйки дождя ударили в ветровое стекло «скаута».
Два дня спустя он добрался до Бьютт-Сити, и боль в пальцах и коленях разыгралась так, что ему пришлось остановиться на целый день, укрывшись в комнате мотеля. Растянувшись на койке в мотеле с обмотанными горячими полотенцами руками и коленями, читая книгу Лафема «Закон и классы общества», Судья Фаррис выглядел как жуткая помесь Старого Моряка и выжившего в Вэлли-Фордж.
Как следует накачавшись аспирином и бренди, он двинулся дальше, терпеливо выискивая второстепенные дороги, используя четырехколесный привод «скаута» и по возможности предпочитая объезжать по грязи застывшие тачки, а не пользоваться лебедкой, чтобы избавить себя от связанной с этим необходимости нагибаться и напрягаться. Это удавалось не всегда. Два дня назад, 5 сентября, на подъезде к гряде гор вдоль реки Салмон ему пришлось подцепить огромный фургон телефонной компании «Кон-Тел» и протащить его полторы мили назад, пока он не нашел место, где обочина с одной стороны шла под уклон, и не сбросил проклятую штуковину в реку, названия которой даже не знал.
Ночью 4 сентября, за день до встречи с фургоном «Кон-Тел» и за три дня до того, как Бобби Терри засек его, проезжавшего через Копперфилд, он решил разбить лагерь в Нью-Медоуз, и там случилась довольно необычная вещь. Он заехал в мотель «Ранчхэнд», отыскал ключ от одного из шкафов в офисе и обнаружил нежданный подарок — обогреватель на батареях, который поставил в ногах своей кровати. Впервые за целую неделю он встретил наступившие сумерки в тепле и со всеми удобствами. Обогреватель источал ласковое, сильное тепло. Он разделся до трусов, откинулся на подушки и стал читать про случай, когда необразованная негритянка из Брикстона, штат Миссисипи, была приговорена к десяти годам заключения за ограбление магазина. Помощник окружного прокурора, который вел дело, и трое присяжных были черными. Лафем вроде бы делал вывод, что…
«Тук, тук, тук»  — в окно.
Старое сердце Судьи заколотилось в груди. Лафем отлетел в сторону. Он схватил свой «гаранд», прислоненный к стулу, и повернулся к окну, готовый ко всему. Его легенда завертелась у него в голове, как сухие соломинки сена на ветру. Вот оно: они захотят узнать, кто он такой, откуда приехал…
Это была ворона.
Судья постепенно расслабился и даже ухитрился выдавить слабую, дрожащую улыбку.
Всего-навсего ворона.
Она сидела на наружном подоконнике под дождем, ее блестящие перья комично слиплись, ее маленькие глазки смотрели сквозь залитое дождем стекло на старого законника и старейшего в мире шпиона-любителя, лежавшего на койке в мотеле, в западной части Айдахо, одетого лишь в спортивные трусы с вышитой пурпурно-золотой надписью ЛОС-АНДЖЕЛЕС-ЛЕЙКЕРЗ, с тяжелым томом по юриспруденции поперек тучного живота. Когда он взглянул на нее, ему показалось, что ворона почти ухмыльнулась. Судья совершенно успокоился и ухмыльнулся в ответ. «Ладно, ты нехило тряхнула меня». Однако после двухнедельной тряски в одиночку через эту пустынную страну он полагал, что имеет право быть слегка на взводе.
«Тук, тук, тук». 
Ворона стучала в окно своим клювом. Стучала, как и раньше.
Улыбка Судьи слегка увяла. В том, как ворона глядела на него, было нечто такое, что ему не очень нравилось. По-прежнему казалось, что она усмехается, но он готов был поклясться, то была презрительная ухмылка — что-то вроде насмешки.
«Тук, тук, тук». 
Как тот ворон, что взлетел, будто на насест, на бюст Афины Паллады.
«Когда я выясню то, что им нужно знать там, в Свободной Зоне, которая кажется такой далекой?»
«Никогда». 
«Получу я хоть какое-то представление об уязвимых местах темного человека?»
«Никогда». 
«Вернусь я обратно цел и невредим?»
«Никогда». 
«Тук, тук, тук». 
Ворона смотрела на него и, казалось, по-прежнему усмехалась.
И к нему пришла смутная, заставившая съежиться его мошонку уверенность, что это  — темный человек, его душа, его ка, каким-то образом вселившаяся в эту промокшую под дождем, ухмыляющуюся ворону, которая… смотрела на него… испытывала его.
Он уставился на нее как завороженный.
Казалось, глаза вороны стали расти. Он заметил, что они обведены красными кругами темного, рубинового цвета. Струйки дождя стучали в стекло и стекали вниз, стучали и стекали. Ворона подалась вперед и очень медленно стала постукивать по стеклу.
Судья подумал: «Она считает, что гипнотизирует меня. И может, так оно и есть, чуть-чуть. Но, может, я уже слишком стар, и на меня такие штучки не действуют. И допустим… Это, конечно, глупо, по предположим, это — он. И что, если я смог бы вскинуть свою винтовку одним быстрым движением? Уже минуло четыре года с тех пор, как я стрелял по тарелкам, но я выиграл чемпионат в клубе в 76-м, потом в 79-м и еще разик выдал довольно неплохой результат в 86-м. В том году, конечно, уже не фонтан, никаких лент, поэтому я бросил это, ибо моя гордость тогда была в лучшей форме, чем зрение, но все-таки меня хватило на пять штук из двадцати двух. А это окно гораздо ближе, чем обычная дистанция при стрельбе по тарелкам. Если это он, смог бы я убить его? И поймать его ка — если существует такая штуковина — внутри издыхающего тела этой вороны? Так ли уж было бы невероятно, если бы старый чудак смог покончить со всей этой свистопляской обычным, прозаическим убийством черной вороны в западной части Айдахо?» 
Ворона ухмыльнулась ему. Теперь он был точно уверен, что она ухмыляется.
Судья резко сел на кровати и вскинул «гаранд» к плечу быстрым и уверенным движением — он сделал это лучше, чем мог даже мечтать. Ворону, казалось, охватило что-то вроде ужаса. Ее намокшие от дождя крылья захлопали, разбрызгивая капли воды. Ее глаза, казалось, расширились от страха. Судья услыхал, как она издала сдавленное: «Каау! » — и ощутил мгновенную торжествующую уверенность: это был  темный человек, и он недооценил Судью, и ценой за его ошибку станет его жалкий ко…
— НА, ЖРИ!  — прогремел Судья и нажал на спуск.
Но спуск не нажался, потому что он оставил его на предохранителе. Мгновение спустя в окне уже ничего не было, кроме дождя.
Судья опустил «гаранд» на колени, с тоской чувствуя себя кретином. Он сказал себе, что, в конце концов, это была всего лишь ворона — минутное развлечение, чтобы скрасить вечер. И если бы он расколотил окно и впустил сюда дождь, ему пришлось бы тащиться в другую комнату. Так что на самом деле все вышло удачно.
Но он плохо спал той ночью, несколько раз просыпался и таращился в окно, убежденный, что слышал призрачное постукивание. И если вороне взбрело бы на ум снова присесть там, она бы больше не улетела. Он снял винтовку с предохранителя.
Но ворона не вернулась.
На следующее утро он снова двинулся на запад, его артрит вел себя не хуже, но и явно не лучше, и сразу после одиннадцати он остановился в маленькой закусочной съесть свой ленч. И, покончив с сандвичем и кофе, он увидал огромную черную ворону, спикировавшую вниз и усевшуюся на телеграфный провод за полквартала от кафе. Судья, замерев, как завороженный следил за ней; красная крышечка-чашка термоса неподвижно застыла на полпути от стола к его рту. Это была не та, прежняя ворона, конечно, нет. Теперь, должно быть, развелись миллионы ворон — толстых и ленивых. Мир теперь принадлежал воронам. Но все равно у него было ощущение, что это та же самая ворона, и вдруг возникло предчувствие гибели, какое-то заполняющее его целиком чувство, что все кончено.
Ему больше не хотелось есть.
Он двинулся дальше. Через несколько дней в четверть первого дня, находясь уже в Орегоне и катя на запад по шоссе 86, он миновал городок Копперфилд, даже не взглянув в сторону дешевого магазинчика «За пять и десять», откуда с отвисшей от изумления челюстью его засек Бобби Терри. «Гаранд» лежал рядом с ним на сиденье, по-прежнему снятый с предохранителя, а рядом — коробка с патронами. Судья решил застрелить любую ворону, какая только попадется ему на пути.
Просто на всякий случай.

— Быстрее! Неужели ты не можешь вести этот ё…й драндулет побыстрее?
— От…сь от меня, Бобби Терри. Нечего наседать мне на жопу лишь оттого, что ты дрыхнул, а не сторожил.
Дейв Робертс сидел за рулем «виллиса-интернэшнла», который был припаркован на аллее за магазинчиком. Пока Бобби Терри будил Дейва и тот одевался, старый чудак в «скауте» успел оторваться минут на десять. Дождь лил как из ведра, и видимость была паршивой. Бобби Терри держал на коленях «винчестер». За поясом у него торчал «кольт» 45-го калибра.
Дейв, в ковбойских сапогах, джинсах и дождевике, надетом на голое тело, глянул в его сторону.
— Ты еще посильней нажимай на спуск этой винтовки, и тогда точно прошибешь дыру прямо в своей дверце, Бобби Терри.
— Ты только догони его, — сказал Бобби Терри и забормотал вполголоса: — В кишки. Надо прострелить ему кишки. Не задеть голову. Верно…
— Перестань болтать сам с собой. Тот, кто болтает сам с собой, всегда любит подрочить. Вот что я думаю.
— Где  же он? — проскрежетал Бобби Терри.
— Мы достанем его. Если только тебе все это не приснилось. А если так, то не хотел бы я поменяться с тобой местами, братишка.
— Ничего мне не приснилось. Это был «скаут». Но что, если он свернет?
— Куда ему сворачивать? — спросил Дейв. — Тут одни проселочные дороги на всем пути к региональному. Он не смог бы проехать и пятидесяти футов по таким рытвинам и не зарыться в грязь по самые крылышки, хоть с четырехколесным приводом, хоть без него. Расслабься, Бобби Терри.
— Не могу, — горестно выдавил Бобби Терри. — Все время думаю, каково висеть на каком-нибудь телеграфном столбе, пока не сдохнешь.
— А ты смоги!.. Гляди! Видишь его? Клянусь Богом, мы сели ему на хвост!
Впереди них валялись останки «шеви» и большого тяжелого «бьюика», столкнувшихся здесь нос к носу несколько месяцев назад. Они лежали под дождем, перекрывая дорогу от одного края до другого, похожие на ржавые кости незахороненного мастодонта. Справа на обочине отпечатался глубокий свежий след колес.
— Это он, — сказал Дейв. — Такие фургоны только-только начинали выпускать.
Он круто повернул «виллис», выдернул его из лужи, и они рванули вперед по обочине. Потом Дейв снова вырулил на дорогу, по которой до них проехал Судья, и они оба увидели на асфальте грязный отпечаток елочки от шин «скаута». Взобравшись на верхушку следующего холма, они засекли «скаут», как раз исчезающий за очередным бугорком, мили за две от них.
— Худи-Дуди! — заорал Дейв Робертс. — Теперь не уйдешь!
Он вдавил педаль акселератора в пол, и «виллис» стал делать шестьдесят в час. Ветровое стекло превратилось в сплошную серебряную пелену дождя, с которой никаким «дворникам» было не справиться. На верхушке холма они снова увидели «скаут», на этот раз уже ближе. Дейв дернул выключатель фар и ногой стал включать и выключать ближний свет. Через несколько секунд заморгали задние огни «скаута».
— Отлично, — сказал Дейв. — Ведем себя дружелюбно, Ждем, пока он вылезет. Не вздумай сорваться, Бобби Терри. Если сделаем все верно, получим парочку модных костюмов в «Гранде» в Вегасе. Облажаешься — и нам вырвут задницы с корнем. Стало быть, не облажайся.  Дождись, пока он вылезет.
— О Господи, ну почему он не мог проехать через Робинетт? — проскулил Бобби Терри. Его руки будто прилипли к «винчестеру».
Дейв врезал по одной из них.
— И не вздумай высунуть эту винтовку.
— Но…
— Заткнись! Улыбайся, мать твою!
Бобби Терри начал ухмыляться. Это было все равно что смотреть на механическую ухмылку клоуна из цирка.
— Ты не годишься, — буркнул Дейв. — Я сам все сделаю. Оставайся в этой чертовой тачке.
Они подкатили к «скауту», застывшему двумя колесами на мостовой, а двумя — на рыхлой обочине. Улыбаясь, Дейв вылез из машины, засунув руки в карманы своего желтого дождевика. В его левом кармане лежал полицейский револьвер 38-го калибра.
Судья осторожно выбрался из «скаута». На нем тоже был желтый дождевик. Он медленно пошел вперед, как человек, несущий хрупкую вазу. Артрит грыз его, как стая голодных тигров. В левой руке он нес винтовку «гаранд».
— Эй, ты ведь не пристрелишь меня из этой штуки, а? — с дружеской улыбкой сказал человек, вылезший из «виллиса».
— Пожалуй, нет, — сказал Судья. Им обоим приходилось напрягать глотки, чтобы перекрыть мерный шум дождя. — Вы, должно быть, из Копперфилда.
— Точно. Я — Дейв Робертс. — С этими словами он протянул Судье правую руку.
— Меня зовут Фаррис, — сказал Судья и протянул свою.
Одновременно он глянул в окошко со стороны пассажирского сиденья «виллиса» и увидел высунувшегося Бобби Терри, обеими руками сжимавшего свой 45-й. Капли дождя стекали со ствола.
На его мертвенно-бледной физиономии по-прежнему застыла безумная улыбка циркового клоуна.
— Ах ты, выблядок, — пробормотал Судья и выдернул свою руку из скользкой от дождя хватки Робертса как раз в тот момент, когда Робертс выстрелил прямо через карман своего дождевика. Пуля вошла в тело Судьи чуть ниже живота, пробуравила его, вертясь волчком, и вышла из спины, оставив отверстие размером с чайное блюдце. «Гаранд» выпал из его руки на дорогу, и Судью отбросило к распахнутой дверце «скаута» со стороны водительского сиденья.
Никто из них не заметил ворону, спикировавшую на телеграфный провод на другой стороне дороги.
Дейв Робертс сделал шаг вперед, чтобы закончить работу. Едва он шагнул, Бобби Терри выстрелил из окошка «виллиса». Его пуля угодила в горло Робертса, вырвав почти всю глотку. Поток крови выплеснулся на дождевик Робертса и смешался с дождем. Он повернулся к Бобби Терри с отвисшей от издыхающего беззвучного изумления челюстью и безумно вытаращенными глазами. Он сделал два неверных шага вперед, а потом изумление исчезло с его физиономии. С нее исчезло все. Он рухнул замертво. Дождь барабанил по его спине, покрытой дождевиком.
— А, черт, ты посмотри только!  — в страшном отчаянии выкрикнул Бобби Терри.
Судья тем временем думал: «Мой артрит прошел. Если бы я выжил, я мог бы стать отличным врачом. Пуля в кишках излечивает артрит. Ох, Господи Боже мой, они поджидали меня. Флагг предупредил их? Наверное, предупредил, Господи Иисусе, помоги остальным, которых послал сюда комитет…» 
«Гаранд» валялся на дороге. Он нагнулся за ним, чувствуя, как внутренности стремятся выскочить из его тела. Странное ощущение. Не из приятных. Ну и черт с ним. Он ухватил винтовку. Предохранитель снят? Да. Он начал поднимать ее. Казалось, она весила тысячу фунтов.
Бобби Терри наконец оторвал свой завороженный взгляд от Дейва, и как раз вовремя, чтобы успеть засечь, что Судья готовится застрелить его. Судья сидел прямо на дороге. Его дождевик был весь красный от крови, от груди и до самого низа. Он положил ствол «гаранда» на свое колено.
Бобби выпалил из револьвера и промахнулся. «Гаранд» рявкнул с жутким грохотом, и осколки стекла брызнули в физиономию Бобби Терри. Он завопил в полной уверенности, что убит. Потом он увидал, что левой части ветрового стекла как не бывало, и понял, что все еще жив.
Судья с трудом корректировал прицел, передвинув «гаранд» градуса на два на своем колене. Бобби Терри, утратив последние остатки самообладания, торопливо выстрелил три раза подряд. Первая пуля проделала дыру в боку кабины «скаута». Вторая угодила чуть выше правого глаза Судьи. 45-й — здоровенная пушка, и на близком расстоянии она оказывает действенный и весьма неприятный эффект. Эта пуля сорвала большую часть верхушки черепа Судьи и швырнула ее в кабину «скаута». Его голова резко откинулась назад, и третья пуля Бобби Терри угодила Судье на четверть дюйма ниже его губ, вколотив зубы ему в рот. В своем последнем вздохе Судья вдохнул в себя осколки зубов. Его челюсть и подбородок распались. В смертельной судороге его палец нажал на спуск «гаранда», но пуля ушла вверх, в белое дождливое небо.
Наступила тишина.
Дождь барабанил по крышам «скаута» и «виллиса». По дождевикам обоих мертвецов. Это был единственный звук, пока ворона не сорвалась с телеграфного провода с хриплым карканьем. Это вывело Бобби Терри из ступора. Он медленно слез с пассажирского сиденья, все еще сжимая дымящийся 45-й.
— Я сделал это, — доверительно сообщил он дождю. — Расхерачил ему задницу. Ты уж мне поверь. Пальнул — и пи…ц. Загнал и прикончил. Старина Бобби Терри пришил его так, как ты хотел.
Но с нарастающим ужасом он понял, что расхерачил отнюдь не задницу Судьи.
Судья умер, завалившись обратно в свой «скаут». Бобби Терри ухватился за полы его дождевика, вытащил его из машины и уставился на то, что осталось от лица Судьи. А там не осталось практически ничего, кроме носа. И, по правде сказать, нос тоже пребывал не в лучшем виде.
Опознать труп было невозможно. Это мог быть кто угодно.
И в нахлынувшей на него волне ужаса Бобби Терри вновь услышал слова Флагга: «Я не хочу отсылать назад подпорченный товар». 
Боже Пресвятой, это мог быть кто угодно. Он словно нарочно сделал прямо противоположное тому, что приказал Праздный Гуляка. Два выстрела прямо в лицо. Даже зубов  не осталось.
Дождь все барабанил и барабанил.
Здесь все было кончено. Конец. Он не смел идти на восток и… не отваживался оставаться на западе. Тут он или будет раскачиваться на ветру, подвешенный голышом к телеграфному столбу, или… кое-что похуже.
Могло  ли быть что-нибудь хуже?
За такое ослушание, такую насмешку Бобби Терри не сомневался, что могло. Так где же искать ответ?
Запустив пальцы себе в волосы и все еще глядя на изуродованное лицо Судьи, он постарался собраться с мыслями.
Юг. Вот где ответ. Юг. Там больше нет постов. На Юг в Мексику, а если и это недостаточно далеко, то дальше, в Гватемалу, Панаму, а может, ё…ю Бразилию. Вырваться из всей этой мерзости. Никаких востоков, никаких западов, один лишь Бобби Терри, целый, невредимый и так далеко от Праздного Гуляки, как только могут унести его старые башмаки, в…
Новый звук послышался в дождливом воздухе.
Голова Бобби Терри дернулась вверх.
Да, дождь по-прежнему барабанил по стальным кабинам двух автомобилей, и был слышен мерный рокот двух работающих на холостых оборотах тачек, и…
Странный хлюпающий звук, словно сапоги со скошенными каблуками мягко шагают по мокрому боковому шоссе.
— Нет, — прошептал Бобби Терри.
Он начал оборачиваться.
Хлюпающие звуки стали быстрее. Быстрый шаг, рысь, трусца, бег, спринт,  и Бобби Терри полностью обернулся, но слишком поздно: он  приближался, Флагг приближался, как какой-нибудь жуткий монстр, вылезший из самого страшного фильма ужасов. Щеки темного человека полыхали здоровым веселым румянцем, его глаза излучали радостное дружелюбие, и широкая, жадная, прожорливая ухмылка раздвигала губы над громадными, похожими на могильные камни зубами — зубами акулы, а руки его были вытянуты вперед, и блестящие черные вороньи перья колыхались у него в волосах.
«Нет», —  попытался выговорить Бобби Терри, но из горла ничего не вырвалось.
— ЭЙ, БОББИ ТЕРРИ, ТЫ ВСЕ ИСПООООООРТИЛ!  — взвыл темный человек и бросился на злополучного Бобби Терри.
Были вещи и похуже распятия.
Были зубы.

Глава 62

Дайна Джургенз лежала голая на огромной двуспальной кровати, прислушиваясь к ровному журчанию воды, доносившемуся из душа, и смотрела на свое отражение в большом круглом зеркале на потолке, размером точно совпадающем с величиной кровати, которая в нем отражалась. Она подумала, что женское тело всегда выглядит наилучшим образом, когда оно раскинуто на спине: живот втянут, груди естественным образом торчат вверх, свободные от земного притяжения, вечно влекущего их книзу. Была половина десятого утра 8 сентября. Судья умер около восемнадцати часов назад, Бобби Терри — намного позже… К сожалению для него.
Вода из душа текла и текла.
«У этого мужика жуткая страсть к чистоте,  — подумала она. — Интересно, что такое с ним случилось, что заставляет его стоять под душем по полчаса без перерыва». 
Ее мысли вновь вернулись к Судье. Кто мог представить себе такое? В своем роде это была великолепная идея. Кому придет в голову подозревать старика? Ну, Флаггу, видно, пришло. Каким-то образом он знал, когда и приблизительно где тот появится, Линия сторожевых постов была выставлена на всем протяжении границы Айдахо — Орегон с приказом убить его.
Но дело почему-то завалили. Со вчерашнего ужина все из верхнего эшелона здесь, в Лас-Вегасе, бродили с мрачными лицами и опущенными глазами. Уитни Хорган, прекрасный повар, приготовил что-то похожее на собачью жратву и подгорелое до безобразия. Судья был мертв, но что-то сорвалось.
Она встала, подошла к окну и оглядела пустынную местность. Она увидела два больших школьных автобуса, катящих на запад по шоссе 95, залитому утренним солнцем, направлявшихся к воздушной базе Индиан-Спрингс, где, как она знала, проводятся ежедневные занятия по искусству управления реактивными самолетами. На западе было около дюжины людей, умевших водить самолеты, но, к большому счастью для Свободной Зоны, никто из них не служил в Национальной гвардии в Индиан-Спрингс.
Но они обучались. О, это да.
Что было важно для нее именно сейчас в провале Судьи, это то, что они о нем знали, тогда как знать никак не могли. Был ли у них свой собственный шпион там, в Свободной Зоне? Она полагала, что это вполне возможно; шпионаж — игра, в которую могут играть обе стороны. Но Сюзан Стерн говорила ей, что решение послать шпионов на запад не выходило за рамки комитета, а она сильно сомневалась, что кто-то из тех семи был из команды Флагга. Прежде всего, если бы кто-то из комитета продался ему, Матушка Абагейл знала бы, в этом Дайна не сомневалась.
Это оставляло очень неутешительную альтернативу: Флагг сам просто знал. 
Дайна пробыла в Лас-Вегасе восемь дней, и, насколько могла судить, ее признали полноправным членом сообщества. Она уже собрала достаточно информации о происходящем здесь, чтобы напугать до посинения всех и каждого в Боулдере. Для этого хватит одного известия о программе тренировок по пилотированию реактивных самолетов. Но что пугало больше всего ее лично, это то, как люди отворачивались, стоило упомянуть имя Флагга, как они притворялись, что не слышат. Некоторые скрещивали пальцы, или бухались на колени, или тайком делали жест от сглаза, прикрывая руку согнутой ладошкой. Он был великим Здесь-и-НЕ-Здесь.
Так было днем. Ночью же, если тихонько посидишь в баре «Гранд-отеля» пли в «Серебряном зале» казино, то услышишь истории о нем — начало возникновения мифа. Они говорили медленно, то и дело прерываясь, не глядя друг на друга и выпивая — в основном пиво. Стоило выпить что-нибудь покрепче, и можно было потерять контроль над собой, а это было опасно. Она знала, что отнюдь не все рассказанное ими было правдой, по уже невозможно было отличить позолоченные кружева выдумок от самой материи. Она слышала, что он оборотень, человек-волк, что он сам устроил чуму, что он — Антихрист, чье пришествие предсказано в Апокалипсисе. Она слыхала о распятии Гектора Дрогана, о том, как он  просто узнал, что Гек торчал на ширеве… очевидно, так же, как просто знал, что Судья направлялся сюда.
И в этих ночных бдениях его никогда не называли Флаггом; все словно верили, что назвать его по имени — это значит вызвать его как джинна из бутылки. Они называли его темным человеком. Праздным Гулякой. Высоким малым. А Рэтти Эрвинз звал его Старым Ползучим Иудой.
Коль скоро он знал про Судью, не следовало ли сделать вывод, что он знает про нее?
Душ выключился.
«Возьми себя в руки, детка. Он сам провоцирует все эти суеверные страхи. Это помогает ему выглядеть значительнее. Вполне возможно, что у него ЕСТЬ шпион в Свободной Зоне — не обязательно кто-то из комитета; просто кто-то доложивший ему, что Судья Фаррис не из рода перебежчиков». 
— Тебе не стоит разгуливать вот так, безо всего, птичка. Ты опять заведешь меня.
Она повернулась к нему с открытой, приглашающей улыбкой, думая при этом, что с удовольствием оттащила бы его вниз на кухню и засунула ту штуковину, которой он так чертовски гордится, прямо в мощную мясорубку Уитни Хоргана.
— А зачем, ты думаешь, я разгуливала тут голая?
Он поглядел на свои часы.
— Ну, может, у нас есть минут сорок.
Его пенис уже задвигался… прямо как дергающаяся удочка, с гадливым изумлением подумала Дайна.
— Что ж, тогда давай. — Он подошел к ней, и она ткнула пальцем в его грудь. — И сними эту штуку. У меня от нее мурашки ползают.
Ллойд Хенрид взглянул на амулет, темную слезинку с одной-единственной красной отметиной, и снял его с шеи. Он положил его на ночной столик, и красивая цепочка издала слабый шипящий звук.
— Так лучше?
— Во всех смыслах.
Она протянула к нему руки. Мгновение спустя он лежал на ней. В следующее мгновение он уже врывался в нее.
— Нравится так? — выдохнул он. — Нравится чувствовать, его там, крошка?
— О Господи, я люблю это, — простонала она, думая про сверкающую эмалью и сталью мясорубку.
— Что?
— Я говорю, я люблю  это! — заорала она.
Вскоре после этого она притворилась, что кончила, резко двинув бедрами и вскрикнув. Он кончил секунду спустя (она делила койку с Ллойдом уже четыре дня и почти точно вычислила его ритм), и, почувствовав, как его сперма стекает по ее бедру, она как бы случайно бросила взгляд на ночной столик.
Черный камень.
Красное пятно.
Казалось, оно уставилось на нее.
Вдруг она ощутила жуткое чувство, будто оно и впрямь  пялилось на нее, будто это его  глаз без контактной линзы человечности уставился на нее, как Глаз Сарона смотрел на Фродо из тьмы Барад-Дур в Мордоре, стане теней.
«Он видит меня, —  с ужасом безнадежности подумала она в это мгновение своей полной беззащитности, пока рациональное мышление еще не восстановилось. — Больше того: он видит меня НАСКВОЗЬ». 

После, как она и надеялась, Ллойд стал болтать. Это тоже входило в его ритм. Он обнимал ее за голые плечи, закуривал сигарету, глазел на их отражение в зеркале над кроватью и рассказывал ей о том, что происходит.
— Не хотел бы я быть этим Бобби Терри, — сказал он. — Нет уж, сэр. Благодарю покорно. Главный желал, чтобы голова этого старого козла осталась без единой царапины. Хотел послать ее обратно, за Скалистые горы. И погляди, что вышло. Этот придурок всадил две конфеты из сорок пятого прямо тому в рожу. Почти в упор. Наверное, он заслужил то, что получил, но я рад, что меня там не было.
— Что с ним случилось?
— Птичка, не спрашивай.
— Откуда он узнал? Главный?
— Он был там.
Она ощутила холод.
— Просто оказался там?
— Ага. Он просто оказывается там, где что-то не так. Господи Иисусе, когда я думаю, что он сделал с Эриком Стреллертоном, тем умником-адвокатом, с которым мы с Мусорком поехали в Лас-Вегас…
— Что он сделал?
Он не отвечал очень долго, и она уже не думала, что ответит. Обычно ей удавалось легонько подталкивать его в нужном ей направлении, задавая ряд мягких, уважительных вопросов, заставляя его ощущать себя так, словно он (по незабвенному выражению ее младшей сестренки) Король Говнюк на Сортирной горе. Но на этот раз ей уже стало казаться, что она зашла слишком далеко, пока Ллойд не произнес забавным, сдавленным голосом:
— Он просто посмотрел  на него. Эрик болтал всю свою сраную бодягу насчет того, что ему жутко хочется поглядеть, как все закрутится в Вегасе… дескать, мы должны то, мы должны это… Бедный Мусор — ты знаешь, он слегка сдвинутый — просто пялился на него, словно тот актер из телешоу или еще кто-то в этом роде. Эрик ходил туда-сюда, словно обращался к судье и уже доказал, что все пойдет, как он хочет. А он  говорит — мягко так: «Эрик».  Вот так. И Эрик взглянул на него. Я ни черта не усек. Но Эрик просто долго смотрел на него. Может, минут пять. Глаза у него становились все больше и больше… а потом у него потекли слюни… а потом он начал хихикать… и тот  хихикал с Эриком на пару, и вот это испугало меня. Когда Флагг смеется, тебе становится страшно. Но Эрик просто продолжал хихикать, а он  сказал: «На обратном пути выкиньте его в Мохаве». Так мы и сделали. И насколько я знаю, Эрик и сейчас там бродит. Он смотрел на Эрика пять минут и свел его с ума.
Ллойд глубоко затянулся сигаретой и затушил ее. Потом он обнял ее.
— Зачем мы говорим о таком дерьме, а?
— Не знаю… Как идут дела в Индиан-Спрингс?
Ллойд просветлел. Проект Индиан-Спрингс был его детищем.
— Хорошо. По правде, хорошо. Мы посадим троих ребят за штурвалы «скайхоков» к 1 октября, а может, и раньше. У Хэнка Росона здорово получается. А этот Мусорщик, он просто гений херов. В каких-то вещах он туго соображает, но когда дело доходит до оружия, просто диву даешься.
Она встречала Мусорщика дважды. Оба раза она чувствовала, как в нее заползает холод, когда взгляд его странных мутных глаз останавливался на ней, и невероятное чувство облегчения, когда эти глаза смотрели в сторону. Было совершенно ясно, что многие другие: Ллойд, Хэнк Росон, Ронни Сайкс, Крысик — видели в нем своего рода талисман, приносящую удачу диковину. Одна его рука была жуткой массой плоти, недавно зажившей после страшного ожога, и она вспомнила кое-что странное, случившееся позапрошлой ночью. Хэнк Росон сидел и болтал. Он сунул в рот сигарету, зажег спичку и закончил фразу до того, как прикурил и затушил спичку. Дайна видела, как взгляд Мусорщика замер на огоньке, как его дыхание, казалось, остановилось, словно все его существо целиком сфокусировалось на этом крошечном язычке пламени. Так голодающий созерцал бы обед из девяти блюд. Потом Хэнк потушил спичку и кинул обугленную щепочку в пепельницу. И все прошло.
— Он хорошо разбирается в оружии? — спросила она.
— Он классно сечет в этом. У «скайхоков» под крыльями расположены ракеты. Воздух — земля. «Сорокопуты». Дико звучит, как они называли все это дерьмо, да? Никто не мог сообразить, как эти чертовы штуковины крепятся к самолетам. Никто не мог сообразить, как заряжать их и как ставить на предохранители. Господи, да у нас почти целый день ушел на то, чтобы сообразить, как их расчехлить. Тогда Хэнк говорит «Лучше притащим сюда Мусорка, когда он вернется. И поглядим, разберется он или нет».
— Когда он вернется?
— Ага, он забавный малый. Он сейчас торчит в Вегасе, уже почти неделю, но довольно скоро опять укатит.
— А куда он ездит?
— В пустыню. Берет «лендровер» и просто уезжает. Говорю тебе, он странный малый. Мусор по-своему почти такой же странный, как сам главный. К западу отсюда нет ничего, кроме голой пустыни и Богом забытых мест. Уж мне ли не знать. Я бывал как-то в одной чертовой дыре к западу отсюда, под названием Браунсвиллская станция. Не знаю, как он там живет, но… живет. Он ищет новые игрушки, и каждый раз возвращается с парочкой-тройкой. Примерно через неделю после того, как мы с ним вернулись из Лос-Анджелеса, он притащил груду армейских пулеметов с лазерными прицелами — Хэнк называет их «косилки-не-промахнешься». На этот раз он приволок радиоуправляемые мины, контактные мины, осколочные мины и канистру паратиона. Он сказал, что отыскал целый склад паратиона. И еще столько дефолианта, что можно весь штат Колорадо сделать лысым, как яйцо.
— Где он находит это?
— Везде, — просто ответил Ллойд. — Он, птичка, это нюхом чует. На самом деле тут нет ничего странного. Большая часть Западной Невады и Восточной Калифорнии принадлежала старым добрым США: здесь они испытывали свои игрушки — все, вплоть до атомной бомбы. В один прекрасный день он и ее притаранит.
Ллойд рассмеялся. Дайна ощутила холод… жуткий холод.
— Супергрипп тоже начался где-то здесь. Голову даю на отсечение. Может, Мусор и его отыщет. Говорю тебе, он просто вынюхивает эти штуковины. Главный говорит, вы только не трогайте его, пускай себе ездит, куда хочет, — вот он и ездит. Знаешь, какая у него сейчас любимая игрушка?
— Нет, — сказала Дайна. Она не была уверена, что хочет это знать, но… зачем же еще она приехала сюда?
— Огненосы.
— Что это за огневозы?
— Не возы, а носы. Он раздобыл пять таких штуковин возле Индиан-Спрингс, выстроившихся в ряд, как тачки на гонках «Формулы-1». — Ллойд рассмеялся. — Их использовали во Вьетнаме. Пехота называла их «шустриками». Они полны напалма. Мусор обожает их.
— Еще бы, — пробормотала она.
— Словом, когда Мусор в тот раз вернулся, мы взяли его с собой в Спрингс. Он походил-походил, что-то бормоча, вокруг этих «сорокопутов», потом зарядил их и поставил на место часиков за шесть. Представляешь? Техников в воздушном флоте нужно тренировать лет сто, чтобы они смогли сотворить такое. Но они-то ведь — не Мусор, вот в чем дело. Он же просто ё…й гений.
«Ты хочешь сказать, полоумный технарь. Ручаюсь, я теперь знаю, откуда у него такой ожог». 
Ллойд глянул на свои часы и сел.
— Кстати о Спрингсе, мне нужно ехать туда. Есть время принять еще раз душ. Хочешь со мной?
— Не сейчас.
Когда полилась вода в душе, она оделась. До сих пор ей всегда удавалось одеваться и раздеваться, пока его не было в комнате, так она намеревалась действовать и дальше.
Она надела браслет на руку и вставила нож с выкидным лезвием в кармашек с пружиной. Быстрое движение запястьем — и десять дюймов стали окажутся у нее в руке.
Что ж, подумала она, влезая в блузку, девушка имеет право на свои маленькие  секреты.

Днем она работала в команде по починке уличных фонарей.
Вся работа заключалась в проверке ламп простеньким тестером и замене их, если они перегорели или были разбиты хулиганами, когда Лас-Вегас сдавили тиски супергриппа. Их было четверо, и у них был грузовик с подъемной люлькой, на котором они ездили от фонаря к фонарю и от улицы к улице.
После полудня Дайна сидела в люльке, снимала плексигласовый плафон с фонаря и удивлялась тому, насколько ей нравились люди, с которыми она работала, особенно Дженни Энгстром, сильная и красивая, раньше работавшая танцовщицей в ночном клубе, а теперь управлявшая подъемником. Она была из тех девчонок, которую Дайна с удовольствием заполучила бы себе в лучшие подруги, и ее поражало, что Дженни была здесь, в стане темного человека. Ее это настолько поражало, что она не осмеливалась спросить у Дженни, почему так вышло.
Остальные тоже были в порядке. Она подумала, что в Вегасе намного больше кретинов, чем в Зоне, но ни один из здешних не кидался на людей и не бесновался при луне. Еще эти люди работали куда усерднее, чем те, в Зоне. В Свободной Зоне можно было видеть бродящих без дела людей в любое время дня, были и такие, кто делал перерыв на ленч с двенадцати до двух. Здесь такого не случалось. С восьми утра и до пяти вечера работали все —  или в Индиан-Спрингс, или в ремонтных бригадах здесь, в городе. И снова начались занятия в школах. В Вегасе было около двадцати ребятишек — от четырех (столько было Дэниелу Маккарти, всеобщему любимчику, которого все звали Динни) до пятнадцати лет. Нашлись двое людей с учительскими дипломами, и занятия проводились пять дней в неделю. Ллойд, бросивший школу после того, как остался в младшем классе на третий год, очень гордился такой возможностью получения образования. Открылись аптеки, и их никто не охранял. Люди все время заходили туда, но… никто не брал никаких лекарств сильнее аспирина и гелюзила. Проблема наркотиков на западе отсутствовала как таковая. Все, кто видел, что случилось с Гектором Дроганом, знали, какое наказание последует за подобное пристрастие. Не было тут и Ричей Моффатов. Все держались дружелюбно и открыто. И было очень мудро не пить ничего крепче бутылочного пива.
«Германия 1938-го, —  подумала она. — Нацисты? О, они очаровательные люди. Атлетически сложенные. Они не ходят по ночным клубам, ночные клубы — для туристов. Чем они занимаются? Они делают часики». 
Справедливое сравнение? Дайна ощутила неловкость, по думав о Дженни Энгстром, которая ей так нравилась. Она не знала, но… думала, что, может, и справедливое.
Она проверила лампу в плафоне тестером. Та оказалась не годной. Она вывернула ее, осторожно зажала между ног и достала последнюю новую. Хорошо, что день подходит к концу. Это было…
Она глянула вниз и застыла как громом пораженная.
Люди шли от автобусной остановки, возвращаясь домой из Индиан-Спрингс. Все они осторожно поглядывали наверх, как группа людей всегда задирает головы на что-то висящее высоко в воздухе. Синдром бесплатного цирка.
Лицо, уставившееся на нее.
Это широкое улыбающееся удивленное лицо.
«Господи Иисусе родимый на небесах, это что, Том Каллен?» 
Струйка соленого пота набежала ей на глаза, затуманив зрение. Когда она вытерла пот, лицо исчезло. Люди, шедшие от автобусной остановки, уже миновали пол-улицы, размахивая своими корзинками для ленча и перебрасываясь шутками. Дайна всмотрелась в того, кто показался ей Томом, но со спины было так трудно разобрать…
«Том? Стали бы они посылать Тома?» 
Конечно же, нет. Это было таким безумием, что почти…
«Почти нормальным». 
Но она просто не могла в это поверить.
— Эй, Джургенз! — резко окликнула ее Дженни. — Ты что, заснула там или просто решила поразвлечься сама с собой?
Дайна перегнулась через низенький поручень люльки и поглядела на задранное кверху лицо Дженни. Показала ей палец. Дженни рассмеялась. Дайна вновь занялась лампой, пытаясь как следует ввернуть ее, и к тому времени, когда та встала на место, рабочий день подошел к концу. На обратном пути в гараж она была молчаливой и отрешенной… настолько молчаливой, что Дженни спросила, в чем дело.
— Наверно, просто нечего сказать, — чуть улыбнувшись, ответила Дайна.
«Это не мог быть Том». 
«Или мог?» 

— Просыпайся! Проснись! Черт бы тебя взял, вставай, ты, сука!
Она медленно стряхивала с себя тьму сна, когда нога врезала ей по пояснице, сбросив с большой круглой кровати прямо на пол. Она тут же проснулась и растерянно заморгала.
Ллойд был в комнате и смотрел на нее сверху вниз с холодной яростью. Уитни Хорган. Кен Демотт. Главный Козырь. Дженни. Только обычно приветливое личико Дженни было таким же пустым и холодным, как у всех остальных.
— Джен?..
Ответа не последовало. Дайна встала на четвереньки, смутно ощущая свою наготу и гораздо четче чувствуя круг холодных лиц, смотревших на нее. У Ллойда было выражение лица человека, которого предали и который наконец рас крыл предательство.
«Мне что, снится все это?» 
— Одевайся, твою мать, ты, лживая шпионская сука!
Ладно. Итак, это не сон. Она ощутила волну захлестнувшего ее ужаса, подкатившую к желудку, — ужаса перед неизбежностью. Они знали про Судью, а теперь знают про нее. Он  сказал им. Она глянула на часы, стоящие на ночном столике. Было четверть четвертого утра. Час тайной полиции, подумала она и спросила:
— Где он?
— Недалеко, — угрюмо ответил Ллойд. Лицо его заливала ослепляющая бледность, амулет болтался в V-образном вырезе рубахи. — Очень скоро ты об этом сильно пожалеешь.
— Ллойд?
— Что?
— Я наградила тебя трипперком. Надеюсь, ты уже здорово гниешь.
Он пнул ее ногой под дых, отшвырнув на спину.
— Надеюсь, ты уже гниешь, Ллойд.
— Заткнись и одевайся.
— Выйдите все отсюда. Я не стану одеваться перед мужиками.
Ллойд пнул ее снова, на этот раз угодив в бицепс правой руки. Боль была жуткой, ее рот скривился в дрожащую дугу, но она не вскрикнула.
— Для тебя тоже попахивает жареным, а, Ллойд? Спал с Матой Хари? — Она ухмыльнулась сквозь стоявшие в глазах слезы боли.
— Ладно, Ллойд, — вмешался Уитни Хорган. Он увидел смерть в глазах Ллойда, быстро шагнул вперед и положил руку Ллойду на плечо. — Мы пройдем в гостиную. Дженни может следить за ней, пока она будет одеваться.
— А что, если ей взбредет в голову выпрыгнуть из окна?
— У нее нет ни малейшего шанса, — сказала Дженни. Ей широкое личико было лишено всякого выражения, но Дайна впервые заметила, что на бедре у нее висит пистолет.
— Да она и не сумеет, даже если захочет, — сказал Главный. Козырь. — Вы что, не знаете — эти окна только для вида. Иногда кое-кого из здорово проигравшихся за столами тянуло совершить полет с высоты, а это стало бы паршивой рекламой для отеля. Поэтому они не открываются. — Его взгляд упал на Дайну, и в глазах промелькнула тень сочувствия. — Что до тебя, красотка, то ты здорово проигралась.
— Пошли, Ллойд, — снова вмешался Уитни. — А то ты сделаешь что-нибудь, о чем позже пожалеешь — врежешь ей по башке или еще что-нибудь, — если не уберешься сейчас отсюда.
— Ладно. — Они двинулись к двери, и Ллойд обернулся через плечо. — Он научит тебя уму-разуму, ты, сука.
— Ты был самым поганым любовником из всех, кто у меня был, Ллойд, — сладким голосом произнесла она.
Он попытался снова броситься на нее, но Уитни и Кен Демотт схватили его и оттащили к дверям. Двойные двери захлопнулись за ними с тихим щелчком.
— Одевайся, Дайна, — сказала Дженни.
Дайна встала, потирая лиловый синяк на руке.
— Вам это нравится? — спросила она. — Нравится прислуживать таким? Таким, как Ллойд Хенрид?
— Ты с ним спала, а не я. — Впервые на ее лице отразилась хоть какая-то эмоция — злобный упрек. — Думаешь, это хорошо приходить сюда и шпионить за всеми? Ты заслужила все, что получишь. А получишь ты, сестренка, сполна.
— У меня была причина, чтобы спать с ним. — Она натянула трусики. — И шпионила я не ради удовольствия.
— Слушай, почему бы тебе не заткнуться?
Дайна повернулась и взглянула на Дженни.
— Как ты думаешь, девочка, чем они тут занимаются? Зачем, по-твоему, они учатся летать на реактивных самолетах там, в Индиан-Спрингс? И эти ракеты-сорокопуты, думаешь, они нужны Флаггу, чтобы выиграть для своей девчонки шоколадную куколку на сельской ярмарке?
Дженни плотно сжала губы.
— Меня это не касается.
— И тебя не будет касаться, если они перелетят на этих реактивниках через Скалистые горы весной и ракетами сотрут там все живое с лица земли?
— Надеюсь, так и будет. Или мы — или твои люди: так он  говорит. И я верю ему.
— Гитлеру тоже верили. Но ты не веришь ему: ты просто дрожишь перед ним от страха как собачонка.
— Одевайся, Дайна.
Дайна натянула брюки, застегнула «молнию», а потом торопливо зажала ладонью рот.
— Меня… Кажется, меня сейчас вырвет… О Господи!.. — Подхватив свою блузку с длинными рукавами, она повернулась, ринулась в ванную и заперла за собой дверь. Там она сразу стала издавать горлом резкие звуки.
— Открой дверь, Дайна! Открой или я прострелю замок!
— Я… — Она снова издала рыгающий звук, словно ее выворачивало. Встав на цыпочки, она дотянулась до верхушки ящичка с аптечкой, благодаря Бога, что оставила нож и браслет с пружиной здесь и вымаливая себе еще двадцать секунд…
Она взяла браслет. Пристегнула его. Из спальни послышались голоса остальных.
Левой рукой она пустила воду и раковину.
— Сейчас, минутку, мне плохо, черт бы вас побрал!
По они не дали ей ни минуты. Кто-то пнул ногой дверь, и та треснула. Дайна вставила нож на место. Он улегся вдоль ее руки, как смертоносная стрела. С неимоверной быстротой она, натянула блузку и застегнула рукава. Плеснула водой в лицо. Спустила воду в унитазе.
Раздался еще один удар в дверь. Дайна повернула ручку, Я и они все ворвались в ванную: Ллойд с безумно вытаращенными глазами, Дженни, стоявшая с пистолетом наготове позади Кена Демотта и Главного Козыря.
— Я блевала, — холодно произнесла Дайна. — Жаль, что вам не довелось поглядеть на это, мм-м?
Ллойд схватил ее за плечо и вытащил в спальню, шипя:
— Надо было свернуть тебе шею, блядюга.
— Не забывайте про голос хозяина. — Она застегнула блузку спереди и обвела их сверкающим взглядом. — Он же ваш собачий бог, разве нет? Стоит вам чмокнуть его в жопу — и вы навеки его.
— Тебе лучше заткнуться, — резко сказал Уитни. — Ты делаешь себе только хуже.
Она посмотрела на Дженни, не в силах понять, как разбитная и открыто улыбающаяся днем девчонка могла превратиться в эту ночную тварь с пустым лицом.
— Разве вы не видите, что он готовится начать все снова? — в отчаянии крикнула она им. — Убийства, стрельбу… чуму? 
— Он самый большой и самый сильный, — со странной мягкостью произнес Уитни. — Он сотрет вас всех с лица земли.
— Хватит болтать, — сказал Ллойд. — Пошли.
Они двинулись к ней, чтобы схватить под руки, но она сделала шаг назад, прижав руки к телу, и покачала головой.
— Я пойду сама, — сказала она.

Казино было безлюдным, если не считать нескольких мужчин с винтовками, сидящих пли стоящих у дверей. Казалось, им стало очень интересно рассматривать что-то на стенах, потолках и пустых игровых столах, как только двери лифта разъехались и появилась группа Ллойда, ведущая Дайну.
Ее подвели к решетчатой дверце в конце ряда окошек кассиров. Ллойд открыл ее маленьким ключом и шагнул внутрь. Дайну быстро провели через помещение, похожее на банк: тут стояли машинки для счета купюр, мусорные корзинки, полные обрывков бумажных лент, вазочки с ластиками и скрепками. Мониторы компьютеров — теперь серые и пустые. Раскрытые кассовые аппараты. На полу валялись деньги — в основном пятидесятидолларовые и сотенные бумажки.
Позади кассовых аппаратов Уитни открыл еще одну дверь, и Дайну провели по устланному ковром коридору в пустую приемную. Комната была оформлена со вкусом. Оригинальный белый письменный стол для красивой секретарши, которая умерла, выплевывая длинные зеленые струи слизи, несколько месяцев назад. Картина на стене. Мягкий ворсистый ковер светло-коричневого оттенка. Маленькая прихожая перед кабинетом босса.
Страх закрался во все поры ее тела, как холодная вода. Она напряглась и ощутила странную растерянность. Ллойд наклонился над столом и нажал на кнопку селекторного переговорника. Дайна заметила выступившие на его лбу маленькие капельки пота.
— Мы взяли ее, Р. Ф.
Она почувствовала, как внутри нее закипает истерический смех, и не в силах была удержать его — да и не хотела.
— Р. Ф.! Р. Ф.!  Ох, ну и здорово! Отвечайте, когда услышите! — Она зашлась в истерическом смехе, и неожиданно Дженни ударила ее по лицу.
— Заткнись! — прошипела она. — Ты не знаешь, что тебя ждет здесь.
— Я знаю, — взглянув на нее в упор, сказала Дайна. — Вот ты и все остальные — вы не знаете.
Из переговорника раздался голос — радушный, довольный и веселый:
— Очень хорошо, Ллойд, спасибо. Пошли ее сюда, пожалуйста.
— Одну?
— Да, разумеется. — И перед тем как селектор отключился, оттуда раздался снисходительный смешок. От этого звука у Дайны мгновенно пересохло во рту.
Ллойд обернулся. Теперь уже крупные капли пота выступили у него на лбу и стали стекать вниз по его худым щекам, как слезы.
— Ты все слышала. Иди.
Она скрестила руки под грудью так, чтобы нож оставался внутри.
— А что, если я отказываюсь?
— Я втащу тебя туда.
— Погляди на себя, Ллойд. Ты так напуган, что не сумел бы втащить туда даже щенка дворняжки. — Она оглядела остальных. — Вы все напуганы. Дженни, ты же явно замочила трусики. Что неважно сказалось на твоем цвете лица, дорогая. Да и на трусиках тоже.
— Прекрати, ты, змеюка поганая, — прошептала Дженни.
— Я никогда не боялась так в Свободной Зоне, — сказала Дайна. — Мне было хорошо там. Я пришла сюда, потому что хотела, чтобы это чувство сохранилось. Тут не было никакой политики, кроме этой. Вам стоит хорошенько поразмыслить над этим. Может быть, он внушает страх, оттого что ему больше нечего внушать.
— Мэм, — извиняющимся тоном оборвал ее Уитни, — я бы с удовольствием прослушал оставшуюся часть вашей проповеди, но человек ждет. Простите меня, но или вы скажете «аминь» и сами войдете в эту дверь, или я втащу вас туда. Можете рассказать свою сказку ему, когда окажетесь там… если у вас хватит слюны, чтобы болтать, разумеется. Но до тех пор мы отвечаем за вас.
«И самое странное, — подумала она, — судя по голосу, ему жутко жаль меня. Как плохо, что он еще и страшно напуган».
— Вам не придется этого делать.
Усилием воли она заставила свои ноги сделать первый шаг, и дальше пошло чуть-чуть легче. Она шла к своей смерти, в этом она не сомневалась. И если этому суждено быть, да будет так. У нее был нож. Сначала для него, если она сумеет, а потом для себя, если понадобится.
Она подумала: «Меня зовут Дайна Роберта Джургенз, и я боюсь, но мне случалось бояться и раньше. Все, что он может взять у меня, я все равно рано или поздно должна была бы отдать — мою жизнь. Я не дам ему сломать меня. Я не дам ему сделать меня меньше, чем я есть, если у меня это получится. Я хочу умереть достойно… и я постараюсь добиться того, чего хочу». 
Она повернула ручку двери и очутилась во внутреннем офисе… и в двух шагах от Рэндалла Флагта.

Комната была огромной и почти пустой. Письменный стол отодвинут к дальней стене, позади него стояло дорогое вертящееся кресло. Картины были задрапированы чехлами. Свет погашен.
Напротив нее драпировка была откинута со стеклянной стены-окна, выходящего на пустыню. Дайна подумала, что в жизни никогда не видела такого стерильного и непривлекательного пейзажа, как тот, что открывался из окна. Сверху светила луна, как маленькая, отполированная до блеска серебряная монетка. Она была почти полной.
У окна замер человек, смотревший на пустыню.
Прежде чем обернуться, он долго стоял неподвижно и продолжал смотреть в окно, равнодушно демонстрируя ей свою спину. Сколько нужно времени человеку на то, чтобы обернуться? Две, самое большее три секунды. Но Дайне показалось что темный человек поворачивается целую вечность, постепенно выставляя себя на обозрение, как та самая луна, на которую он смотрел. Она снова превратилась в ребенка, онемевшего от дикого любопытства, смешанного с жутким страхом. На мгновение она целиком оказалась в сетях его магнетизма, его чар,  и она была уверена, что когда он полностью повернется к ней — а до тех пор пройдут века, — она увидит лицо из ее снов — лицо монаха в готической мантии с капюшоном, чей силуэт едва виден в окружавшей его полной тьме. Она увидит его и тогда сойдет с ума.
Потом он взглянул на нее и пошел к ней, тепло улыбаясь, и ее первая изумленная мысль была: «Да ведь он моих лет!» 
Волосы Рэнди Флагга были темные и растрепанные. Лицо — красивое и румяное, словно он много времени проводил на ветру в пустыне. Черты лица — подвижные и чувственные, а в глазах плясало веселье. В глазах маленького ребенка, охваченного мгновенным и невероятным затаенным удивлением.
— Дайна! — воскликнул он. — Привет!
— П-п-привет. — Больше она ничего не смогла выдавить. Она думала, что готова ко всему, но она не была готова к такому. Ее разум получил нокдаун и брякнулся на мат. Он улыбался над ее смятением. Потом, словно извиняясь, он выставил ладони вперед. На нем была выцветшая пестрая рубаха с обтрепанным воротником, обтягивающие джинсы и очень старая пара ковбойских сапог со скошенными каблуками.
— Чего ты ожидала? Увидеть вампира? — Его улыбка стала шире, почти требуя ответной. — Оборотня? Что тебе наговорили  обо мне?
— Они напуганы, — сказала она. — Ллойд… он потел как свинья. — Его улыбка по-прежнему требовала ответной с ее стороны, и ей понадобилась вся ее воля, чтобы удержаться. По его приказу ее пинком ноги сшибли с кровати. Привели сюда, чтобы она… Что? Призналась? Рассказала все, что знает про Свободную Зону? Она не могла представить, чтобы он и так уже не знал всего, что она способна рассказать.
— Ллойд, — произнес Флагг и печально рассмеялся. — Ллойд прошел через очень горький опыт в Финиксе, когда разразился грипп. Он не любит говорить об этом. Я спас его от смерти и… — его улыбка стала еще более обезоруживающей, если такое было возможно, — от судьбы пострашнее, чем смерть, так, кажется, говорят в таких случаях. Он в большой степени связывает меня с тем горьким опытом, хотя довел его до того положения отнюдь не я. Ты веришь мне?
Она медленно кивнула. Она действительно верила ему и поймала себя на мысли: не связаны ли каким-то образом постоянные походы Ллойда в душ с тем «очень горьким опытом в Финиксе». Еще она поймала себя на чувстве, которое никак не ожидала обнаружить в себе по отношению к Ллойду Хенриду. То была жалость.
— Хорошо. Садись, дорогая.
Она неуверенно огляделась вокруг.
— На пол. Пол отлично подойдет. Нам надо поговорить, и поговорить честно. Лжецы сидят на стульях, поэтому мы обойдемся без них. Мы посидим, как сидят друзья у костра. Садись, девочка. — Его глаза явно сверкнули плохо скрываемым весельем, а щеки, казалось, разрываются от еле сдерживаемого смеха. Он сел, скрестил ноги и просительно взглянул на нее, всем выражением лица словно говоря: «Ты же не дашь мне сидеть одному на полу этою дурацкою офиса, верно?» 
После секундного колебания она села на пол, скрестила ноги и легонько оперлась руками о колени. Она чувствовала успокаивающую тяжесть ножа в карманчике с пружиной.
— Тебя послали сюда шпионить, дорогая, — сказал он. — Это точное описание ситуации?
— Да. — Какой был смысл отрицать это.
— И тебе известно, как обычно поступают со шпионами во время войны?
— Да.
Его улыбка расширилась и словно залила ее лучами солнца.
— Тогда разве нам не повезло, что мы не воюем — твои люди и мои?
Она взглянула на него, совершенно сбитая с толку.
— Ведь ты же знаешь, что не воюем, — произнес он абсолютно искренно.
— Но… ты… — Тысячи сумбурных мыслей пронеслись у нее в мозгу. Индиан-Спрингс. «Сорокопуты». Мусорщик со своим дефолиантом и «шустриками». То, как разговоры всегда стихали, когда упоминалось имя или местопребывание этого человека. И тот адвокат, Эрик Стреллертон. Бродивший по пустыне Мохаве с вывихнутыми мозгами.
«Он только посмотрел на него». 
— Мы нападали на вашу так называемую Свободную Зону? Совершали хоть что-то враждебное против вас?
— Нет… но…
— А вы нападали на нас?
— Конечно, нет!
— Правильно. Нет. Ничего подобного у нас и в мыслях нет. Смотри! — Неожиданно он поднял правую руку и свернул ладонь трубочкой. Посмотрев в нее, она увидала пустыню за окном.
— Великая Западная Пустыня! — выкрикнул он. — Огромная Мочись-Где-Угодно! Невада! Аризона! Нью-Мексико! Калифорния! Кучки моих людей в Вашингтоне, в районе Сиэтла и в Портленде, штат Орегон. По горстке — в Айдахо и Нью-Мексико. Мы слишком разбросаны, чтобы в ближайший год или больше даже помышлять о переписи. Мы намного более уязвимы, чем ваша Зона. Свободная Зона похожа на высокоорганизованный людской муравейник или сообщество. Мы же представляем собой лишь конфедерацию, а я выступаю в роли номинального главы. Места хватит и для нас, и для вас. Его будет хватать еще и в 2190-м. Это если дети выживут, а мы здесь узнаем это только месяцев через пять. Если выживут и человечество продолжится, оставим драки нашим дедам, пускай тряхнут костями, коль смогут. Или их дедам. Но скажи, ради Бога, зачем драться нам? 
— Незачем, — пробормотала она. В горле у нее пересохло.
Она ощущала слабость. И что-то еще… Быть может, надежду ?
Она смотрела ему прямо в глаза. Казалось, она не может оторвать взгляд от них, да ей и не хотелось. Она не сходила с ума. И он вовсе не сводил ее с ума. Он… он был очень разумным человеком.
— У нас нет ни экономических причин сражаться друг с другом, ни технологических. В политическом устройстве мы слегка расходимся, но расхождение это — такая малость, учитывая, что нас разделяют Скалистые горы…
«Он гипнотизирует меня». 
С огромным усилием она оторвала свой взгляд от его глаз и посмотрела через его плечо на луну. Улыбка Флагга чуть-чуть потускнела, и что-то похожее на тень раздражения пробежало по его лицу. Или это игра ее воображения? Когда она вновь взглянула на него (на сей раз более осторожно), он вновь мягко улыбался ей.
— Ты убил Судью, — хрипло сказала она. — Тебе что-то надо от меня, а когда ты получишь это, то убьешь и меня.
Он посмотрел на нее терпеливым взглядом.
— По всей границе Айдахо с Орегоном были расставлены посты, и они ждали Судью Фарриса, это правда. Но не для того, чтобы убить его! У них был приказ привести его ко мне. До вчерашнего дня я находился в Портленде. Я хотел поговорить с ним точно так же, как говорю сейчас с тобой, дорогая, — разумно, спокойно и рассудительно. Двое из моего поста засекли его в Копперфилде, штат Орегон. Он стал стрелять, убил одного на месте и смертельно ранил второго. Раненый убил Судью перед тем, как умер сам. Мне жаль, что все так вышло. Жаль гораздо больше, чем ты можешь знать или вообразить себе. — Его взгляд потемнел, и в этом она поверила ему, но… быть может, не совсем так, как он хотел.  И она снова ощутила знакомый холод.
— Здесь об этом рассказывают иначе.
— Можешь верить им, можешь — мне, дорогая. Но помни, это я отдаю им приказы.
Звучало убедительно… чертовски убедительно. Он казался почти безобидным, но… это ведь не совсем так, верно? Такое чувство возникало лишь от того, что он был человеком или… кем-то, кто выглядел  как человек. Этого оказалось достаточно, чтобы превратить ее в подобие Крошки-Глупышки. Он обладал способностью убеждать и искусством политикана сводить на нет все твои лучшие аргументы, но… то, как он это делал, вызывало у нее крайнее беспокойство.
— Если ты не собираешься воевать, зачем тебе реактивные самолеты и все остальные железки в Индиан-Спрингс?
— Меры защиты, — охотно пояснил он. Мы делаем то же самое у Серлз-Лейк в Калифорнии и на базе ВВС в Эдуардсе. Еще одна группа возится с атомным реактором на Якима-Ридж в Вашингтоне. Ваши ребята займутся тем же… если уже не занялись.
Дайна очень медленно покачала головой.
— Когда я покидала Зону, они все еще пытались запустить электростанцию.
— Я бы с радостью отправил им двух-трех техников, если бы случайно не узнал, что ваш Брэд Китчнер уже отлично справился с этим. Вчера у них произошла маленькая авария, но он очень быстро решил эту проблему. Была перегрузка энергии на Арапахо.
— Откуда тебе все это известно?
— О, у меня есть свои способы, — добродушно ответил Флагг. — Кстати, старуха вернулась. Старая добрая женщина.
— Матушка Абагейл?
— Да. — Его взгляд затуманился и стал каким-то далеким, быть может, печальным. — Она умерла. Жаль. Я здорово надеялся повстречаться с ней лично.
— Умерла? Матушка Абагейл мертва?
Туман в его глазах растаял, и он улыбнулся ей.
— Тебя это и вправду так удивляет?
— Нет. Но меня удивляет то, что она вернулась. И еще больше меня удивляет, что ты это знаешь.
— Она вернулась умереть.
— Она говорила что-нибудь?
На одно лишь мгновение маска добродушного спокойствия слетела с лица Флагга, приоткрыв черную и злобную растерянность.
— Нет, — сказал он. — Я думал, она могла бы… что-то сказать. Но она умерла в коме.
— Ты уверен?
Его улыбка вновь засияла на лице, такая же лучистая, как летнее солнце, растапливающее утренний туман.
— Хватит о ней, Дайна. Поговорим о более приятных вещах — таких, как твое возвращение в Зону. Я уверен, ты предпочитаешь быть там, а не здесь. Я могу предложить тебе кое-что взять с собой. — Он сунул руку под рубаху, вытащил замшевую сумочку и достал оттуда три автодорожные карты, какие продавались раньше на станциях техобслуживания. На них были нанесены семь западных штатов. Некоторые участки были закрашены красным цветом. В сносках от руки внизу каждой карты пояснялось, что это те зоны, где снова стали воз: рождаться людские поселения.
— Ты хочешь, чтобы я взяла с собой это?
— Да. Я знаю, где находятся ваши люди, и хочу, чтобы вы знали, где — мои. В качестве жеста доверия и дружбы. А когда ты вернешься, я хочу, чтобы ты сказала им следующее: Флагг не собирается причинять им вреда, и люди Флагга не намерены делать это. Скажи, чтобы они больше не посылали шпионов. Если они хотят посылать сюда людей, пускай это будет дипломатическая миссия… или обмен опытом… или еще что-нибудь в том же духе. Но пускай приходят открыто. Ты передашь им это?
Она ощущала слабость и растерянность.
— Конечно. Я передам им. Но…
— Это все. — Он снова поднял свои открытые пустые ладони кверху. Она увидела кое-что и подалась вперед, чтобы удостовериться.
— Что ты разглядываешь? — В голосе его послышалась нотка раздражения.
— Ничего.
Но она видела и по строгому выражению его лица поняла, он знает, что она видела. На ладонях Флагга не было никаких линий. Они были гладкие и ровные, как кожица на животике младенца. Ни линии жизни, ни линии любви, ни колец, ни браслетов, ни петель, по которым можно читать судьбу. Совершенно… пустые.
Они смотрели друг на друга, казалось, целую вечность.
Потом Флагг поднялся на ноги и подошел к письменному столу. Дайна тоже встала. Она и впрямь начала уже верить, что он может отпустить ее. Он уселся на край стола и придвинул к себе селектор.
— Я скажу Ллойду, чтобы он смазал маслом и заменил кое-какие детали в твоем мотоцикле, — произнес он. — Еще скажу, чтобы он залил полный бак горючего. Нет больше проблем с нехваткой топлива или масла, а? Для всех в избытке. Хотя был такой день — я помню его, и, быть может, ты тоже, Дайна, — когда казалось, весь мир взлетит на воздух серией атомных огненных шаров из-за нехватки первоклассного бензина. — Он покачал головой. — Люди оказались очень, очень тупыми. — Он нажал большим пальцем кнопку на селекторе. — Ллойд?
— Да, я здесь.
— Ты можешь заправить и отладить мотоцикл Дайны и поставить его перед отелем? Она уезжает от нас.
— Да.
Флагг выключил селектор.
— Ну что ж, вот так, дорогая.
— Я могу… просто уехать?
— Да, мэм. Был рад с вами познакомиться. — Он поднял руку, указывая на дверь… ладонью вниз.
Она подошла к двери. Едва ее рука коснулась дверной ручки, он сказал:
— Есть еще одна вещь. Одна… очень незначительная вещица.
Дайна обернулась и взглянула на него. Он усмехался ей, и то была дружеская усмешка, но на одно вспыхнувшее мгновение ей вспомнился огромный черный мастифф, высунувший язык между белыми острыми зубами, которым отхватить руку было не труднее, чем разодрать посудное полотенце.
— Что это?
— Здесь находится еще один из ваших людей, — сказал Флагг. Его улыбка стала шире. — Кто бы это мог быть?
— Откуда же мне  об этом знать? — спросила Дайна, а в мозгу у нее черной вспышкой полыхнуло: «Том Каллен… Неужели это правда был он?» 
— Ну перестань, дорогая. Я думал, мы обо всем договорились.
— Но в самом деле, — сказала она, — подумай как следует, и ты поймешь, что я ни капельки не вру. Комитет послал меня… и Судью… и кто знает, скольких еще… ведь они были очень осторожны. Просто чтобы мы не могли проболтаться друг о друге, если что-то… ну ты понимаешь, если что-то случится.
— Если мы решили бы содрать парочку ногтей?
— Ну… да. Ко мне обратилась Сюзан Стерн. По-моему, Ларри Андервуд… он тоже член комитета…
— Я знаю, кто такой мистер Андервуд.
— Да, так вот, по-моему, он попросил Судью. Но что до остальных… — Она помотала головой. — Это мог быть любой. Или любые. Насколько мне известно, каждый из семи членов комитета отвечал за посылку одного шпиона.
— Да, так могло быть, но это не так. Есть только один, и ты знаешь, кто он. — Его улыбка стала еще шире, и теперь она начала пугать ее. Она была неестественной. Она начала ассоциироваться у Дайны с дохлой рыбой, гнилой водой, поверхностью луны в окуляре телескопа. Она заставила ее почувствовать, будто ее мочевой пузырь растянулся и наполнился горячей жидкостью.
— Ты знаешь , — повторил Флагг.
— Нет, я…
Флагг снова склонился над селектором.
— Ллойд еще не ушел?
— Нет, я еще здесь. — Звук четко доносился из дорогой игрушки.
— Повремени чуть-чуть с мотоциклом Дайны, — сказал он. — У нас еще остался один вопрос, который… — он взглянул на нее, его глаза задумчиво мерцали, — нужно уладить здесь, — закончил он.
— Ладно.
Селектор отключился. Флагг смотрел на нее, улыбаясь и скрестив руки. Он смотрел очень долго. Дайну бросило в пот; Его глаза, казалось, становились все больше и темнее. Смотреть в них было все равно что заглядывать в очень старые и очень глубокие колодцы. На сей раз, когда она попыталась отвести взгляд, ей это не удалось.
— Скажи мне, — очень мягко произнес он. — Давай обойдемся без неприятностей, дорогая.
Откуда-то очень издалека она услыхала свой собственный голос, произнесший:
— Все это шло по сценарию, верно? Маленькая одноактная пьеска.
— Дорогая, я не понимаю, что ты имеешь в виду.
— Ты понимаешь. Ошибка, что Ллойд ответил так быстро. Стоит тебе сказать здесь «лягушка», как они начинают прыгать. Он уже должен был быть на полпути к моему мотоциклу. Если бы ты не велел ему оставаться на месте, потому что никогда не собирался отпускать меня.
— Дорогая, ты страдаешь жуткой паранойей. Я думаю, это из-за случая с теми мужиками. Теми, с передвижным зоопарком. Наверное, это было кошмаром. Сейчас  все тоже может обернуться кошмаром, а мы ведь не хотим этого, правда?
Силы покидали ее; казалось, они мощным потоком устремляются вниз и уходят через ноги в землю. Последним усилием воли она сжала онемевшую правую руку в кулак и врезала себе по лбу, как раз над правым глазом. В черепе взорвалась вспышка боли, и глаза застелил туман. Ее голова дернулась назад и с глухим стуком ударилась о дверь. Ее взгляд оторвался от его глаз, и она почувствовала, как воля возвращается к ней. И способность сопротивляться.
— О, ты хороший, —  яростно выдавила она.
— Ты знаешь, кто это, — сказал он, слез со стола и двинулся к ней. — Ты знаешь, и ты скажешь мне! Никакие удары по голове не помогут, дорогая.
— Как вышло, что ты сам не знаешь? — крикнула она. — Ты знал про Судью и знал про меня! Как вышло, что ты не знаешь про…
Его руки опустились на ее плечи с жуткой силой, и они были холодными — холодными, как мрамор.
— Кого?
— Я не знаю.
Он затряс ее как тряпичную куклу, ухмыляясь яростной и жуткой ухмылкой. Руки его были холодны, но от лица, как от раскаленной печи, исходил жар пустыни.
— Ты знаешь. Скажи мне. Кто?
— Почему ты не знаешь? 
— Потому что я не могу это увидеть!  — проревел он и швырнул ее через всю комнату. Она рухнула бесформенной и бескостной грудой на пол, и, когда увидела его лицо, вспыхнувшее фонарем в темноте и уставившееся на нее сверху вниз, ее мочевой пузырь сдался, и тепло разлилось по ногам. Мягкое и добродушное разумное лицо исчезло. Рэнди Флагг исчез. Теперь она была с Праздным Гулякой, крутым малым, главным, и помоги ей Бог.
— Ты скажешь, — произнес он. — Ты скажешь мне то, что я хочу знать.
Она посмотрела на него, а потом медленно поднялась на ноги. Теперь она чувствовала тяжесть ножа, прижатого к ее руке.
— Да, я скажу тебе, — прошептала она. — Подойди ближе.
Ухмыляясь, он сделал шаг по направлению к ней.
— Нет, намного ближе. Я хочу шепнуть это тебе на ухо.
Он подошел еще ближе. Она чувствовала раскаленный жар и леденящий холод. В ушах звенел высокий голос, поющий что-то лишенное всякой мелодии. Она чуяла запах гнилой сырости — сильный, густой и сладкий. Она чуяла безумие, пахнувшее гнилыми овощами в темном погребе.
— Ближе, — хрипло шепнула она.
Он сделал еще шаг, и она яростно и резко дернула правым запястьем. Раздался щелчок пружины. Тяжесть скользнула ей в руку.
— На!  — истерически рявкнула она и сделала резкий выпад рукой, рассчитывая распороть ему брюхо, заставить носиться по комнате с вылезающими из дымящихся щелей внутренностями. Вместо этого он громко расхохотался, уперев руки в бедра, запрокинув пылающее лицо, трясясь и морщась от истинного веселья.
— Ох, дорогая  моя! — вскрикнул он и зашелся в новом приступе смеха.
Она тупо взглянула на свою ладонь. Та сжимала спелый желтый банан с бело-голубой наклейкой «Чикуита». В ужасе она уронила его на ковер, где он превратился в мерзкую желтую ухмылку, передразнивавшую усмешку Флагга.
— Ты скажешь, — прошептал он. — О да, ты точно скажешь.
И Дайна поняла, что он прав.
Она быстро крутанулась — так быстро, что на одно мгновение застала врасплох даже темного человека. Одна из его черных рук простерлась к ней, но поймала лишь ее блузку на спине и не получила ничего более ощутимого, чем кусок шелка.
Дайна прыгнула к стеклянной стене.
— Нет!  — завопил он, и она почувствовала его за спиной, словно он превратился в черный ветер.
Она оттолкнулась от пола, используя мышцы голеней, как пружины, и макушкой врезалась в окно. Раздался глухой треск, и она увидела, как поразительно толстые куски стекла посыпались вниз, на парковочную стоянку для служащих. Кривые трещины, похожие на серебряные жилы, разбежались от места, куда она ударилась головой. Сила инерции наполовину втянула ее в пробоину, и там она застряла, истекая кровью.
Она почувствовала его  руки на своих плечах и прикинула сколько времени у него уйдет на то, чтобы заставить ее сказать. Час? Два? Она догадывалась, что умирает, но слишком медленно.
«Это был Том, кого я видела, и ты не можешь чувствовать его или как ты там это делаешь, потому что он другой, он…» 
Он втаскивал ее обратно.
Она убила себя простым резким броском головы вправо, по кругу. Острый как бритва кусок стекла глубоко вонзился ей в горло. Другой — в правый глаз. На мгновение ее тело напряглось, и руки заколотили по стеклу. Потом она обмякла. Темный человек втащил обратно в кабинет лишь истекающий кровью мешок.
Она ушла, быть может, с триумфом.
Давая выход своей ярости, Флагг пнул ее ногой. Вялое, бесчувственное движение ее тела разозлило его еще больше. Он принялся пинать ее, швыряя по всей комнате, воя и рыча. Искры стали отскакивать от его волос, словно где-то внутри его ожил, заработал циклотрон, создавая электрическое поле и превращая его самого в батарею. Его глаза мерцали темным огнем. Он выл и пинал, пинал и выл.
Стоящие снаружи Ллойд и остальные побледнели. Они посмотрели друг на друга. Наконец они уже не смогли больше выносить это. Дженни, Кен и Уитни убрались прочь, аккуратно надев на свои лица цвета свернувшегося молока выражение людей, которые ничего не слышат и намерены так вот и продолжать ничего не слышать.
Один лишь Ллойд остался — не потому что хотел, а поскольку знал, что от него этого ждут, И в конце концов Флагг позвал его в кабинет.

Он сидел на широком письменном столе, скрестив ноги и положив руки на колени, и смотрел поверх головы Ллойда, в пространство. В комнате был сквозняк, и Ллойд увидел, что стеклянная стена пробита в середине. Острые края дыры были все в крови.
На полу валялась небрежно завернутая в чехол бесформенная куча, отдаленно напоминающая человеческий силуэт.
— Убери это, — сказал Флагг.
— Ладно. — Его голос упал до хриплого шепота. — Голову оставить?
— Оттащи все в восточную часть города, облей бензином и сожги. Слышишь меня? Сожги  это! Ты спалишь всю эту ё…ную тварь! 
— Хорошо.
— Да, — Флагг мягко улыбнулся.
Дрожа, с пересохшим ртом, чуть не издав стон от ужаса, Ллойд попытался поднять громоздкий предмет с пола. Внутри тот был твердым. В руках Ллойда он изогнулся в виде дуги и, выскользнув, снова брякнулся на пол. Ллойд кинул полный панического ужаса взгляд на Флагга, но тот по-прежнему сидел в позе полулотоса, глядя в никуда. Ллойд снова ухватил предмет, поднял его и заковылял к двери.
— Ллойд?
Он остановился и оглянулся. С его губ слетел слабый стон. Флагг по-прежнему сидел в позе полулотоса, только теперь он парил дюймах в десяти над столом, все так же безмятежно уставясь в пространство.
— Ч-ч-чего?
— У тебя еще есть ключ, который я дал тебе в Финиксе?
— Да.
— Держи его при себе. Время настает.
— Х-хорошо.
Он еще подождал, но Флагг больше не заговорил. Он висел в темноте — буравящий мозга трюк индуистского факира, — глядя в никуда и мягко улыбаясь.
Ллойд торопливо вышел, как всегда радостный оттого, что ему удалось убраться, сохранив жизнь и здравый рассудок.

Этот день прошел в Вегасе спокойно. Ллойд вернулся около двух часов дня, пропахший бензином. Поднялся ветер, и к пяти часам он уже завывал, гуляя вверх и вниз по Стрип, издавая жалобные гудящие звуки между отелями. Пальмы, начавшие гибнуть без обильного полива в июле и августе, заколыхались на фоне неба, как изодранные в лохмотья боевые знамена. Облака самых причудливых форм быстро неслись по небу.
В баре «Куб» Уитни Хорган и Кен Демотт пили из бутылок пиво и ели сандвичи с яичным салатом. Три пожилые леди — сестры-ведьмы, как называли их все, — держали цыплят на окраине города, но никому, казалось, так и не удавалось насытиться яйцами досыта. Внизу, в казино, маленький Динни Маккарти весело ползал по одному из игральных столов, возясь с целой кучей пластиковых солдатиков.
— Глянь на этого маленького карапуза, — любовно сказал Кен. — Кто-то спрашивал меня, как я могу целый час сидеть и глазеть на него. Да я глазел бы на него неделю. Господи, как бы я хотел, чтобы это был мой. Моя жена родила лишь одного, да и тот вылез на два месяца раньше срока. На третий день помер в инкубаторе. — Он поднял взгляд и увидел входящего Ллойда.
— Эй, Динни! — позвал Ллойд.
— Ойд! Ойд! — закричал Динни. Он подбежал к краю стола, спрыгнул вниз и ринулся к Ллойду. Тот поймал его, подбросил вверх и крепко прижал к себе.
— Припас поцелуйчики для Ллойда? — спросил он.
Динни стал целовать его с громким чмоканьем.
— А у меня кое-что есть для тебя, — сказал Ллойд и вытащил из нагрудного кармана пригоршню конфет «Поцелуй Херши», обернутых в фольгу.
Динни крякнул от восторга и зажал их в ручонке.
— Ойд?
— Что, Динни?
— Почему от тебя пахнет, как от бензиновой лужи?
Ллойд улыбнулся.
— Я сжигал кое-какой мусор, родной. А ты давай играй. Кто сейчас твоя мама?
— Анджелина. — Он произнес это как «Анджинна». — А потом опять Бонни. Мне нравится Бонни. Но мне и Анджелина тоже нравится.
— Не говори ей, что Ллойд дал тебе конфеты. Анджелина отшлепает Ллойда.
Динни пообещал не говорить и убежал, хихикая, потому что представил себе, как Анджелина шлепает Ллойда. Через минуту или две он уже вновь сидел возле черты «НЕ ЗАХОДИТЬ» на карточном столе и командовал своей армией, набив рот шоколадом. В белом переднике вышел Уитни с двумя сандвичами для Ллойда и бутылкой пива «Хэмм».
— Спасибо, — сказал Ллойд. — Выглядит великолепно.
— Это домашний сирийский хлеб, — с гордостью сообщил Уитни.
Некоторое время Ллойд молча жевал. Потом наконец спросил:
— Кто-нибудь его видел?
— По-моему, он опять укатил, — покачал головой Кен.
Ллойд обдумывал это. Снаружи неожиданно сильный порыв ветра издал одинокий и словно затерянный в пустыне вскрик. Динни на мгновение беспокойно поднял голову, а потом снова склонился над своей игрой.
— Я думаю, он где-то здесь, — в конце концов сказал Ллойд. — Не знаю почему, но так мне кажется. По-моему, он где-то здесь и ждет, что что-то случится. А что, не знаю.
— Ты думаешь, он вытряхнул это из нее? — тихим голосом спросил Уитни.
— Нет, — сказал Ллойд, глядя на Динни. — Не думаю. Это невесть как сорвалось у него. Ей… ей повезло, или она перехитрила его. А это не часто случается.
— По большому счету это не важно, — сказал Кен, но тем не менее выглядел он встревоженным.
— Не важно, — кивнул Ллойд и какое-то время прислушивался к ветру. — Может, он слинял обратно в Лос-Анджелес. — Но на самом деле он так не думал, и это было написано у него на лице.
Уитни сходил на кухню и принес всем еще по бутылке пива.
Они пили молча, предаваясь своим беспокойным мыслям. Сначала Судья, теперь женщина. Оба мертвы. И никто не заговорил. И никто не остался «неподпорченным», как приказывал он.  Это все равно как если бы старички «Янки из Мантла» и «Марис» с «Фордом» продули две первые игры мирового чемпионата; им трудно было в это поверить, это пугало.
Ветер дул что есть мочи всю ночь.

Глава 63

Поздно днем 10 сентября Динни играл в маленьком городском парке, лежащем северней района отелей и казино. Его мама на этой неделе, Анджелина Хершфилд, сидела на скамейке в парке и болтала с молоденькой девчонкой, приехавшей в Лас-Вегас недель пять назад, то есть дней через десять после того, как прибыла сама Анджи.
Анджи Хершфилд исполнилось двадцать семь. Девчонка была на десять лет моложе. Она сидела в обтягивающих джинсовых шортах и крошечной майке, не оставляющей абсолютно ничего для воображения. Было что-то непристойное в контрасте между упругой пленительностью ее молодого тела и по-детски надутым личиком, лишенным практически всякого выражения. Ее монолог был монотонным и, казалось, бесконечным: рок-звезды, секс, ее нудная работа по очистке оружия от смазки «Козмолайн» в Индиан-Спрингс, секс, ее бриллиантовое кольцо, секс, телепрограммы, по которым она так скучает, и снова секс.
Анджи хотелось, чтобы та сходила и позанималась с кем-нибудь сексом, оставив ее одну. И она надеялась, что Динни будет по меньшей мере лет тридцать, прежде чем ему доведется заполучить эту девку в мамочки.
В это мгновение Динни поднял головку, улыбнулся и завопил:
— Том! Эй, Том!
По другой стороне парка плелся здоровенный мужик с соломенными волосами, он нес большую рабочую корзину для ленча, которая стукалась об его ногу.
— Слушай, тот парень вроде бы поддатый, — сказала девчонка Анджи.
Анджи улыбнулась.
— Нет, это Том. Он просто…
Но Динни уже сорвался с места и несся, выкрикивая изо всех сил:
— Том! Подожди, Том!
Том обернулся, ухмыляясь.
— Динни! Э-ге-ге!
Динни прыгнул на Тома. Том выронил свою корзину и подхватил его.
— Покружи меня, Том! Покружи меня!
Том обхватил Динни за запястья и начал вертеть его по кругу все быстрее и быстрее. Центробежная сила вытягивала тельце мальчонки все больше, пока его ножки не поднялись параллельно земле. Он зашелся громким радостным смехом. Еще два-три круга, и Том бережно поставил его на ноги.
Динни шатался, смеясь и стараясь снова обрести равновесие.
— Еще, Том! Сделай еще немножко!
— Нет, тебя вырвет, если я сделаю. А Тому надо к себе домой. Да, в натуре.
— Ладно, Том. Пока!
Анджи сказала:
— По-моему, Динни любит Ллойда Хенрида и Тома Каллена больше всех остальных в городе. У Тома Каллена, конечно, не все дома, но… — Она взглянула на девчонку и запнулась. Та, сузив глаза, провожала Тома задумчивым взглядом.
— Он пришел сюда еще с одним парнем? — спросила она.
— Кто? Том? Нет… Насколько я знаю, он пришел один недели полторы назад. Он жил раньше с теми, в их Зоне, но они его выгнали. Тем хуже для них: они потеряли, мы нашли — вот что я тебе скажу.
— И он пришел не с глухарем? Ну, таким, глухонемым?
— Глухонемым? Нет, я точно знаю, он пришел один. Динни его просто обожает.
Девчонка провожала Тома взглядом, пока он не скрылся из виду. Она думала про пептобисмол во флакончике. Думала о нацарапанной записке, где говорилось: Ты нам не нужна.  Это все случилось там, в Канзасе, тысячу лет назад. Она стреляла в них. И страстно мечтала убить их, особенно немого.
— Джули? С тобой все в порядке?
Джули Лори не ответила. Она смотрела туда, где скрылся Том Каллен. Через некоторое время на губах ее заиграла улыбка.

Глава 64

Умирающий раскрыл блокнот в твердой обложке, снял колпачок с ручки, выждал секунду, а потом начал писать.
Странное дело: там, где когда-то ручка летала по бумаге, исписывая страницы сверху донизу, влекомая какой-то чудодейственной силой, слова теперь выписывались с трудом, буквы были большими и корявыми, словно он на своей собственной машине времени вернулся обратно в дни учебы в средней школе.
В те дни у его отца и матери еще оставалось немножко любви для него. Эми еще не расцвела, а его собственное будущее Поразительно Толстого Мальчишки и Предполагаемого Педика еще не определилось. Он помнил, как сидел со стаканом кока-колы за залитым солнцем кухонным столом, медленно переписывая одну из книжек Тома Свифта слово за словом в тетрадку с дешевой бумагой в голубую линейку. Он слышал голос матери, доносящийся из гостиной. Иногда она говорила по телефону, а иногда — с соседкой.
«Это просто детская полнота, так говорит врач. Слава Богу, с железками все в порядке. И он такой смышленый!» 
Он следил за тем, как вырастают слова, буква за буквой. Следил за тем, как растут предложения, слово за словом. Следил за появлением абзацев: каждый — кирпичик в огромном бастионе, который был языком.
«Это будет моим величайшим изобретением,  — убежденно сказал Том. — Следи за тем, что произойдет, когда я выдерну чеку, только, ради Бога-дога, не забудь прикрыть глаза!» 
Кирпичики языка. Камень, лист, ненайденная дверь. Слова. Слова.  Волшебство. Жизнь и бессмертие. Власть. 
«Не знаю, Рита, откуда у него это берется. Может, от его деда. Тот был священником и, говорят, произносил самые потрясающие проповеди, какие только…» 
Следил, как со временем буквы становятся ровнее. Следил, как они соединяются друг с другом, оставляя печатное слово в стороне, создавая письменное.  Собирая мысли и сюжеты. В конце концов, это был целый мир, состоящий исключительно из мыслей и сюжетов. В итоге он заполучил пишущую машинку (а к тому времени ему уже мало дарили тепла в родительском доме; Эми училась в средней школе, состояла в Обществе Национальной Гордости, была главной болельщицей за местную футбольную команду, посещала драматический кружок, дискуссионный клуб, получала одни высшие баллы, с ее зубов сняли пластинки, и ее лучшей на свете подругой стала Фрэнни Голдсмит… а детская полнота ее братишки так и не прошла, хотя ему уже было тринадцать, и он начал пользоваться взрослыми словами как защитой, и с медленно распускающимся, подобно цветку, ужасом стал сознавать, что жизнь была тем, чем была в действительности:  огромной, стоящей на огне кастрюлей, а он был один-одинешенек внутри, и его кипятили в ней на слабом огне). Пишущая машинка открыла для него все остальное. Поначалу это происходило медленно, очень медленно, и постоянные опечатки раздражали до ужаса. Машинка будто бы явно — хотя и робко — шла ему наперекор. Но когда у него стало получаться лучше, он начал понимать, чем в действительности была эта машинка — своего рода волшебным трубопроводом между его мозгом и чистой страницей, которую он стремился завоевать. К тому времени когда разразилась эпидемия супергриппа, он мог напечатать больше ста слов в минуту и наконец научился управлять бешено скачущими мыслями и ловить их все. Но он так и не забросил насовсем письмо от руки, помня, что от руки были написаны «Моби Дик», и «Алая буква», и «Потерянный рай».
За годы тренировок он достиг умения писать, которое Фрэнни видела в его гроссбухе: ни абзацев, ни отступов, ни единой передышки для глаза. Это была работа — жуткая, изнуряющая руку работа, — но это был труд любви. Он охотно и с благодарностью пользовался машинкой, но полагал, что самое лучшее в себе оставлял для письма от руки.
И теперь он выпишет остатки самого себя именно таким способом.
Он посмотрел вверх и увидел, как в небе медленно кружатся канюки, как в каком-нибудь субботнем дневном фильме с Рандольфом Скоттом или в романе Макса Брэнда. Он представил, как это было бы написано в романе: «Гарольд увидел канюков, кружащих в небе в ожидании. Он секунду спокойно смотрел на них, а потом снова склонился к своему дневнику». 
Он снова склонился к своему дневнику.
В конце он был вынужден возвратиться опять к корявым буквам — лучшему, что могло создать его трясущееся рулевое колесо в самом начале. Он с болью вспомнил залитую солнцем кухню, стакан холодной кока-колы, старые растрепанные книжки Тома Свифта. Наконец-то теперь, подумал он (и записал), он сумел бы доставить радость своим родителям. Его детская полнота прошла. И хотя фактически он еще оставался девственником, в душе он не сомневался, что не был гомосексуалистом.
Он раскрыл рот и прохрипел:
— Добрался до вершины мира, ма.
Он исписал полстраницы. Посмотрел на то, что написал, а потом на свою ногу, вывернутую и сломанную. Сломанную? Это было очень мягко сказано. Нога была раздробленной. Он сидел в тени этого камня уже пять дней. Кончились последние остатки еды. Он умер бы от жажды вчера или позавчера, если бы дважды не прошел сильный дождь. Его нога разлагалась. Она отвратительно воняла, и плоть здорово распухла в штанине, натянув ткань так, что та стала напоминать сосисочную обертку.
Надин давно исчезла.
Гарольд взял револьвер, лежавший у него под боком, и проверил заряды. Он уже проверял их раз сто, если не больше, за сегодняшний день. Во время дождей он тщательно следил за тем, чтобы револьвер оставался сухим. В нем осталось три патрона. Первые два он разрядил в Надин, когда она взглянула на него сверху вниз и сказала, что едет дальше без него.
Они проходили крутой поворот — Надин по внутренней стороне шоссе, а Гарольд по внешней на своем мотоцикле «триумф». Они были на западном склоне Колорадо, милях в семидесяти от границы с Ютой. На внешней части шоссе оказалась лужа разлитого масла, и все дни с той поры Гарольд много размышлял об этой масляной луже. Это казалось уж слишком  тщательно подготовленным. Лужа масла, откуда ? Наверняка здесь никто не проезжал за последние два месяца. Полно времени для того, чтобы лужа высохла. Это словно его  красный глаз наблюдал за ними, поджидая удобного момента, чтобы разлить лужу масла и убрать Гарольда со сцены. Отправить его с ней в горы в опасный путь, а потом похоронить его. Он, как говорится, отслужил свое.
«Триумф» влетел в бордюр, и Гарольда перебросило через него, как жучка. Дикая боль пронзила правую ногу. Он слышал треск сломанной кости. Он заорал. Склон вздыбился ему навстречу — склон, несущийся вниз под крутым, вызывающим тошноту углом прямо к ущелью внизу. Он слышал журчание быстрого потока воды где-то там, ниже.
Он ударился о землю, взлетел высоко в воздух, снова заорал, опять приземлился на правую ногу, услышал, как она сломалась еще в одном месте, снова взлетел в воздух. Приземлился, покатился и неожиданно врезался в мертвое дерево, обгоревшее сколько-то лет назад во время грозы. Если бы его там не было, он свалился бы в ущелье и достался бы не канюкам, а форели в горной реке.
Он записал в своем блокноте, все еще любуясь корявыми, по-детски большими буквами: Я не виню Надин.  Это была правда. Но тогда он винил ее.
Потрясенный, весь дрожащий и исцарапанный, с правой ногой, превратившейся в один сплошной сгусток жуткой мучительной боли, он приподнялся и немного прополз вверх по склону. Высоко над собой он увидел Надин, перегнувшуюся через бордюр и смотревшую вниз. Ее лицо было белым и крошечным — лицо куколки.
— Надин! — крикнул он. Его голос напоминал хриплое карканье. — Веревку! Она в левой седельной сумке.
Она продолжала смотреть вниз, на него. Он подумал, что она не слышит его, и приготовился повторить, когда увидел, как ее голова двигается влево, вправо и опять влево. Очень медленно. Она отрицательно качала головой.
— Надин! Я не выберусь без веревки! У меня сломана нога! 
Она не ответила. Она лишь смотрела на него сверху вниз и даже не качала больше головой. У него возникло такое ощущение, будто он провалился в глубокую яму, а она смотрит на него сверху, склонившись над краем.
— Надин, кинь мне веревку! 
Снова это медленное качание головой, столь же жуткое, как дверца склепа, медленно закрывающаяся за человеком, еще не умершим, но попавшим в тиски какого-то ужасного оцепенения.
— НАДИН! РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО! 
Наконец ее голос долетел до него, слабый, но хорошо слышный в тиши застывших горных громад:
— Все это было подстроено, Гарольд. Я должна ехать дальше. Мне очень жаль.
Но она не двигалась с места, она осталась у бордюра, продолжая наблюдать, как он лежит футов на двести ниже ее. Уже появились мухи, деловито пробующие его кровь на нескольких камнях, о которые он ударился и поранился.
Гарольд стал ползти вверх, волоча раздробленную ногу за собой. Поначалу у него не было ненависти, не было потребности всадить в нее пулю. Казалось очень важным лишь подобраться к ней ближе, чтобы прочесть выражение ее лица.
Было начало первого. Стояла жара. Пот скатывался с его лица и стекал на острые камни и уступы, по которым он полз. Он двигался, подтягиваясь на локтях и отталкиваясь левой ногой, как изувеченное насекомое. Дыхание с шумом проходило через его глотку туда и обратно, как горячий напильник. Он понятия не имел, как долго это продолжалось, но один или два раза он ударялся больной ногой о торчащие камни и от жутких всплесков боли терял сознание. Несколько раз он с беспомощными стонами соскальзывал назад.
Наконец он тупо осознал, что дальше ему не двинуться. Тени изменились. Прошло три часа. Он не помнил, когда в последний раз смотрел вверх, на бордюр и шоссе; наверняка больше часа назад. При такой боли он никак не мог сообразить, какое расстояние проползал в минуту. Надин скорее всего давным-давно уехала.
Но она все еще оставалась там, и хотя ему удалось одолеть всего около двадцати пяти футов, выражение ее лица было для него ясным до предела. На нем читалось печальное сочувствие, но взгляд был пустым и каким-то отсутствующим.
Ее глаза были с ним. 
Вот тогда он возненавидел ее и потянулся к наплечной кобуре. «Кольт» все еще торчал там, удерживаемый во время его бешеного падения застежкой, обхватывающей рукоятку.
Он отстегнул застежку, искусно повернув тело так, чтобы она не увидела.
— Надин…
— Лучше этим способом, Гарольд. Лучше для тебя, потому что его  способ был бы гораздо хуже. Ты ведь понимаешь это, правда? Ты бы не захотел встретиться с ним лицом к лицу, Гарольд. Он чувствует, что тот, кто предал одну сторону, может предать и другую. Он убил бы тебя, но сначала свел бы с ума. Он это умеет. Он позволил мне выбрать. Этот способ или… его  способ. Я предлагаю тебе этот. Ты можешь покончить с этим быстро, если у тебя хватит мужества. Ты понимаешь, что я имею в виду.
Он проверил барабан в первый из сотен (а может быть, тысяч) последующих раз, держа револьвер на внутреннем сгибе ободранного локтя.
— А как насчет тебя? — крикнул он. — Разве ты не предала их тоже?
Голос ее был печален.
— Я никогда не предавала его в своем сердце.
— Я уверен, ты предавала его именно там! — крикнул Гарольд вверх. Он попытался придать лицу искреннее выражение, но на самом деле рассчитывал расстояние. Ему удастся сделать самое большее два выстрела. А револьвер — очень капризное оружие. — И я полагаю, он знает об этом.
— Я нужна ему, — сказала она. — И он нужен мне. Ты никогда не участвовал в этом, Гарольд. И если бы мы продолжали путь вместе, я могла бы… могла бы позволить тебе сделать что-то со мной. Ту маленькую вещицу. И это погубило бы все. Я не могла рисковать. Я должна была устранить малейшую возможность подобного поворота событий после всех этих жертв, крови и грязи. Мы вместе продали наши души, Гарольд, но от меня осталось достаточно, чтобы еще желать полную плату за мою.
— Я рассчитаюсь с тобой сполна, — сказал Гарольд и умудрился встать на колени. Солнце померкло. Головокружение стиснуло его своими железными лапами, мешая точно прицелиться. Ему показалось, он слышит голоса, вернее, один голос,  изрыгающий изумленный протест. Он нажал на спуск. Эхо от выстрела метнулось назад и запрыгало от скалы к скале, грохоча, треща и стихая. Комичное удивление разлилось по лицу Надин.
С каким-то пьяным триумфом Гарольд подумал: «Она не ожидала такого от меня!»  Ее рот раскрылся, образовав изумленное О. Глаза широко распахнулись. Пальцы напряглись и взметнулись вверх, словно она собиралась сыграть какую-то дикую мелодию на фортепьяно. Мгновение было столь сладостным, что он потерял секунду или две, упиваясь им и не осознавая, что промахнулся. Когда он понял это, снова опустил револьвер и попытался прицелиться, обхватив левой рукой правое запястье.
— Гарольд! Нет! Ты не можешь! 
«Не могу? Это же такая простая вещь — нажать на спусковой крючок. Конечно, я могу». 
Казалось, она в шоке и не может двинуться с места, и, когда мушка револьвера совпала с ямочкой на ее горле, он почувствовал неожиданную холодную уверенность в том, что так это и должно было кончиться: коротким и бессмысленным всплеском насилия.
Он убил ее, она была мертва — в его воображении.
Но, когда он начал нажимать на спуск, случились две вещи. Пот залил ему глаза, и все в них раздвоилось. И он начал скользить вниз. Позже он твердил себе, что под ним пополз рыхлый гравий или его искалеченная нога дернулась, а может, и то и другое. Но он почувствовал… почувствовал, будто его толкнули,  и долгими ночами между тогда и теперь ему никак не удавалось убедить себя в обратном. Дневной Гарольд оставался упрямо рационален до конца, но ночью его охватывала кошмарная уверенность в том, что это сам темный человек вмешался в конце и сорвал все дело. Страшно прогремел выстрел, которым он намеревался всадить пулю в ямочку на ее шее, высоко, далеко и мощно вознесся он прямо в равнодушное голубое небо. Гарольд покатился обратно вниз, к мертвому дереву, его правая нога вертелась и сгибалась, заворачиваясь, как в простыню, в страшную агонию боли от щиколотки до самой мошонки.
Он ударился о дерево и потерял сознание. Когда он снова о пришел в себя, сумерки уже сменились темнотой, и луна, полная на три четверти, торжественно выплывала над ущельем. Надин исчезла.
Первую ночь он провел в бредовом кошмаре, уверенный, что не сумеет выползти обратно на дорогу и умрет в овраге.
Тем не менее, когда настало утро, он снова пополз наверх, обливаясь по  том от боли.
Он начал ползти около семи утра, как раз когда большие оранжевые грузовики похоронного комитета стали бы выезжать с автобусной станции в Боулдере. В конце концов в пять часов вечера он ухватился одной ободранной и покрытой волдырями рукой за поручень бордюра. Его мотоцикл по-прежнему валялся там, и он едва не разрыдался от облегчения. Торопливо до остервенения он вытащил из седельной сумки какие-то консервные банки и открывалку, вскрыл одну банку и обеими руками принялся запихивать холодную тушенку в рот. Но она была протухшей, и после долгих сомнений он отшвырнул банку прочь.
Тогда до него начал доходить неопровержимый факт надвигающейся смерти, и, подвернув под себя искалеченную ногу, он улегся возле «триумфа» и долго плакал. После этого ему удалось немного поспать.
На следующий день он весь вымок от проливного дождя и долго не мог унять дрожь. От его ноги стал исходить гангренозный запах, и он прилагал все усилия, чтобы накрыть «кольт» от дождя своим телом. В тот вечер он начал записывать кое-что в свой блокнот и впервые обнаружил, что его почерк стал ухудшаться. Он поймал себя на мысли о рассказе Дэниела Кайза «Цветы для Элджернона», так он назывался. Там кучка ученых каким-то образом превратила умственно отсталого парнишку-сторожа в гения… на время. А потом бедный малый стал терять это. Как же его звали? Чарли… какой-то Чарли, верно? Ну конечно, так ведь назывался фильм, который сделали по рассказу. «Чарли». Неплохой фильм. Похуже рассказа: его набили психоделическим дерьмом шестидесятых, насколько он помнил, — но все-таки неплохой. В старые времена Гарольд часто ходил в кино, а еще больше фильмов просмотрел дома по видику. В те прежние дни, когда мир еще был, как назвал бы это Пентагон (кавычки открываются), жизнеспособной альтернативой (кавычки закрываются). Большинство из них он смотрел в одиночестве.
Он записал в своем блокноте медленно образующимися из корявых букв словами:
Интересно, они все мертвы? Комитет? Если так, то мне жаль. Я был обманут. Это слабое оправдание моим действиям, но клянусь всем, чем только можно, это единственное оправдание, которое хоть что-то значит. Темный человек столь же реален, как сам супергрипп, как атомные бомбы, все еще торчащие где-то в своих свинцовых контейнерах. И когда приходит конец и когда он так ужасен, как то всегда предсказывали праведники, тебе остается сказать только одно, когда все те праведники подойдут к Трону Высшего Судьи: я был обманут. 
Гарольд прочитал то, что написал, и провел своей тонкой дрожащей рукой по лбу. Это не было хорошим оправданием; оно было плохим. Как ни приукрашивай его, оно все равно дурно пахнет. Тот, кто прочтет этот абзац после чтения его гроссбуха, поймет, что он обыкновенный лицемер. Он воображал себя королем анархии, но темный человек видел его насквозь и безо всякого труда превратил его в дрожащий мешок с костями, гнусно подыхающий на обочине шоссе. Его нога распухла, как водосточная труба, она пахла, как гнилой перезрелый банан, над его головой кружили канюки, резвясь в теплых потоках воздуха, а он сидел здесь, пытаясь найти разумное объяснение тому, что не поддавалось описанию. Он пал жертвой своей собственной затянувшейся юности — вот как все просто. Он был отравлен своими собственными смертельными мечтами.
Умирая, он чувствовал себя так, словно обрел частицу здравого рассудка и, быть может, даже частицу достоинства. Он не хотел принижать это мелкими оправданиями, хромающими по странице на костылях.
— Я мог бы стать кем-то в Боулдере, — тихо сказал он, и эта простая и ужасная правда вызвала бы у него слезы, не будь его организм таким усталым и обезвоженным. Он взглянул на выписанные с трудом буквы на страничке, а потом перевел взгляд на «кольт». Неожиданно ему захотелось покончить с этим, и он попытался сообразить, как ему подвести черту под своей жизнью самым простым и самым честным способом, каким только возможно. Больше, чем когда-либо, для него стало необходимым записать это и оставить для кого угодно, кто, быть может, отыщет его, пусть через год или через десять лет.
Он сжал в руке ручку. Подумал. Написал:
Я прошу прощения за те разрушения, которые я сотворил, но не отрицаю, что совершил их по своей свободной воле. В моих школьных тетрадках я всегда подписывался: Гарольд Эмери Лодер. Точно так же я подписывал свои рукописи — те жалкие вещички, которые у меня получались. Помоги мне Бог, однажды я вывел эту подпись на крыше сарая буквами высотой в три фута. Сейчас я хочу подписаться именем, данным мне в Боулдере. Тогда я не мог принять его, но теперь беру охотно. 
Я умираю в здравом уме. 
В конце страницы он аккуратно поставил свою подпись: Сокол. 
Он засунул блокнот в седельную сумку «триумфа». Надел на ручку колпачок и положил ее себе в карман. Засунул ствол «кольта» в рот и взглянул вверх, в голубое небо. Он вспомнил игру, в которую его сверстники-мальчишки играли в детстве и дразнили его, потому что он так никогда и не осмелился сыграть в нее. На одной из заброшенных дорог была яма в гравии, и нужно было спрыгнуть с ее края, пролететь расстояние, от которого замирало сердце, до того, как шлепнуться на песок, а потом катиться и катиться вниз и в конце концов вскарабкаться наверх, чтобы повторить все снова.
Играли все, кроме Гарольда. Гарольд стоял на краю ямы и считал: «Раз… Два… Три!» — как и все остальные, но этот талисман так никогда и не сработал. Его ноги оставались скованными. Он не мог заставить себя прыгнуть. И все остальные ребятишки порой прогоняли его домой, крича и обзывая Гарольдом Педрилой.
Он подумал: «Если бы я сумел хоть один раз спрыгнуть… только один раз… Меня бы, наверно, здесь не было. Что ж, последний раз искупает все прочие». 
Он подумал: «Раз… Два… ТРИ!» 
Он нажал на спуск.
Раздался выстрел.
Гарольд прыгнул.

Глава 65

К северу от Лас-Вегаса лежит Эмигрантская долина, и той ночью слабый отблеск костра мерцал в ее пустынной глуши. Возле него сидел Рэндалл Флагг, угрюмо жаривший тушку маленького зайца. Он медленно поворачивал ее на сделанном им грубом вертеле, наблюдая, как жир, шипя, капает в огонь. Дул легкий ветерок, разнося аппетитный запах по пустыне, и сюда пришли волки. Они уселись поодаль от костра, воя на почти полную луну и на запах жарившегося мяса. То и дело он кидал на них взгляд, и тогда двое или трое из них начинали драться, рыча, кусаясь и отбиваясь своими мощными задними лапами, пока не отгоняли слабейшего прочь. Потом остальные вновь принимались выть, задрав морды к раздутой красноватой луне.
Но сейчас волки надоели ему.
На нем были джинсы, истрепавшиеся походные сапоги и грубая куртка с двумя кнопками на нагрудных карманах: на одной — улыбающаяся рожица, а на другой — надпись КАК ПОЖИВАЕТ ТВОЯ ОТБИВНАЯ? Ночной ветерок судорожно трепал его воротник.
Ему не нравилось то, как шли дела.
Плохие знамения, дурные приметы носились в ветре, как летучие мыши в темном пространстве пустынного сарая. Старуха умерла, и поначалу он думал, что это хорошо. Несмотря на все, он боялся старухи. Она умерла, и он говорил Дайне Джургенз, что она умерла в коме… Но правда ли это? Он уже не был точно уверен.
Заговорила она в конце? И если так, то что она им сказала?
Что они затевали?
Он развил у себя что-то вроде третьего глаза. Это было похоже на способность летать. Он обладал этим даром и принимал его, но по-настоящему не понимал. Он мог посылать свой глаз куда угодно, чтобы видеть им… почти все. Но порой глаз каким-то таинственным образом слепнул. Он сумел заглянуть в горницу умиравшей старухи, увидел их всех собравшихся вокруг нее, с еще выщипанными хвостами от маленького сюрприза Гарольда и Надин… но потом видение растаяло, и он снова оказался в пустыне в своем спальнике и, глядя вверх, не видел ничего, кроме Кассиопеи в ее звездном кресле-качалке. И внутри него возник голос, произнесший: «Она ушла. Они ждали, что она заговорит, но она не сказала ни слова». 
Но он больше не доверял этому голосу.
Произошла эта удручающая история со шпионами.
Судья с разнесенной в клочья башкой.
Девчонка, ускользнувшая от него в последний момент. А она знала, чтоб ее черт побрал! Она знала! 
Он вдруг бросил яростный взгляд на волков — и почти с полдюжины их сцепились в драке, издавая утробные звуки, похожие на раздираемую в тиши одежду.
Он знал все их тайны, кроме… третьего. Кто был этот третий? Он посылал глаз снова и снова, и тот не давал ему ничего, кроме загадочного идиотского лика луны. Л-У-Н-А, по буквам, в натуре.
Кто был этот третий?
Как девчонка сумела ускользнуть от него? Он был захвачен врасплох и остался лишь с куском ее блузки в руке. Он знал про ее нож, это все были детские игрушки, но не про этот неожиданный прыжок к стеклянной стене. Не про этот хладнокровный способ, которым она без малейших колебаний лишила себя жизни. Всего несколько секунд — и ее не стало.
Его мысли гонялись друг за другом, как ласки в темноте.
Мир ветшал по краям. Ему это не нравилось.
Например, Лодер. Да, ведь был Лодер.
Он действовал так великолепно,  прямо как одна из тех заводных игрушек с торчащим в спине ключиком. Иди туда. Иди сюда. Делай это. Но динамитная бомба унесла лишь двоих из них — все планы, все усилия  испорчены возвращением этой старой издыхающей негритянки. А потом… когда от Гарольда освободились… он едва не убил Надин! Он все еще ощущал всплески изумленной злобы, стоило ему подумать об этом. А та тупоголовая п…да стояла там с раскрытым ртом и ждала, пока он повторит это снова, словно почти желала  быть убитой. А кто же доведет дело до конца, если Надин умрет?
Кто, если не его сын?
Заяц изжарился. Он сдернул его с вертела и бросил на свою жестяную тарелку.
— Ладно, вы, выблядки-салаги, жрите!
Это заставило его громко расхохотаться. Он что, когда-то служил на флоте? Пожалуй, да. Хотя если точно, то не дальше чем в варьете на Паррис-Айленд. Там еще был парнишка, дефективный, по имени Бу Динкуэй. Они тогда…
Что?
Флагг нахмурился, пытаясь собраться с мыслями. Измочалили они старину Бу до полусмерти теми палками? Прикончили его как-то? Кажется, он помнил что-то про бензин. Но что?
В неожиданном приступе ярости он чуть не швырнул только что зажаренного зайца в костер. Он должен был вспомнить это, черт возьми! 
— Жрите, вояки, — прошептал он, но на этот раз лишь легкий ветерок пронесся по долине памяти.
Он терял самого себя. Когда-то он мог оглянуться назад, в шестидесятые, семидесятые и восьмидесятые, как оглядывается человек на двойной пролет лестницы, ведущей в темную комнату. Теперь он ясно помнил лишь события, происходившие после супергриппа. За ними не было ничего, кроме сплошной завесы, которая иногда чуть-чуть приподнималась, чтобы дать ему на мгновение ухватить отблеск какого-то загадочного предмета или воспоминания (например, Бу Динкуэй… если когда-либо существовала такая личность), прежде чем снова опуститься.
Самое раннее воспоминание, в котором он не сомневался, было о том, как он шел по шоссе 51, держа путь к Маунтин-Сити и дому Кита Брадентона.
О том, как он родился. Родился заново.
Если он и был когда-нибудь всего-навсего человеком, то теперь уже больше не оставался им. Он походил на луковицу, время от времени медленно сдирающую с себя один слой, только казалось, что это сходят следы человеческого: рациональное мышление, память, возможно, даже свобода воли… если вообще была на свете такая штуковина.
Он принялся есть зайца.
Когда-то он был совершенно уверен, что быстро слиняет если все начнет ветшать. Но не в этот раз. Это было его место, его время, и здесь он останется. Не важно, что он до сих пор не сумел раскрыть третьего шпиона или что Гарольд в самом конце вышел из-под контроля и, набравшись чудовищной наглости, попытался убить его невесту — ту, что была обещана, мать его сына.
Где-то по пустыне шлялся этот странный Мусорщик, вынюхивая оружие, которое на веки вечные сотрет с лица земли эту проклятую, тревожащую его Свободную Зону. Его глаз не мог следовать за Мусорщиком, и в каком-то смысле, думал Флагг, этот Мусор еще более странен, чем он сам, своего рода человек-ищейка, вынюхивающая кордит, напалм и гелигнит с убийственной точностью радара.
Через месяц, а то и раньше реактивные самолеты Национальной гвардии поднимутся в воздух с полными боекомплектами ракет-«сорокопутов» под крыльями. И когда он уверится в том, что невеста зачала, они полетят на восток.
Он мечтательно посмотрел вверх, на луну, похожую на баскетбольный мяч, и улыбнулся.
Была еще и другая возможность. Он полагал, что глаз покажет ему — в свое время. Он сможет отправиться туда, быть может, в обличье вороны, или волка, или насекомого, возможно, богомола или еще чего-то, достаточно крошечного, чтобы проскочить через аккуратно завинченную крышку вентиляционного люка среди пучков острой травы в пустыне. Он поскачет или поползет по темным трубам и в конце концов выскользнет из решетки кондиционера или сломанного вентилятора.
То место было под землей. Прямо через границу, в Калифорнии.
Там были лабораторные пробирки, бесконечные ряды пробирок, и на каждой — своя аккуратная наклейка с названием: суперхолера, суперсибирская язва, новая, улучшенная версия бубонной чумы — все основанные на способности видоизменяться при появлении антител, благодаря которой супергрипп оказался почти универсально смертелен. Там были сотни таких, в этом месте; хорошо подобранный букет, как когда-то говорилось в коммерческих рекламах духов.
Как насчет того, чтобы капнуть чуть-чуть в твою водичку, а, Свободная Зона?
Как насчет прелестного распыления в воздухе?
Какая-нибудь чудесненькая болезнь «легионеров» на Рождество, или вы предпочитаете новую и улучшенную версий свинки?
Рэнди Флагг, темный Санта-Клаус в своих санях Национальной гвардии с маленькой капелькой вируса для каждой печной трубы?
Он подождет, и когда наконец придет нужный час, он узнает об этом.
Что-то подскажет ему.
Все будет отлично. Никаких отступлений на этот раз. Он — на вершине и там и останется.
Заяц был съеден. Насытившись горячей пищей он вновь почувствовал себя самим собой. Он встал с жестяной тарелкой в руке и швырнул косточки в ночь. Волки кинулись на них, стали драться над ними, скалясь, рыча и кусаясь; их глаза сверкали пустотой в лунном свете.
Флагг стоял, уперев руки в бедра, и заливался грохочущим хохотом, глядя на луну.

Ранним утром на следующий день Надин выехала из городка Глендейл и покатила на своей «веспе» по I–15. Ее распущенные белоснежные волосы развевались за спиной, очень похожие на фату невесты.
Ей было жаль своей «веспы», которая так долго и верно служила ей, а теперь издыхала. Расстояние, жара в пустыне, тяжеленный бросок через Скалистые горы и небрежное отношение взяли свое. Двигатель издавал натужные, хриплые звуки. Стрелка тахометра начала трястись вместо того, чтобы спокойно указывать на отметку пятьдесят одна тысяча. Это не имело значения. Если мотор сдохнет, прежде чем она доберется туда, она пойдет пешком. Теперь никто не гнался за ней. Гарольд был мертв. И если ей придется идти пешком, он  узнает об этом и пошлет кого-нибудь за ней.
Гарольд стрелял в нее! Гарольд пытался ее убить !
Ее мысли упорно возвращались к этому, как она ни старалась подавить их. Ее мозг обсасывал это, как собака — кость. Так не должно было случиться. Флагг приходил к ней во сне в первую ночь после взрыва, когда Гарольд наконец разрешил разбить лагерь. Он сказал ей, что намерен оставить Гарольда с ней, пока они не окажутся на Западном склоне, уже почти в Юте. И тогда тот будет устранен быстрым и безболезненным несчастным случаем. Пролившееся масло. На обочине. Ни боли, ни крови, ни забот.
Но это не было  быстрым и безболезненным, и Гарольд чуть не убил  ее. Пуля просвистела в дюйме от ее щеки, и все равно она была не в силах сдвинуться с места. Она замерла от потрясения, не понимая, как он мог сделать это, как ему могло быть позволено хотя бы попытаться  совершить такое.
Она пыталась объяснить себе это тем, что таким образом Флагг хотел напустить на нее страх, напомнить ей, кому она принадлежит. Но в этом не было смысла! Это чистое безумие! Даже если бы в этом и была крупица смысла, все равно твердый, уверенный голос внутри ее говорил ей, что эпизод с выстрелом явился тем, к чему Флагг не был готов.
Она старалась отпихнуть этот голос прочь, захлопнуть перед ним дверь, как любой здравомыслящий человек захлопнет дверь перед незваным гостем, прочитав смерть в его взгляде. Но у нее это не получалось. Тот голос говорил ей, что она осталась жива по чистой случайности. Что пуля Гарольда запросто могла угодить ей между глаз, и так не случилось отнюдь не по воле Флагга.
Она обзывала голос лживой тварью. Флагг знал обо всем, даже о том, где упал малюсенький воробушек…
«Нет, то знает Бог, —  отвечал неумолимый голос. — Бог, но не он. Ты жива по чистой случайности, а это означает, что все сделки отменяются. Ты ничего не должна ему. Ты можешь повернуться и пойти обратно, если тебе хочется».
Вернуться обратно — это просто смешно. Обратно куда ?
У голоса было мало что сказать на эту тему; она крайне удивилась бы, будь как-то иначе. Если ноги темного человека и оказались из глины, то она обнаружила это чуть-чуть поздновато.
Вместо голоса она пыталась сосредоточиться на холодной красоте утра в пустыне. Но голос не умолкал — настойчивый, но такой тихий, что она едва слышала его:
«Если он не знал, что Гарольд сумеет выйти из-под его контроля и попытается вмазать тебе, то что еще он не знает? И будет ли в следующий раз чистый промах?» 
Но, Господи всемилостивый, было уже слишком поздно. Она опоздала на дни, недели, может быть, даже на годы. Почему этот голос выжидал до тех пор, пока его увещевания не потеряли всякий смысл?
И словно согласившись, голос наконец замолчал, и утро стало принадлежать ей одной. Она ехала, ни о чем не думая, взгляд сконцентрировался на дороге, простиравшейся перед ней — дороге, ведущей в Лас-Вегас. Дороге, ведущей к нему. 

«Веспа» издохла днем. Где-то в глубине ее нутра раздался скрежещущий треск, и мотор заглох. Она учуяла горячий отвратительный запах вроде паленой резины, вырывавшийся из-под колпака двигателя. Скорость стала падать с сорока миль и достигла пешеходной. Она свернула на пологий склон и пару раз дернула стартер, понимая, что это бесполезно. Она убила тачку. Она много чего поубивала на пути к своему мужу. На ней лежала вина за гибель всего комитета Свободной Зоны и всех приглашенных на это последнее, закончившееся взрывом сборище. И еще был Гарольд. И еще, так, кстати, между делом, не забудем о неродившемся младенце Фрэн Голдсмит.
От этих мыслей ее замутило. Она перегнулась через бордюр, и ее легкий ленч выплеснулся наружу. Она чувствовала жар, сумбур в мыслях и сознавала, что очень больна, — единственное живое существо в этом залитом солнцем кошмаре пустыни. Было жарко… так жарко.
Она обернулась, вытирая рукой рот. «Веспа» лежала на боку, как мертвое животное. Надин смотрела на нее несколько секунд, а потом пошла дальше. Она уже миновала Драй-Лейк. Это значит, ей придется сегодня спать на обочине, если ее никто не подберет. Если ей хоть чуть-чуть повезет, она доберется до Лас-Вегаса утром. И неожиданно ее охватила уверенность, что темный человек заставит ее идти пешком. Она доберется до Лас-Вегаса голодная, мучимая жаждой, опаленная жаром пустыни и полностью освободившаяся от прежней жизни. Женщина, учившая маленьких детишек в частной школе Новой о Англии, исчезнет, станет мертвой, как сам Наполеон. Если повезет, слабый голосок, который вякал и мучил ее, станет последней частичкой, олицетворяющей прежнюю Надин. Но в конце концов эта частичка, конечно, тоже исчезнет.
Она шла, и полдень набирал силу. Пот стекал по ее лицу. Ртутный отблеск постоянно мерцал в тон точке, где шоссе соединялось с выцветшим небом. Она расстегнула свою легкую блузку, сбросила ее и пошла дальше в своем белом хлопковом лифчике. Обгоришь на солнце? Ну и что? Сказать по правде, дорогая, мне на это насрать.
К сумеркам вокруг ключиц у нее появилась жуткая красная, почти лиловая тень. Вечерняя прохлада наступила неожиданно, заставив ее задрожать и вспомнить, что она оставила свои спальные принадлежности вместе с «веспой».
Она неуверенно огляделась, видя тут и там застывшие машины — некоторые из них были засыпаны песком аж по капот. От мысли укрыться в одном из этих склепов ей стало плохо — даже хуже, чем от страшного солнечного ожога.
«Я брежу», —  подумала она.
Но это вряд ли имело значение. Она решила, что лучше она будет идти всю ночь напролет, чем заснет в одной из этих машин. Если бы только снова очутиться на Среднем Западе. Она смогла бы отыскать сарай, стог сена, поле клевера. Чистое мягкое местечко. Здесь же была лишь дорога, песок и выжженная пустыня.
Она откинула свои длинные волосы с лица, уныло сознавая, что ей хотелось бы умереть.
Солнце опустилось за горизонт, день колебался на стыке света и тьмы. Обдувавший ее ветер пес леденящий холод. Вдруг, испугавшись чего-то, она огляделась вокруг.
Было слишком  холодно.
Холмы превратились в темные громадины. Песчаные дюны были похожи на зловещих рухнувших колоссов. Даже колючие шипы сагуаро были похожи на костлявые пальцы обвиняющих мертвецов, которые тычут ими из своих неглубоких песчаных могил.
Над головой — круг неба.
Ей пришел в голову обрывок песни Дилана, холодной и неуютной: «Гнался, как крокодил… разодрал в кукурузе…» 
А следом за этим — другая песня, песенка «Иглз», неожиданно испугавшая ее: «И я хочу с тобой спать сегодня ночью в пустыне… с миллионами звезд везде и повсюду…» 
Вдруг она поняла, что он здесь.
Даже до того, как он заговорил, она уже знала.
— Надин, — раздался из сгущающейся тьмы его мягкий голос. Бесконечно мягкий — последний окутавший ее ужас, похожий на возвращение домой. — Надин, Надин… как я люблю любить Надин.
Она обернулась, и он был там. Это случилось именно так, как она всегда себе представляла: однажды он просто возьмет и появится. Вот как сейчас. Он сидел на крыше старого «шевроле-седана» (была эта тачка здесь секунду назад? Она не знала наверняка, но думала, что нет), скрестив ноги и легонько опираясь руками на колени, обтянутые выцветшими джинсами. Смотрел на нее и ласково улыбался. Но глаза его были вовсе не ласковы. Они отметали саму мысль о том, что этот человек способен хоть на какую-то ласку. В них она увидала черную радость, пляшущую без конца, как дрыгающиеся ноги у только что повешенного.
— Привет, — сказала она. — Я здесь.
— Да. Наконец ты здесь. Как было обещано. — Его улыбка стала шире, и он простер к ней руки. Она взяла их в свои и, дотронувшись до него, ощутила опаляющий жар. Он излучал жар, как хорошо сложенная кирпичная печка. Его гладкие, лишенные линий ладони обхватили ее руки… а потом сомкнулись вокруг них крепко, как наручники.
— О, Надин, — прошептал он и наклонился, чтобы поцеловать ее. Она чуть-чуть отвернула голову, взглянув на холодный огонь звезд, и его поцелуй пришелся не в губы, а в ямочку на подбородке. Это не обмануло его. Она ощутила издевательскую щель его усмешки на своей коже.
«Он отвратителен мне», —  подумала она.
Но отвращение было всего лишь чешуйчатой коркой над кое-чем похуже — над созревшим и долго скрываемым вожделением, над застарелым прыщом, наконец-то показавшим головку и готовым выплеснуть какую-то зловонную жидкость, какую-то давным-давно свернувшуюся и скисшую сладость. Его руки, скользящие по спине, были гораздо горячее ее опаленной солнцем кожи. Она придвинулась к нему, и неожиданно тонкая прокладка в трусиках между ее ног показалась мягче, толще и ощутимее. Шов на брюках стал тереть ее так нежно и непристойно, что ей захотелось самой потереть себя, избавиться от этой чесотки, вылечить ее раз и навсегда.
— Скажи мне одну вещь, — попросила она.
— Что угодно.
— Ты сказал: «Как было обещано». Кто обещал меня тебе? Почему меня? И как мне называть тебя? Я даже этого не знаю. Я знала о тебе почти всю свою жизнь, но не знаю, как тебя назвать.
— Зови меня Ричард. Это мое настоящее имя. Зови меня так.
— Твое настоящее имя? Ричард? — неуверенно переспросила она, и он хихикнул ей в шею, заставив всю ее кожу сморщиться от отвращения и желания. — А кто обещал меня?
— Надин, — сказал он, — я забыл. Пошли.
Он соскользнул с крыши машины, все еще держа ее за руки, и она едва не вырвала их и не побежала, но… Что бы это дало? Он все равно догнал бы ее, поймал и изнасиловал.
— Луна, — сказал он. — Она полная. Как и я. — Он потянул ее руку вниз, приложил к гладкой, выцветшей ширинке на джинсах, и там было что-то жуткое, пульсирующее своей собственной жизнью под холодными зубцами «молнии».
— Нет, — пробормотала она и попыталась оттолкнуть его руку, думая о том, как же далеко это было от той, другой ночи при луне, как невероятно далеко. Это было на другом конце радуги времени.
Он прижимал ее руку к себе.
— Пойдем туда, в пустыню, и стань моей женой, — сказал он.
— Нет!
— Уже слишком поздно говорить «нет», дорогая.
Она пошла с ним. Там лежал спальник и почерневший скелет костра под серебряным скелетом луны.
Он уложил ее и выдохнул:
— Хорошо. Теперь хорошо. — Его пальцы расстегнули пряжку ремня на джинсах, потом пуговицу, потом «молнию».
Она увидела то, что у него было там для нее, и начала кричать.
При первом же крике на лице темного человека появилась ухмылка — широкая, сверкающая и непристойная в ночи, а луна равнодушно смотрела на них обоих сверху, разбухшая, похожая на головку сыра.
Надин издавала вопль за воплем, пытаясь отползти прочь, но он схватил ее, и тогда она изо всех сил сжала ноги, но когда одна из его пустых ладоней очутилась между ними, они разошлись, как вода, и она подумала: «Я буду смотреть вверх… Буду смотреть вверх, на луну… Ничего не буду чувствовать, и все закончится… Все закончится… Я ничего не почувствую…» 
Но когда его мертвенный холод скользнул в нее, из ее глотки вырвался крик и свободно разнесся по пустыне, и она боролась, по борьба была бесполезной. Он ломился в нее — пришелец, разрушитель, — и холодная кровь хлынула по ее ляжкам, а потом он вошел до конца, до самой ее матки, и луна отражалась в ее глазах, сверкая холодным серебряным огнем, и когда он кончил, это было похоже на расплавленное железо, расплавленный чугун,  расплавленную медь,  и она кончила сама, исторгнув вопль от невероятного наслаждения, кончила в страхе, в ужасе, проходя через чугунные и медные ворота в пустынную землю безумия, гонимая через них, сдуваемая туда, как лист, ревом его хохота, глядя на то, как его лицо тает, и вместо него появляется косматое лицо демона, нависая прямо над ее лицом, — демона с мерцающими желтыми фонарями вместо глаз, окнами в преисподнюю, которую невозможно было даже вообразить, и все же в них оставалось то ужасающее веселье; перед ней возникли глаза, которые смотрели сверху на извилистые улочки тысяч погруженных во тьму городов; их взгляд был светящимся, мерцающим и совершенно тупым.
Он кончал снова… и снова… и снова. Казалось, он никогда не иссякнет. Холодный. Он был мертвенно-холодный. И старый. Старше всего человечества, старше земли. Снова и снова он заполнял ее своим грохочущим в ночи, скрежещущим смехом. Земля. Свет. Оргазм. Снова оргазм. Последний исторгнувшийся из нее крик подхватил гулявший по пустыне ветер и понес в самые отдаленные уголки ночи — туда, где тысячи орудий ждали, когда придет новый владелец и заберет их. Косматая голова демона, болтающийся раздвоенный язык. Его мертвое дыхание окутало ее лицо. Теперь она была уже в стране безумия. Железные ворота закрылись за ней.
Луна!.. 

Луна почти скрылась.
Он поймал еще одного зайца, поймал это маленькое дрожащее существо голыми руками и свернул ему шею. Он развел; новый костер на остатках прежнего, и теперь на нем жарился заяц, распространяя вокруг струи аппетитного аромата. Волков уже не было. Этой ночью они не пришли и правильно сделали.
В конце концов, это была его брачная ночь, и та апатичная полубессознательная штуковина, бесформенной грудой сидевшая по другую сторону костра, была его стыдливой невестой.
Он наклонился и поднял одну из ее рук с колен. Когда он отпустил ее, она осталась на месте, поднятой до уровня рта. Мгновение он разглядывал этот феномен, а потом снова опустил ее руку на колено. Там ее пальцы принялись легонько извиваться, как издыхающие змеи. Он сделал резкий жест двумя пальцами, словно собирался выколоть ей глаза, и она не моргнула, а так и продолжала смотреть перед собой пустым, отсутствующим взглядом.
Он был искренно озадачен.
Что он с ней сделал?
Он не мог вспомнить.
И это не имело значения. Она была беременна. Если при этом она еще и находилась в ступоре, какая разница? Она была идеальным инкубатором. Она выносит в себе его сына, родит его, а потом может умереть, сослужив свою службу. В конце концов, затем она и нужна здесь.
Заяц изжарился. Он разодрал его надвое. Разделил ее половину на крошечные дольки, как нарезают пищу для маленьких детей, и скормил ей по кусочку. Несколько кусочков выпало из ее рта недожеванными, но большую часть она съела. Если она останется такой, ей понадобится нянька. Может быть, Дженни Энгстром.
— Это было очень хорошо, дорогая, — мягко произнес он.
Она уставилась пустым взглядом на луну. Флагг ласково улыбнулся ей и съел свой брачный ужин.
Хороший секс всегда будил в нем голод.

Он проснулся на исходе ночи и уселся в своем спальном мешке в растерянности и страхе… похожем на инстинктивный, неосознанный страх животного — хищника, который чувствует, что к нему самому кто-то может подкрасться.
Был ли это сон? Видение?..
«Они подходят». 
Испуганный, он попытался понять эту мысль, связать ее с чем-нибудь знакомым. И не смог. Она висела сама по себе, очертаниями напоминая плохо очерченный шестиугольник.
«Они уже ближе». 
Кто? Кто был уже ближе?
Ночной ветерок прошелестел мимо и, казалось, донес до него какой-то запах. Кто-то подходил и…
«Кто-то уходил». 
Пока он спал, кто-то прошел мимо его ночлега, направляясь на восток. Невидимый третий? Он не знал. Была ночь полнолуния. Третий сбежал? Эта мысль принесла с собой панический страх.
«Да, но кто подходит?» 
Он взглянул на Надин. Она спала, свернувшись в позе зародыша, позе, которую примет его сын в ее животе лишь месяцы спустя.
«Есть ли в запасе месяцы?» 
Снова возникло ощущение, что все ветшает по краям. Он опять улегся, уверенный, что остаток ночи проведет без сна. Но он все же заснул. И когда на следующее утро въезжал в Вегас, он опять улыбался, почти забыв свой ночной страх. Надин послушно сидела рядом с ним на сиденье — большая кукла с зернышком, бережно спрятанным в ее животе.
Он поехал в «Гранд-отель» и там узнал, что произошло, пока он спал. Он увидел что-то новое в их взглядах — тревогу и вопрос — и ощутил, как страх снова коснулся его своими легкими, как у мотылька, крыльями.

Глава 66

Приблизительно в то самое время, когда до Надин Кросс стали доходить некоторые истины, которые, возможно, и очевидны изначально, Ллойд Хенрид сидел в баре «Куб», раскладывая пасьянс и жульничая при этом. Он пребывал в отвратительном расположении духа. Этим днем в Индиан-Спрингс вспыхнул пожар, один человек погиб, трое ранены, и один из этих троих, похоже, умрет от сильных ожогов. Поскольку никто в Вегасе не знал, как лечить такие ожоги.
Новости принес Карл Хаф. Парня буквально трясло, а он был не из тех, кого можно не принимать всерьез. Бывший морской пехотинец, он работал пилотом на «Озарк эйрлайнз» до эпидемии и, если бы захотел, легко переломил бы Ллойда пополам одной рукой, другой в это время делая коктейль. По словам Карла, ему приходилось убивать людей за свою долгую и пеструю карьеру, и Ллойд склонялся к тому, чтобы поверить в это. Не то чтобы Ллойд физически боялся Карла Хафа; пилот был здоровенным и крутым малым, но так же трепетал перед Праздным Гулякой, как и все на западе, а Ллойд носил талисман Флагга. Однако тот был одним из их летчиков, и потому с ним следовало обращаться дипломатично. И как ни странно, в Ллойде было что-то от дипломата. Свидетельства его дипломатических талантов были просты, но внушительны. Он провел несколько недель с явным психопатом по имени Эндрю Фриман — Шпок и остался жив, чтобы рассказывать об этом сказки. Он также провел несколько месяцев с Рэндаллом Флаггом и все еще дышал и находился в здравом уме.
Карл появился около двух 12 сентября со своим мотоциклетным шлемом под мышкой. Левая щека у него была жутко обожжена, а одна рука покрыта волдырями. Там случился пожар. Сильный, но не такой, каким мог бы оказаться. Взорвалась цистерна с горючим, расплескав горящую нефть по всей площадке перед ангарами.
— Ладно, — сказал Ллойд. — Я доведу это до сведения главного. Раненые в лазарете?
— Ага. Там. Не думаю, чтобы Фредди Кампанари дожил до заката. Так что осталось двое пилотов, я и Энди. Скажи ему это и скажи еще кое-что, когда он вернется. Я хочу, чтобы этот ё…й Мусорщик убрался вон.  Или я не останусь — вот мое условие.
Ллойд пристально посмотрел на Карла Хафа.
— Вот как?
— Ты меня отлично слышал, черт бы тебя побрал.
— Ну так вот что я скажу тебе, Карл, — спокойно произнес Ллойд. — Я не могу передать ему  такое. Если ты хочешь отдавать приказы ему,  тебе придется делать это самому.
Карл вдруг смутился и вроде бы даже слегка струхнул. Странно было видеть выражение страха на его словно вырубленном из скалы лице.
— Ага, я понимаю тебя. Ллойд, я просто дико устал и затрахан всем этим. Морда горит как в огне. Я не хотел взваливать это на тебя.
— Все нормально, парень. Для этого я здесь.
Порой он жалел об этом. Голова у него уже начинала трещать от боли.
— Но он должен убраться, — сказал Карл. — И если мне придется сказать ему  об этом, я скажу. Я знаю, он заполучил один из этих черных камушков. Наверное, он на короткой ноге с главным. Но послушай… — Карл сел и положил свой шлем на столик для игры в баккара. — Мусор виноват в этом пожаре. Господи Иисусе, как же мы собираемся поднять в воздух эти самолеты, если один из людей босса поджигает наших ё…х пилотов ?
Несколько человек, проходящих по вестибюлю «Гранд-отеля», с тревогой оглянулись на стол, за которым сидели Ллойд и Карл.
— Говори потише, Карл.
— Ладно. Но ты понял, в чем проблема, да?
— Ты точно уверен, что это сделал Мусор?
— Послушай, — подавшись вперед, сказал Карл, — он был в гараже, так? Торчал там долго. Не только я, многие ребята его видели.
— Я думал, он где-то шляется. В пустыне. Ну, знаешь, ищет разное снаряжение.
— Так вот, он вернулся, ясно? Этот его песчаный вездеход был весь набит разными штуковинами. Одному Богу известно, где он их берет, мне нет, это уж точно. Ну, он оторвал ребят от их кофе. Ты же его знаешь. Для него оружие как конфетка для ребенка.
— Ага.
— Последней штуковиной, которую он показал нам, был такой зажигательный запал. Ты дергаешь за ушко — и вспыхивает фосфор. Потом ничего, полчаса или минут сорок, в зависимости от длины запала, так? Усек? Потом выброс пламени. Небольшой, но очень сильный.
— Ага.
— Ну вот. Мусорок показал нам его, прямо слюни распуская над штуковиной, а Фредди Кампанари и говорит: «Эй, Мусор, а ведь те, кто играет с огнем, ссут в постель». А Стив Тоубин — ну, знаешь его, у него с чувством юмора туго, — он и говорит: «Ребята, лучше прячьте спички, Мусорок вернулся в город». И Мусор прямо взбесился. Он поглядел на нас всех и забормотал что-то про себя. Я сидел прямо рядом с ним и расслышал что-то вроде: «Не вздумайте больше спрашивать меня про чек старухи Семпл…» Тебе это говорит о чем-нибудь?
Ллойд отрицательно покачал головой. Все, что было связано с Мусорщиком, оставалось для него полной загадкой.
— Потом он просто взял и ушел. Забрал все штуковины, которые показывал нам, и слинял. Нам всем стало как-то не по себе. Мы не хотели обижать его. Большинство ребят и впрямь любит Мусора. Или любили. Он же все равно как ребенок, ну, ты знаешь?
Ллойд кивнул.
— А через час эта чертова цистерна с горючим взлетает, как ракета. И когда мы собирали осколки, я случайно поднял голову и вижу: там, вдали, возле казарм торчит Мусор в своем вездеходе и глядит на нас в бинокль.
— Это все, что у тебя есть? — с облегчением спросил Ллойд.
— Нет. Не все. Если бы это было все, я бы даже и не подумал тащиться к тебе, Ллойд. Но это заставило меня поразмыслить о том, как  цистерна взлетела на воздух. Для таких штучек и используют зажигательные запалы. Вьетконговцы взорвали полным-полно нашей боевой техники именно таким способом — нашими же ё…и зажигательными запалами. Прилаживаешь его под грузовиком к выхлопной трубе. Если никто не заведет грузовик, он взорвется в установленное на таймере время. Если кто-то заведет, он сработает, когда труба нагреется. В любом случае ба-баах —  и грузовика нет. Надо сказать, тут была одна зацепка: на автобазе всегда торчит с дюжину цистерн с горючим, и мы пользуемся ими без всякого строго определенного порядка. Поэтому, когда мы оттащили беднягу Фредди в лазарет, то сходили туда с Джоном Уэйтом. Джон отвечает за автобазу и чуть не обоссался со страху. Он видел там Мусора незадолго до взрыва.
— Он уверен, что это был Мусорщик?
— Как по-твоему, с такими ожогами, что у него на руке, его можно с кем-то спутать? А? Тогда никому и в голову не могло прийти такое. Он просто шлялся где хотел, и это было его основным занятием, верно?
— Да, пожалуй, иначе не скажешь.
— Ну мы с Джоном стали осматривать остальные грузовики с цистернами. И чтоб меня черти взяли со всеми святыми в каждом из них торчал зажигательный запал. Он пристроил их на выхлопных трубах, прямо под самими цистернами с горючим. Тот первый грузовик взорвался именно потому, что мы начали его заводить и труба разогрелась, как я тебе только что объяснял, понятно? Но остальные тоже были на подходе. Два или три запала уже дымились. Некоторые цистерны были пустыми, но по меньшей мере пять из них доверху залили реактивным горючим. Еще пять минут, и мы лишились бы половины всей чертовой базы.
«Господи Иисусе, —  угрюмо подумал Ллойд, — это и впрямь погано. Хуже просто и быть не может». 
Карл поднял свою покрытую волдырями руку.
— Я заполучил это, когда вытаскивал один из горяченьких. Теперь ты видишь, что он должен убраться?
Ллойд неуверенно протянул:
— Может, кто-то спер эти запалы из багажника его вездехода, пока он отлучался.
— Нет, все было не так, — терпеливо сказал Карл. — Кто-то обидел его, когда он демонстрировал свои игрушки, и он попытался спалить нас всех. И черт бы его взял, ему это почти удалось. Что-то нужно сделать, Ллойд.
— Хорошо, Карл.
Остаток дня он провел, расспрашивая всех про Мусорщика: видел ли его кто-нибудь и знает ли, где тот может быть? Настороженные взгляды и отрицательные ответы. Слух разошелся-быстро. Может, это и хорошо. Кто бы его ни засек, он сразу прибежит и доложит в надежде, что за него замолвят доброе словечко главному. Но у Ллойда возникло предчувствие, что никто уже не увидит Мусора. Тот преподнес им тепленький урок и умотал обратно в пустыню на своем вездеходе.
Он взглянул на пасьянс, разложенный перед ним на столе, и усилием воли подавил желание сбросить все карты на пол. Вместо этого он еще раз жульнически вытащил туза и продолжал гадание. Все это не важно. Когда Мусор понадобится Флаггу, тот просто протянет руку и схватит его. Старина Мусорок закончит скачки на кресте, в точности как Гек Дроган. Не повезло тебе, парнишка.
Но в глубине души он сомневался.
Ему не нравились последние события. Взять хотя бы Дайну. Флагг с самого начала знал про нее, это правда, но она не заговорила. Вместо этого она каким-то образом умудрилась сбежать в царство смерти, не сказав им ничего о третьем шпионе.
И еще одно. Как вышло, что Флагг  ни черта не знал про третьего шпиона? Он знал про старого козла; когда вернулся из пустыни, он узнал про Дайну и в точности рассказал им, как он собирается управиться с ней. Но это не сработало.
А теперь Мусорщик.
Мусорщик — это вам не пустое место. Может, он и был таким в прежние дни, но теперь уже нет. Он носил камень черного человека, как и сам Ллойд. После того как Флагг раскрошил мозги того адвокатишки с длинным языком в Лос-Анджелесе, Ллойд видел, как Флагг положил руки Мусорщику на плечи и ласково сказал, что все мечты того обязательно исполнятся. А Мусор прошептал: «Свою жизнь за тебя».
Ллойд не знал, что еще могло произойти между ними, но было совершенно очевидно, что тот колесил по пустыне с благословения Флагга. А теперь Мусорщик впал в неистовство.
Что влечет за собой некоторые довольно серьезные проблемы.
Потому-то Ллойд и сидел здесь один в девять вечера, мухлюя с пасьянсом и жалея, что не может надраться.
— Мистер Хенрид?
Что еще ? Он поднял взгляд и увидел девчонку с хорошеньким, детским личиком. Тесные белые шорты. Летняя маечка с таким глубоким вырезом, что оттуда чуть-чуть выглядывали края околососковых кружков. Вне всяких сомнений, тип секс-бомбочки, но она выглядела взволнованной, бледной… почти больной. Она судорожно грызла ноготь на большом пальце, и он заметил, что все ее ногти обкусаны.
— Что?
Я… я должна видеть мистера Флагга, — сказала она. Ее голос становился все слабее, и фразу она закончила шепотом.
— Вот как, ммм?.. А кто я, по-твоему, его секретарь по работе с населением?
— Но… мне сказали… найти вас.
— Кто сказал?
— Ну, Анджи Хершфилд сказала. Да, она.
— Как тебя зовут?
— Ну, Джули. — Она хихикнула, но чисто машинально. Испуганное выражение так и не сходило с ее лица, и Ллойд утомленно прикинул, какое же на этот раз дерьмо всплыло на поверхность. Девчонка вроде этой ни за что не стала бы искать встречи с Флаггом, не случись и впрямь что-то очень серьезное. — Джули Лори.
— Так вот, Джули Лори, Флагга сейчас нет в Лас-Вегасе.
— А когда он вернется?
— Я не знаю. Он приходит и уходит, когда ему вздумается, и не носит с собой радиотелефон. Я, как и другие, не в курсе его перемещений. Если у тебя есть что-то, скажи мне, а я позабочусь, чтобы он узнал об этом.
Она с сомнением взглянула на него, и Ллойд повторил то, что уже говорил сегодня днем Карлу:
— Для этого я здесь, Джули.
— Ладно. — А потом скороговоркой: — Если это важно, вы передайте, что это я вам сказала. Джули Лори.
— Ладно.
— Вы не забудете?
— Да нет же, мать твою!  Итак, что это?
Она надулась.
— Ну, знаете, вам вовсе не обязательно так кипятиться из-за этого.
Он вздохнул и положил карты, которые держал в руке.
— Да, — сказал он, — наверное, не обязательно. Итак, в чем дело?
— Тот немой. Если он здесь, я считаю, что он шпионит я просто подумала, что вам следует знать. — Ее глаза злобно сверкнули. — Этот выблядок грозил мне револьвером.
— Какой немой?
— Ну, я увидела того придурка и подумала, что немой должен быть с ним, понимаете? А они совсем не из наших. Я думаю, они пришли с другой стороны.
— Значит, ты так полагаешь, да?
— Ага.
— Ну а я понятия не имею, о чем ты болтаешь. У меня был трудный день, и я устал. Если ты не скажешь ничего толкового сейчас, Джули Лори, я иду спать.
Джули села, положила ногу на ногу и рассказала Ллойду про свою встречу с Ником Андросом и Томом Калленом в ее родном городке Пратте, штат Канзас. Про пептобисмол («Я просто чуть-чуть позабавилась с этим дурачком, а этот глухонемой наставил на меня ствол!»). Она даже рассказала, как стреляла в них, когда они выезжали из города.
— И что из этого следует? — спросил Ллойд, когда она закончила. Он поначалу был слегка заинтригован словом «шпионить», но дальше его охватила полусонная скука.
Джули снова надулась и закурила сигарету.
— Я же сказала  вам. Тот недоумок — он теперь здесь.  И я ручаюсь, он шпионит.
— Ты говоришь, его звали Том Каллен?
— Да.
В его памяти что-то промелькнуло. Каллен — тот здоровый светловолосый малый, конечно, без пары-тройки карт в колоде, по наверняка он вовсе не такой поганец, каким выставляет его эта кровожадная сучка. Он копнул в памяти поглубже, но там было пусто. Становилось уже невозможно помнить их всех. Люди стекались в Вегас от шестидесяти до сотни в день, и Флагг говорил, что кривая прироста населения еще не достигла своего пика и трудно сказать, когда она поползет вниз. Он подумал, что можно сходить к Полу Берлсону, у которого есть список жителей Вегаса, и разузнать что-то про этого малого, Каллена.
— Вы его арестуете? — спросила Джули.
Ллойд окинул ее взглядом.
— Я арестую тебя, если ты не отвяжешься, — сказал он.
— Вот так хренов добрый малый! — визгливо выкрикнула Джули Лори. Она вскочила на ноги и уставилась на него. В этих тесных белых хлопковых шортах ее ноги, казалось, росли от самого подбородка. — А я-то хотела оказать помощь !
— Я все проверю.
— Ага, конечно, знаю я эту присказку.
Она зашагала прочь; ее туго обтянутая попка подрагивала от негодования.
Ллойд смотрел ей вслед с усталым удивлением, думая, что в мире еще полным-полно курочек вроде этой, даже сейчас, после супергриппа, он готов был ручаться, что их навалом повсюду. Их легко заманить в постель, но потом надо хорошенько следить за их коготками. Они сводные сестрички тех паучих, что пожирают своих партнеров после секса. Прошло два месяца, а она все еще точит зуб на того немого парня. Как, она сказала, его звали? Андрос?
Ллойд вытащил из заднего кармана штанов потрепанный блокнот, послюнил палец и отыскал чистую страничку. Это была тетрадка для заметок, сплошь исписанная памятками самому себе: от напоминания побриться перед встречей с Флаггом до обведенного в рамку указания провести инвентаризацию содержимого аптек в Лас-Вегасе, прежде чем оттуда станет пропадать морфий и кодеин. Скоро придет время заводить еще одну такую записную книжку.
Своими неуклюжими ученическими каракулями он написал: Ник Андрос или, может, Андротис — немой. В городе?  А ниже: Том Каллен, проверить у Пола.  Он сунул блокнот обратно в карман. За сорок миль к северо-востоку темный человек завершал свои длительные отношения с Надин Кросс под мерцающими в пустыне звездами. Ему было бы очень интересно узнать, что дружок Ника Андроса находится в Лас-Вегасе.
Но он спал.
Ллойд угрюмо взглянул на свой пасьянс, забыв про Джули Лори вместе с ее злобой и маленькой, туго обтянутой задницей. Он смухлевал еще с одним тузом, и его мысли тоскливо возвратились к Мусорщику и тому, что может сказать — или сделать — Флагг, когда Ллойд доложит ему о случившемся.

В то самое время, когда Джули Лори выходила из бара, чувствуя себя оплеванной всего лишь за то, что совершила поступок, который рассматривала как свой гражданский долг, Том Каллен стоял возле окна своей квартиры в другой части города, мечтательно уставясь на полную луну.
Пришло время идти.
Время возвращаться.
Эта квартира была непохожа на его дом в Боулдере. Это место было заставлено мебелью, но не украшено. Он не приклеил на стенку даже ни единой открытки, не повесил ни одного чучела птички на натянутую струну от пианино. Это место было лишь перевалочным пунктом, и теперь пришло время ехать дальше. Он был рад. Ему было ненавистно это место. Здесь во всем присутствовал какой-то запах — мертвенный запах гнили, один из тех неуловимых запахов, природу которого установить невозможно. Люди здесь в основном милые, и многих из них он любил точь-в-точь как людей в Боулдере — ребят вроде Анджи и того маленького мальчика Динни. Никто не смеялся над ним, оттого что он туго соображал. Они поручали ему работу, шутили с ним и в обеденные перерывы охотно угощали друг друга едой, если кому-то что-нибудь из чужих припасов пришлось по вкусу. Они были хорошие ребята, не намного отличавшиеся от ребят в Боулдере, насколько он мог судить, но…
Но вокруг них витал этот запах. 
Казалось, они все ждут и наблюдают. Иногда среди них повисало странное молчание, и глаза их словно устремлялись в никуда, как будто всем им снился один и тот же дурной сон. Они делали все, не спрашивая, зачем они это делают и для чего это вообще нужно? Эти люди словно носили лица-маски веселых ребят, но их настоящие лица — те, что под масками, — были ликами монстров. Как-то он смотрел фильм ужасов про это. Монстр такой породы назывался там волком-оборотнем.
Над пустыней высоко, бесшумно и свободно плыла луна.
Он видел здесь Дайну из Свободной Зоны; видел только однажды и с тех пор ни разу. Что с ней случилось? Она тоже шпионила? А теперь вернулась обратно?
Он не знал. Но он боялся.
На кресле, стоявшем напротив бесполезного цветного телека на подставке, лежал маленький рюкзак, набитый ломтиками ветчины в герметичных упаковках, консервами и крекерами. Он поднял его и надел на себя.
«Идти по ночам, отсыпаться днем». 
Он вышел из дома и зашагал по двору, ни разу не оглянувшись. Луна была такой яркой, что он отбрасывал тень на потрескавшийся асфальт, на котором когда-то приезжие из других штатов, надеявшиеся сорвать большой куш, парковали свои тачки.
Он поднял глаза на призрачную монету, плывущую в небе.
— Л-У-Н-А, ну и дела, луна, — прошептал он. — Да, в натуре. Том Каллен знает, что это значит.
Его велосипед стоял, прислоненный к розовой оштукатуренной стене здания. Он остановился разок, чтобы поправить свой рюкзак, потом уселся на велик и покатил к региональному шоссе. К одиннадцати вечера он оставил позади Лас-Вегас и крутил педали по аварийной полосе I–15, катя на восток. Никто его не увидел. Никто не поднял тревогу.
Его мозг остановился на мягкой «нейтралке», как случалось с ним всегда, когда самые неотложные дела уже были сделаны. Он невозмутимо катил вперед, сознавая лишь то, что легкий ночной ветерок приятно обдувает его вспотевшее лицо. То и дело ему приходилось объезжать песчаную дюну, вылезшую из пустыни на шоссе и наложившую свою белую, как у скелета, лапу на дорогу, а когда он порядочно отъехал от города, пришлось объезжать и застывшие машины — взгляните на мои труды и отчаяние, ваше высочество, как мог бы сказать Глен Бейтман в своей обычной ироничной манере.
Он сделал остановку в два часа ночи, чтобы слегка закусить крекерами с ветчиной и запить их напитком «Кул Эйд» из термоса, привязанного к багажнику велосипеда. Потом поехал дальше. Луна скрылась. С каждым оборотом колес его велосипеда Лас-Вегас оставался все дальше и дальше позади. Это поднимало ему настроение.
Но в четверть пятого утра 13 сентября его окатила холодная волна страха. Она казалась еще ужаснее из-за своей неожиданности и видимой беспричинности. Том громко закричал бы, по его голосовые связки вдруг словно окостенели. Мускулы ног, крутящих педали, обмякли, и он продолжал катить по дороге уже по инерции. Пустыня черно-белой кинолентой проплывала мимо него все медленнее и медленнее.
Он  был поблизости.
Человек без лица, демон, бродящий теперь по земле.
Флагг.
Главный, как они его называли. Ухмыляющийся человек, как про себя называл его Том. Только когда его ухмылка обращалась на тебя, вся кровь в твоих жилах застывала, и плоть холодела и становилась мертвенно-серой. Человек, который мог одним своим взглядом заставить любого обделаться. Стоило ему пройтись по стройплощадке, как люди начинали бить молотком себе по пальцам, заколачивать гвозди шляпками вниз, соскальзывать с балок и…
«…О Боже милосердный, он проснулся!» 
Хныкающий звук вырвался из глотки Тома. Он почувствовал это неожиданное пробуждение. Казалось, он видит (или ощущает) глаз, открывшийся во тьме раннего утра, этот жуткий красный глаз, все еще слегка затуманенный от сна. Он поворачивался во тьме. Ища. Ища его. Он знал, что Том Каллен тут, но не знал точно где.
Его онемевшие ноги нащупали педали велосипеда, и он покатил все быстрее и быстрее, низко склонясь к рулю, чтобы уменьшить сопротивление встречного ветра, и набирая скорость до тех пор, пока он уже, казалось, чуть ли не летел по шоссе.
Однако ощущение присутствия сзади чего-то темного и обжигающего ослабевало. И величайшим чудом явилось то, что жуткий красный глаз смотрел в его сторону, но как-то поверх, не видя его («Может, оттого, что я так низко наклонился к рулю»,  — бессвязно попытался сообразить Том Каллен)… а потом снова закрылся.
Темный человек опять заснул.
Как чувствует себя заяц, когда тень ястреба падает на него, будто темное распятие… а потом пролетает мимо, не остановившись и даже не сбавив скорость? Как чувствует себя мышь, когда кота, целый день терпеливо караулившего ее возле входа в норку, хозяин бесцеремонно хватает за шкирку и вышвыривает за дверь? Как чувствует себя олень, тихонько проходящий мимо охотника, который дрыхнет после выпитых за обедом трех банок пива? Возможно, они ничего не чувствуют, а быть может, испытывают то же, что и Том Каллен, когда выбирался из черной и опасной сферы влияния: страшный, бьющий чуть ли не как электрошок всплеск облегчения, чувство, словно ты заново родился. Но сильнее всего ощущение, характерное для чудом выжившего, что такая огромная удача должна наверняка быть знамением свыше.
Он ехал до пяти часов утра. Впереди небо окрасилось в синий с золотыми прожилками цвет восхода. Звезды таяли.
Том почти выдохся. Он проехал чуть дальше и заметил крутой склон ярдах в семидесяти справа от шоссе. Он перетащил свой велосипед через склон вниз, в пересохшую канаву. Прислушавшись к своей интуиции, он нарвал сухой травы и листьев мескитового дерева и почти полностью замаскировал ими свой велосипед. Ярдах в десяти от велика стояли два больших валуна, прислонившихся друг к другу. Он заполз в тенистую щель между ними, положил себе под голову куртку и почти сразу же уснул.

Глава 67

Праздный Гуляка вернулся в Вегас.
Он приехал около половины десятого утра. Ллойд видел, как он приехал. Флагг тоже видел Ллойда, но не обратил на него внимания. Он вел по холлу «Гранд-отеля» какую-то женщину. Головы всех присутствующих поворачивались, чтобы взглянуть на нее, несмотря на всеобщую единодушную нелюбовь смотреть на темного человека. У нее были абсолютно белые как снег волосы. Ее так сожгло солнце, что Ллойд невольно подумал о жертвах пожара в Индиан-Спрингс. Белые волосы, жуткий солнечный ожог и совершенно пустой взгляд. Эти глаза смотрели на мир без всякого выражения — взгляд за гранью безмятежности, даже за гранью идиотизма. Ллойд уже видел однажды такие глаза. В Лос-Анджелесе, посте того как темный человек покончил с Эриком Стреллертоном, адвокатом, который вздумал указывать Флаггу, как нужно все делать.
Флагг ни на кого не смотрел. Он ухмылялся. Он провел женщину к лифту и зашел туда вместе с ней. Дверцы закрылись за ними, и они поднялись на верхний этаж.
Следующие шесть часов Ллойд был занят тем, что пытался подытожить и разложить все по полочкам, чтобы быть готовым доложить Флаггу, когда тот позовет его. Он полагал, что учел все. Оставалось лишь разыскать Пола Берлсона и расспросить его об этом Томе Каллене на тот случай, если Джули Лори действительно наткнулась на что-то стоящее. Ллойд не думал, что так может быть, но с Флаггом лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Намного лучше.
Он поднял телефонную трубку и стал терпеливо ждать. Через несколько секунд раздался щелчок, и в его ухе зазвучал говорок с акцентом Штата Теннесси, принадлежащий Шерли Данбар:
— Оператор.
— Привет, Шерли, это Ллойд.
— Ллойд Хенрид! Как делишки?
— Неплохо, Шерл. Можешь соединить меня с 6214?
— С Полом? Его нет дома. Он уехал в Индиан-Спрингс. Ручаюсь, я поймаю его в оперативном отделе базы. Только для тебя.
— Ладно, попробуй.
— Будь спок. Слушай, Ллойд, когда ты зайдешь ко мне отведать мой кофейный торт? Я готовлю свежий каждые два-три дня.
— Скоро, Шерли, — сказал Ллойд, поморщившись. Шерли было сорок, выглядела она на сто восемьдесят и… раскидывала свои сети для Ллойда. Он выслушал немало шуточек насчет этого, особенно от Уитни и Ронни Сайкса. Но она была отличным телефонным оператором и умела творить чудеса с телефонной сетью Лас-Вегаса. Наладить работу телефонов — по крайней мере самых важных — стало их главной задачей после электричества, но большая часть автоматического оборудования перегорела, и они вернулись к прежней эпохе жестянок и вощеных тесемочек. К тому же часто случались обрывы. Шерли управлялась с тем, с чем можно было управиться, с неподражаемым мастерством и была бесконечно терпелива с тремя-четырьмя другими операторами, которые пока только учились.
Еще она действительно  пекла чудесные кофейные торты.
— Правда  скоро, — добавил он и подумал, как было бы здорово, если бы тугое, округлое тело Джули Лори можно было соединить с незлобивым характером и мастерством Шерли Данбар.
Похоже, это ее устроило. Послышались гудки, сигналы — один из них взвыл на такой резкой, высокой ноте, что заставил Ллойда сморщиться и отставить трубку подальше от уха. Потом телефон на другом конце разразился серией хриплых звоночков.
— Бейли, оперотдел, — произнес голос, едва различимый из-за расстояния.
— Это Ллойд, — проорал он в трубку. — Пол там?
— Какой вол, Ллойд? — спросил Бейли.
— Пол! Пол Берлсон! 
— Аа, этот! Да, он как раз тут, пьет кока-колу.
Последовала пауза — Ллойд уже начал думать, что слабая связь оборвалась, — а потом подошел Пол.
— Нам придется орать, Пол. Связь говенная.
Ллойд сомневался, что у Пола Берлсона хватит легких, чтобы орать. Это был маленький, тщедушный человечек, носящий очки с толстыми линзами, и некоторые звали его Мистер Мерзляк, поскольку он каждый день надевал костюм-тройку, несмотря на сухой скрежет жары в Вегасе. Но он был незаменим в качестве офицера по информации, и в одном из припадков хорошего настроения Флагг как-то сказал Ллойду, что к 1991 году Берлсон встанет во главе тайной полиции. «И он ааатлично  справится», — добавил Флагг с теплой улыбкой восхищения.
Полу удалось говорить чуть громче.
— Твой справочник у тебя под рукой? — спросил Ллойд.
— Да. Мы со Стэном Бейли занимались распределением рабочих мест.
— Глянь, нет ли у тебя чего-нибудь на парня по имени Том Каллен, ладно?
— Одну секунду. — Секунда растянулась до двух или трех минут, и Ллойду снова показалось, что связь прервана. Потом Пол сказал: — Так, Том Каллен… Ты еще на проводе, Ллойд?
— Да, я здесь.
— С этими телефонами никогда нельзя быть уверенным. Ему где-то от двадцати двух до тридцати пяти на вид. Сам он точно не знает. Легкая умственная отсталость. Имеет некоторые рабочие навыки. Мы зачислили его в команду уборщиков.
— Сколько он пробыл в Вегасе?
— Чуть меньше трех недель.
— Из Колорадо?
— Да, но у нас тут с дюжину людей, которые поболтались там и решили, что им это не по вкусу. Этого малого те выгнали. Он сошелся с нормальной женщиной, и, по-моему, они испугались за свои генный запасник, — рассмеялся Пол.
— У тебя есть его адрес?
Пол продиктовал адрес, и Ллойд записал его в свой блокнот.
— У тебя все, Ллойд?
— Еще одно имя, если у тебя есть время.
Пол засмеялся суетливым смехом маленького человечка.
— Конечно, у меня ведь перерыв на чашку кофе.
— Имя — Ник Андрос.
— Это имя в моем красном списке, — немедленно отреагировал Пол.
— О-о. — Ллойд соображал так быстро, как только мог, но это было далеко до скорости света. Он понятия не имел, что такое «красный список» Пола. — Кто дал тебе его имя?
— А по-твоему, кто? — раздраженно спросил Пол. — Тот же, кто дал мне весь красный список.
— A-а. Ладно. — Он сказал «до свидания» и повесил трубку. При плохой связи невозможно вести приватный разговор, да и в любом случае у Ллойда было о чем подумать, чтобы сейчас желать такой беседы.
Красный список.
Это явно те имена, которые Флагг назвал только Полу и никому больше, хотя Пол не сомневался, что Ллойду все про это известно. Красный список — что же это значит? Красный значит стоп.
Красный означает опасность.
Ллойд снова снял трубку.
— Оператор.
— Это опять Ллойд, Шерли.
— Итак, Ллойд, ты наконец…
— Шерли, я не могу болтать. Я напал на кое-что, и это может быть очень серьезным.
— Ладно, Ллойд. — Голос Шерли утратил игривость и принял абсолютно деловой тон.
— Кто возглавляет службу безопасности?
— Барри Дорган.
— Соедини меня с ним. И я никогда тебе не звонил.
— Да, Ллойд. — Теперь ее голос звучал испуганно. Ллойд тоже был напуган, но еще и возбужден.
Мгновение спустя Дорган взял трубку. Он был хорошим парнем, чему Ллойд был крайне рад. Слишком многие из породы Эндрю Фримана почувствовали тягу к работе в полиции.
— Я хочу, чтобы ты задержал кое-кого для меня, — сказал Ллойд. — Возьми его живым. Я должен заполучить его живым, даже если это будет стоить жизни нескольких ребят. Его зовут Том Каллен, и, быть может, тебе удастся схватить его дома. Привези его в «Гранд». — Он продиктовал Барри адрес Тома и заставил того повторить его.
— Насколько это важно, Ллойд?
— Очень важно. Сделаешь все как надо, и кое-кто повыше меня будет очень тобой доволен.
— Ладно. — Барри повесил трубку, Ллойд тоже, уверенный, что Барри понял обратный смысл сказанного: «Обосрешься с этим, и кое-кто здорово на тебя разозлится». 
Барри перезвонил через час, чтобы сообщить: он совершенно уверен, что Том Каллен слинял.
— Но он слабоумный, — продолжал Барри, — и не умеет водить машину. Даже мотороллер. Если он пробирается на восток, то не мог уйти дальше Драй-Лейка. Мы сумеем поймать его, Ллойд, я знаю, что сумеем. Дай мне зеленый свет.
Барри рвался в бой. Он был одним из четырех или пяти людей в Вегасе, которые знали про шпионов, и он прочел мысли Ллойда.
— Я должен подумать, — сказал Ллойд и повесил трубку, прежде чем Барри успел запротестовать. Он научился обдумывать происходящее лучше, чем мог когда-либо представить себе это в досупергрипповые денечки, но он понимал, что нынешнее дело ему не под силу. И вся история с красным списком тревожила его. Почему ему не сказали об этом?
Впервые с тех пор, как он встретился с Флаггом в Финиксе, у Ллойда возникло тревожное ощущение, что его положение может быть не таким уж прочным. От него хранили что-то в секрете. Возможно, они еще могли достать Каллена; и Карл Хаф, и Билл Джемисон умели управлять военными вертолетами, стоявшими в ангарах Спрингса, и, если понадобится, они смогут прочесать все дороги из Невады на восток. К тому же парень не Джек Потрошитель и не доктор Октопус, а всего лишь сбежавший недоумок. Но Господи Иисусе! Если бы он знал про этого Андроса, как-его-там, когда к нему заявилась Джули Лори, они могли бы взять его тепленького в маленькой квартирке в Северном Вегасе.
Где-то внутри у него приоткрылась дверь, впустив холодный ветерок страха. Флагга обставили. И Флагг был способен не доверять Ллойду Хенриду. А это было са-а-амое говенное.
И нее же ему придется доложить об этом. Он не станет самостоятельно принимать решение об организации новой погони. Особенно после того, что случилось с Судьей. Он встал, чтобы пройти к внутренним телефонам, и встретил выходящего из аппаратной Уитни Хоргана.
— Это главный, Ллойд, — сказал тот. — Он вызывает тебя.
— Ладно, — ответил Ллойд, удивившись тому, как спокойно прозвучал его голос, хотя страх, сидевший в нем, теперь вырос до громадных размеров. И помимо всего прочего, ему необходимо помнить, что, если бы не Флагг, он давным-давно сдох бы в своей камере в Финиксе. Незачем дурить себе голову, он принадлежал темному человеку со всеми потрохами.
«Но я не могу делать свою работу, если он скрывает информацию», —  подумал он, направляясь к лифтам. Он нажал на кнопку, и кабина быстро поднялась. Снова у него появилось неотступное гнетущее чувство: Флагг не знал. Третий шпион торчал тут все это время, а Флагг не знал. 
— Входи, Ллойд. — Лениво улыбающееся лицо Флагга над обыкновенным купальным халатом в голубую полоску.
Ллойд вошел. Кондиционер работал во всю силу, у Ллойда было ощущение, словно он неожиданно оказался в Гренландии. И все же, когда Ллойд проходил мимо темного человека, он почувствовал жар, волнами исходящий от его тела. Это было все равно что находиться в комнате с маленьким, но очень мощным обогревателем.
В углу, в белом плетеном кресле, сидела женщина, которая пришла этим утром вместе с Флаггом. Ее волосы были аккуратно заколоты, она была одета в цельнокроеное платье. Лицо — пустое и апатичное, при взгляде на которое Ллойд похолодел. Мальчишками они с дружками украли немного динамита со стройплощадки, запалили его и бросили в озеро Гаррисон, где тот взорвался. В круглых лунообразных глазах дохлых рыб, всплывших потом на поверхность, было то же самое выражение жуткой пустой безучастности.
— Я хочу представить тебе Надин Кросс, — мягко произнес Флагг за его спиной, заставив Ллойда вздрогнуть. — Мою невесту.
Пораженный, Ллойд взглянул на Флагга, но встретил лишь эту издевательскую ухмылку и эти бегающие глаза.
— Моя дорогая, это Ллойд Хенрид, моя правая рука. Мы с Ллойдом познакомились в Финиксе, где Ллойда держали под замком, в результате чего он едва не пообедал своим соседом по отделению. Строго говоря, Ллойд, возможно, уже успел приложиться к нему. Правильно, Ллойд?
Ллойд угрюмо вспыхнул и ничего не сказал, хотя женщина была или спятившей, или накачанной ширевом по самую макушку.
— Протяни руку, дорогая, — сказал темный человек.
Надин как робот вытянула руку. Ее глаза продолжали равнодушно смотреть куда-то поверх плеча Ллойда.
«Господи, это же кошмар», —  подумал Ллойд. Пот покрыл все его тело, несмотря на сильно охлажденный кондиционером воздух.
— Радсвампзнакмиться, — сказал он и пожал мягкую теплую плоть ее руки. После этого ему пришлось подавить сильное желание вытереть свою ладонь о штанину. Рука Надин продолжала вяло висеть в воздухе.
— Теперь можешь опустить свою руку, любовь моя, — сказал Флагг.
Надин опустила руку на платье, где та начала извиваться и елозить. Ллойд с чем-то сродни ужасу понял, что она мастурбирует.
— Моя жена нездорова, — сказал Флагг и хихикнул. — Еще она, как говорится, ждет прибавления семейства. Поздравь меня, Ллойд. Я стану папочкой. — И снова это хихиканье, звук, похожий на шуршание быстроногих крыс за старой стеной.
— Мои поздравления, — проговорил Ллойд бескровными, онемевшими губами.
— Мы можем поговорить о наших скромных делишках при Надин, правда, дорогая? Она будет нема как могила. Как дела в Индиан-Спрингс?
Ллойд заморгал и попытался привести механизм своего мозга в движение, чувствуя себя совершенно беззащитным.
— Все идет хорошо, — выдавил он наконец.
— Идет хорошо? — Темный человек наклонился к нему, и на одно мгновение Ллойду показалось, что тот откроет рот и откусит ему башку. Он отпрянул. — Я бы не назвал это точным анализом, Ллойд.
— Есть кое-что еще…
— Когда я захочу поговорить о кое-чем еще, я спрошу про кое-что еще. — Голос Флагга повысился почти до крика. Ллойду никогда не приходилось видеть такой резкой смены настроения, и это здорово напугало его. — А сейчас мне нужен полный доклад об Индиан-Спрингс, и лучше, чтобы ты его сделал, Ллойд, для тебя же самого лучше!
— Ладно, — пробормотал Ллойд. — Хорошо.
Он выудил из кармана свой блокнот, и следующие полчаса они обсуждали Индиан-Спрингс, реактивные самолеты Национальной гвардии и ракеты-«сорокопуты». Флагг начал успокаиваться, хотя трудно было сказать наверняка — вообще ни за что нельзя было поручиться, когда дело касалось Праздного Гуляки.
— Ты думаешь, они смогут долететь до Боулдера через две недели? — спросил он. — Скажем… к 1 октября?
— Карл, думаю, сможет, — неуверенно промямлил Ллойд. — Насчет двух других не знаю.
— Я хочу, чтобы они были готовы, — пробормотал Флагг. Он встал и принялся мерить шагами комнату. — Я хочу, чтобы те люди попрятались в норы до следующей весны. Я хочу врезать им ночью, пока они спят. Я сотру весь этот город с лица земли. Я хочу, чтобы это было так же, как с Гамбургом или Дрезденом во второй мировой. — Он повернул к Ллойду белое как бумага лицо; темные глаза горели на нем своим характерным безумным огнем; его кривая усмешка была похожа на ятаган. — Я научу их, как засылать шпионов. Они будут жить в пещерах, когда придет весна. И тогда мы съездим туда и поохотимся на кабанов. Мы научим их, как засылать шпионов.
Ллойд наконец обрел дар речи.
— Третий шпион…
— Мы найдем его, Ллойд. Не беспокойся об этом. Мы возьмем этого ублюдка. — Улыбка вновь засняла на его лице своим темным очарованием. Но до того, как она появилась, Ллойд успел заметить промелькнувшую на нем злобу и обескураживающий страх. Ведь страх был как раз тем, чего он никак не о ожидал там увидеть.
— Я думаю, мы знаем, кто он, — тихо сказал Ллойд.
Флагг в это время вертел в руке нефритовую статуэтку, разглядывая ее со всех сторон. Его рука замерла. Он застыл, словно сам превратился в статую, и странное сосредоточенное выражение появилось на его лице. Впервые за все время глаза этой женщины, Кросс, пришли в движение: сначала ее взгляд остановился на Флагге, а потом торопливо метнулся прочь от него. Казалось, воздух в номере отеля сгустился.
— Что? Что ты сказал?
— Третий шпион…
— Нет, — с неожиданной решимостью перебил его Флагг. — Нет. Ты охотишься за тенями, Ллойд.
— Если я правильно выяснил, он дружок парня по имени Ник Андрос.
Нефритовая статуэтка выпала из пальцев Флагга и разбилась.
В следующее мгновение Ллойд был выдернут из кресла за ворот рубахи. Флагг пересек комнату так быстро, что Ллойд даже не заметил этого. А потом лицо Флагга очутилось прямо перед ним, его обдало этим жутким болезнетворным жаром, и черные, как у ласки, глаза Флагга оказались всего в дюйме от его собственных.
Флагг заорал:
— И ты сидишь здесь и болтаешь про Индиан-Спрингс? Мне стоит вышвырнуть тебя из этого окна! 
Что-то — может, подмеченная им уязвимость темного человека, а может, просто понимание того, что Флагг не убьет его, пока не вытянет всю информацию, — позволило Ллойду обрести дар речи и заговорить в свое оправдание.
— Я пытался сказать тебе! — закричал он. — Ты заткнул мне рот! И ты скрыл от меня красный список, что бы там ни было такое! Если б я знал о нем, я мог бы схватить этого ё…го дебила вчера вечером!
Он перелетел через всю комнату и врезался в стену. У него посыпались искры из глаз, и он рухнул на паркет, почти вырубившись. Он тряхнул головой, пытаясь прийти в себя. В ушах у него звенело.
Флагг словно сошел с ума. Он бешено метался по комнате в слепой ярости. Надин забилась в свое кресло. Флагг очутился перед маленькой полочкой с расставленными на ней светло-зелеными нефритовыми зверюшками. Он смотрел на них около секунды, казалось, почти озадаченный их присутствием, а потом смахнул все на пол. Они раскололись с треском крошечных гранат. Босой ногой он стал пинать самые большие кусочки, расшвыривая их по комнате. Его темные волосы упали на лоб. Он рывком откинул их назад и повернулся к Ллойду. На его лице появилось нарочитое выражение симпатии и сострадания — оба чувства такие же настоящие, как трехдолларовые бумажки, подумал Ллойд. Он подошел, чтобы помочь Ллойду подняться, и Ллойд заметил, что он босой ногой наступил на несколько нефритовых осколков — и ни следа боли… ни капли крови.
— Прости, — сказал он. — Давай выпьем. — Он протянул руку и помог Ллойду встать на ноги. «Как ребенок после приступа гнева», —  подумал Ллойд. — Тебе чистый бурбон, верно?
— Сойдет.
Флагг подошел к бару и соорудил чудовищные порции. Ллойд осушил половину своего стакана одним глотком. Стакан звякнул, когда он поставил его на сервировочный столик. Но он почувствовал себя чуть-чуть лучше.
— Я никогда не думал, что тебе может пригодиться красный список. В нем было восемь имен — теперь пять. Это список их правительственного совета плюс старуха. Андрос был одним из них. Но теперь он мертв. Да, Ник Андрос мертв, я уверен в этом. — Он уставился на Ллойда прищуренным мрачным взглядом.
Ллойд рассказал ему все, время от времени заглядывая в свой блокнот. На самом деле он вовсе не нуждался в этом, но это было спасением хоть на время отрываться от жуткого, словно дымящегося взгляда Праздного Гуляки. Он начал с Джули Лори и закончил Барри Дорганом.
— Ты говоришь, он умственно неполноценный? — переспросил Флагг.
— Да.
Радость разлилась по лицу Флагга, и он закивал.
— Да, — сказал он, но обращаясь не к Ллойду. — Так вот почему я не мог видеть…
Он оборвал себя на полуслове и подошел к телефону. Мгновение спустя он уже говорил с Барри.
— Вертолеты. Посадишь на один Карла, на другой — Билла Джемисона. Постоянная радиосвязь. Пошли шестьдесят… нет, сто человек. Перекрой все дороги из восточной и южной Невады. Проследи, чтобы у них было описание Тома Каллена. Докладывать каждый час.
Он повесил трубку и весело потер руки.
— Мы возьмем его. Жаль только, что не сможем отослать его башку его глухому дружочку Андросу. Ведь Андрос мертв. Верно, Надин?
Надин лишь тупо смотрела перед собой.
— От вертолетов сегодня мало толку, — сказал Ллойд. — Через три часа уже стемнеет.
— Не дрейфь, старина Ллойд, — весело сказал темный человек. — Завтра будет полно времени для вертолетов. Он недалеко. Нет, совсем не далеко.
Ллойд нервно мял в руках свои потрепанный блокнот, мечтая очутиться где угодно, только бы подальше отсюда. Флагг сейчас пребывал в хорошем настроении, но Ллойд не думал, что оно сохранится после того, как он услышит новости про Мусора.
— Есть еще одно дело, — неохотно выдавил он. — Это насчет Мусорщика… — Он прикинул, не вызовет ли это еще один взрыв гнева вроде швыряния нефритовых фигурок.
— Дорогой Мусорок. Он сейчас в одной из своих поисковых поездок?
— Я не знаю, где он. Он выкинул маленькую шутку в Индиан-Спрингс, прежде чем опять отвалить.
Он рассказал всю историю так, как передал ее вчера Карл. Лицо Флагга потемнело, когда он услышал, что Фредди Кампанари смертельно ранен, но к тому времени, когда Ллойд закончил, оно снова стало безмятежным. Вместо взрыва ярости Флагг лишь нетерпеливо махнул рукой и сказал:
— Ладно. Когда он вернется, я хочу, чтобы его убили. Но только быстро и безболезненно. Я не хочу, чтобы он страдал. Я надеялся, он… протянет подольше. Тебе, наверно, этого не понять, Ллойд, но я испытываю какое-то… какое-то родство с этим парнем. Я думал, мне удастся использовать его — и так оно и вышло, — но я никогда не был точно уверен. Даже у великого скульптора может согнуться в руке резец, если он с изъяном. Правильно, Ллойд?
Ллойд, ничего не знавший про скульпторов и их резцы (он думал, они пользуются деревянным молоточком и долотом), согласно кивнул.
— Конечно.
— И он сослужил нам великую службу, зарядив «сорокопуты». Это ведь он сделал, верно?
— Да. Он.
— Он вернется. Скажи Барри, что Мусора надо… избавить от его страданий. По возможности без боли. Сейчас меня больше интересует умственно отсталый парнишка на востоке. Я мог бы дать ему уйти, но это дело принципа. Возможно, мы сумеем покончить с этим до наступления темноты. А ты как полагаешь, моя дорогая?
Он присел на корточки возле кресла Надин. Дотронулся до ее щеки, и она отпрянула, словно ее коснулся раскаленный докрасна прут. Флагг ухмыльнулся и снова коснулся ее. На этот раз она покорилась, вся дрожа.
— Луна, — довольно произнес Флагг и поднялся на ноги. — Если вертолеты не засекут его до темноты, ночью им будет светить луна. Да, я ручаюсь, он сейчас катит посередке I–15 прямо при свете дня. Надеется, что старухин Бог охраняет его. Но она мертва, разве нет, моя дорогая? — Флагг довольно расхохотался смехом веселого ребенка. — И подозреваю, что ее Бог тоже. Все сработает отлично. И Рэнди Флагг станет па-а-апочкой.
Он снова дотронулся до ее щеки. Она застонала, как раненое животное.
Ллойд облизнул пересохшие губы.
— Тогда я пошел, если ты не против.
— Отлично, Ллойд, отлично. — Темный человек не обернулся; он пристально всматривался в лицо Надин. — Все идет хорошо. Очень хорошо.
Ллойд вышел так быстро, как только мог, едва не бегом. В лифте на него все накатило снова, и ему пришлось нажать кнопку экстренной остановки, когда с ним случилась истерика. Он плакал и смеялся минут пять. Когда приступ миновал, ему стало чуть-чуть лучше.
«Он не распадается,  — твердил он себе. — Есть кое-какие трудности, но он справится с ними. Игра скорее всего окончится к 1 октября и уж точно к 15-му. Все пойдет хорошо — точно как он сказал, и плевать, что он чуть не убил меня… плевать, что он кажется еще более странным, чем всегда…» 

Через пятнадцать минут Ллойду позвонил Стэн Бейли из Индиан-Спрингс. Стэн чуть не бился в истерике от яростной злобы на Мусорщика и страха перед темным человеком.
Карл Хаф и Билл Джемисон вылетели из Спрингса в 18.02, отправившись в поисковый полет на восток от Вегаса. Один из учеников пилотов, Клифф Бенсон, летел с Карлом в качестве наблюдателя.
В 18.12 оба вертолета взорвались в воздухе. Хотя Стэн и был в шоке, он послал пятерых людей в ангар 9, где стояли два гидросамолета и три больших вертолета «Бэби Хьюи». Они обнаружили взрывчатку, установленную на всех оставшихся «стрекозах», и зажигательные запалы, соединенные с обыкновенными кухонными таймерами. Запалы были не совсем такие, какие Мусорщик приделал к топливным цистернам, но очень похожие. Сомневаться в их происхождении не приходилось.
— Это Мусорщик, — сказал Стэн. — Он взбесился. И одному Христу известно, что еще он зарядил здесь.
— Проверь все, — выдавил Ллойд, у которого сердце дико колотилось от страха. Адреналин кипел во всем теле, а глаза чуть не выскакивали из орбит. — Слышишь, все!  Собери всех, кто там есть, и прочеши всю ё…ю базу. Ты слышишь меня, Стэн?
— А зачем стараться?
— Зачем стараться?  — завопил Ллойд. — Мне что, говнюк, надо тебе разжевать и в рот положить? Что скажет главный малый, если вся база…
— Все наши пилоты погибли, — мягко произнес Стэн. — Ты что, еще не понял, Ллойд? Даже Клифф, а он был довольно херовый летчик. У нас осталось шесть парней, которые и близко не годятся для самостоятельных полетов, и ни одного инструктора. Зачем нам теперь эти реактивные штуковины, Ллойд?
И он повесил трубку, оставив Ллойда глубоко потрясенным, — до того наконец дошло.

Том Каллен проснулся этим вечером почти без двадцати десять. Тело его затекло. Он испытывал сильную жажду. Он отхлебнул воды из своей фляжки, выполз из-под двух прислонившихся друг к другу камней и, задрав голову, посмотрел в темное небо. Над головой плыла луна, таинственная и безмятежная. Пора идти дальше. Только он должен соблюдать осторожность, да, в натуре.
Потому что теперь они гнались за ним.
Ему снился сон. С ним говорил Ник, и это было странно, потому что Ник не умел разговаривать. Он был глухонемым. Ему приходилось раньше все записывать, а Том и читать-то неумел. Но сны — забавная штуковина, во сне все может случиться, и во сне Тома Ник говорил.
Ник сказал:
— Теперь они знают про тебя, Том, но тут нет твоей вины. Ты все сделал правильно. Просто не повезло. И теперь ты должен быть осторожен. Тебе надо сойти с шоссе, Том, но ты должен двигаться дальше на восток.
Про восток Том понял, но как ему не заблудиться в пустыне? Он же может бродить там кругами.
— Ты узнаешь, — сказал Ник. — Сначала тебе надо отыскать Божий Палец…
Том пристегнул фляжку к поясу и поправил рюкзак. Потом он вернулся к шоссе, оставив свой велик там, где спрятал утром, вскарабкался по склону на дорогу и посмотрел по сторонам. Потом перешел через разделительную полосу, еще раз осторожно огляделся и потрусил через западные ряды I–15.
«Теперь они знают про тебя, Том». 
Он зацепился ногой за трос над бордюром с другой стороны шоссе и полетел вниз, к самому подножию склона. Секунду он пролежал там бесформенной грудой с бешено стучащим сердцем. Не доносилось ни единого звука, кроме шепота слабого ветерка, обдувавшего потрескавшуюся поверхность пустыни.
Он встал и принялся разглядывать горизонт. Природа наградила его острым зрением. А воздух в пустыне был кристально чист. Вскоре он увидел его, торчащего на фоне усыпанного звездами неба, как восклицательный знак. Божий Палец. Когда он повернул голову на восток, каменный монолит оказался левее — как часовая стрелка, указывающая на десять. Он прикинул, что сможет добраться до него пешком за час или два. Но чистота и прозрачность воздуха и раньше не раз сбивали с толку куда более опытных путешественников, чем Том Каллен, и он был неприятно поражен тем, что каменный палец, казалось, все время остается на одном и том же расстоянии от него. Наступила полночь, потом прошло еще два часа. Огромный звездный циферблат в небе повернулся. Том начал думать, а не мираж ли этот камень, так похожий на указательный палец. Он протер глаза, но тот оказался на прежнем месте. Позади Тома шоссе уходило далеко во тьму.
Когда он снова поглядел на Палец, тот вроде стал уже немного ближе, и к четырем часам утра, когда внутренний голос принялся нашептывать, что пора отыскать хорошее укромное местечко для того, чтобы схорониться там днем, уже не было сомнений в том, что он значительно приблизился к ориентиру. Но этой ночью ему туда не добраться.
А когда он наконец доберется до него (если предположить, что они не найдут его днем)? Что тогда?
Это не имело значения.
Ник скажет ему. Добрый старина Ник.
Том никак не мог дождаться, когда же он наконец вернется в Боулдер и повидает его, да, в натуре.
Он отыскал довольно удобное место в тени огромного гребня скалы и почти мгновенно уснул. Этой ночью он одолел около тридцати миль к северо-востоку и теперь подходил к Мормон-Маунтинс.
После полудня большая гремучая змея подползла к нему, чтобы укрыться от дневной жары. Она свернулась возле Тома, поспала немного, а потом уползла.

После полудня Флагг стоял на краю крыши солярия и смотрел на восток. Солнце зайдет через четыре часа, и тогда недоделанный снова двинется в путь.
Сильный и ровный ветер пустыни колыхал его темные волосы над пылающим лбом. Город кончался так резко, уступая место пустыне. Несколько афишных тумб на краю пустоты — и все. Такая безбрежная пустыня, столько мест, чтобы спрятаться. Людям и раньше случалось уходить в эту пустыню, и с тех пор их никто больше не видел.
— Но только не в этот раз, — прошептал он. — Я найду его. Я его найду.
Он не мог объяснить, почему так важно схватить недоумка; смысл проблемы постоянно ускользал от него. Все больше и больше он чувствовал тягу просто действовать, двигаться, что-то делать.  Разрушать.
Вчера вечером, когда Ллойд сообщил ему о взрывах вертолетов и гибели трех пилотов, ему пришлось использовать всю свою волю, чтобы удержаться от вспышки жуткой кричащей ярости. Первым его побуждением было немедленно приказать построить вооруженную колонну: танки, огнеметы, бронемашины — все, что у них есть. Они смогут войти в Боулдер через пять дней. И со всей этой вонючей кучей будет покончено через полторы недели.
Конечно.
А если на горных перевалах выпал ранний снег, это станет концом великого «вермахта». А ведь уже 14 сентября. Хорошая погода маловероятна. Как же, черт возьми, могло так быстро пролететь время?
Но он был самым сильным человеком на планете, разве нет?
Может, и есть кто-то вроде него в России, Китае или Иране, но здесь проблем не будет как минимум до следующего десятилетия. Теперь важно лишь одно — что господствует он, он знал это, он чувствовал.  Он силен, вот все, что сможет сказать им дебил… если  ему удастся не заблудиться в пустыне и не замерзнуть в горах. Он сможет сообщить им только то, что люди Флагга живут в страхе перед Праздным Гулякой и что они подчинятся любому приказу Праздного Гуляки. Он сможет рассказать им лишь то, что впоследствии деморализует их волю. Так почему же он весь во власти упорного гнетущего чувства, что Каллен должен быть найден и убит, прежде чем покинет запад?
«Потому что я так хочу, и я должен получить то, что хочу, и этой причины вполне достаточно». 
И Мусорщик. Он думал, что Мусорщик не представляет никакой опасности. Он полагал, что Мусорщика можно вышвырнуть как испорченный инструмент. Но тому удалось сделать то, чего не смогла бы устроить вся Свободная Зона. Он испортил надежный механизм, суливший победу темному человеку.
«Я ошибся…» 
То была ненавистная мысль, и он не позволит своему разуму довести ее до логического конца. Он швырнул свой стакан через низкий поручень крыши и увидел, как тот, крутясь в воздухе, падает вниз. Неожиданно злобная мысль — мысль обиженного ребенка — сверкнула у него в мозгу: «Хоть бы он врезал кому-нибудь по башке!» 
Далеко внизу стакан ударился о парковочную площадку и разбился… так далеко внизу, что темный человек даже не услышал звона.
В Индиан-Спрингс бомб больше не нашли. Там все перевернули вверх дном. Очевидно, Мусор зарядил первое, что попалось ему под руку, — «стрекозы» в ангаре 9 и грузовики с цистернами, стоящие рядом на автобазе.
Флагг повторил прежний приказ, чтобы Мусорщика убили при первом появлении. Одна мысль, что Мусор бродит где-то там, среди всех этих складов оружия, где одному Богу известно, что еще может храниться, сейчас по-настоящему действовала ему на нервы.
«Нервы». 
Да. Торжествующая уверенность продолжала убывать.
Когда это началось? Он не мог точно сказать. Он знал лишь, что все стало ветшать. Ллойд тоже знал это. Он понял это по тому, как Ллойд смотрел на него. Может, будет совсем не глупо, если с Ллойдом еще до конца зимы произойдет какой-нибудь несчастный случай. Он на короткой ноге со слишком многими людьми из дворцовой охраны — ребятами вроде Уитни Хоргана и Кена Демотта. Даже с Берлсоном, который проболтался о красном списке. Он лениво прикинул, не содрать ли за это с Берлсона шкуру живьем.
«Но если бы Ллойд знал про красный список, ничего этого не…» 
— Заткнись, — пробормотал он. — Просто… возьми… и заткнись!
Но мысль так легко не исчезла. Почему он не дал Ллойду имена людей верхнего эшелона Свободной Зоны? Он не знал, не мог вспомнить. Казалось, тогда на это была довольно веская причина, но чем больше он старался вспомнить ее, тем дальше она ускользала от него. Было ли это всего лишь хитроумным решением не класть слишком много яиц в одну корзину, то есть чувством, что нельзя доверять слишком много секретов одному человеку, даже если тот так туп и предан, как Ллойд Хенрид?
На его лице появилось выражение растерянности. Неужели он все время принимал такие идиотские решения?
И кстати, насколько предан ему Ллойд? То выражение в его глазах…
Резко, без всякого перехода он решил выкинуть все это из головы и взлететь. От этого ему всегда становилось лучше. Это заставляло его чувствовать себя сильнее, спокойнее и здорово прочищало мозги. Он взглянул в пустынное небо. (Я есть, я есть, Я ЕСТЬ…) 
Его скошенные каблуки оторвались от крыши солярия, зависли, поднялись еще на дюйм. Потом на два. К нему пришел покой, и вдруг он понял, что сумеет найти ответы. Все стало проясняться. Сначала он должен…
— Они идут за тобой, ты это знаешь.
Он рухнул вниз при звуке этого тихого, тусклого голоса. Дрожь потрясения поднялась по его ногам, прошла через весь хребет и достигла челюсти; та щелкнула. Он круто обернулся, как кошка. Но его искрящаяся ухмылка растаяла, когда он увидел Надин. Она была одета в белую ночную сорочку — ярды легкого газового материала окутывали ее тело. Волосы, такие же белые, как и сорочка, развевались вокруг лица. Она была похожа на какую-то мертвенно-бледную, доведенную до безумия сивиллу, и помимо своей воли Флагг испугался. Она сделала легкий шаг к нему. Ноги ее были босы.
— Они подходят. Стю Редман, Глен Бейтман, Ральф Брентнер и Ларри Андервуд. Они подходят, и они убьют тебя, как ласку, ворующую кур.
— Они в Боулдере, — сказал он, — прячутся под кроватями и оплакивают мертвую негритянку.
— Нет, — равнодушно сказала она. — Сейчас они почти в Юте. Скоро они будут здесь. И истребят тебя как заразу.
— Заткнись. Ступай вниз.
— Я сойду вниз, — сказала она, приближаясь к нему, и теперь она улыбалась — улыбкой, бросившей его в дрожь. Яркий цвет потускнел и сошел с его щек, а вместе с ним, казалось, иссякла и его странная, неутомимая жизнеспособность. На мгновение он почувствовал себя старым и бренным. — Я сойду вниз… как и ты.
— Убирайся.
— Мы сойдем с тобой вниз, — пропела она, улыбаясь… и это было ужасно. — Вниз, внииииз… 
— Они в Боулдере !
— Они уже почти здесь.
— Ступай вниз! 
— Все, что ты делаешь здесь, распадается на части, а почему бы и нет? Период полураспада зла всегда относительно короток. Люди шепчутся о тебе. Они говорят, ты позволил убежать Тому Каллену, обыкновенному дефективному парнишке, но достаточно ушлому, чтобы перехитрить Рэндалла Флагга. — Ее слова стали вылетать все быстрее и быстрее, продираясь сквозь радостную улыбку. — Они говорят, твой эксперт по оружию спятил, а ты не знал, что это случится. Они боятся, что все привезенное им из пустыни в следующий раз может обратиться против них, а не против людей с востока. И они уходят. Ты знал об этом?
— Ты лжешь, — прошептал он. Его лицо стало белым как простыня, глаза вытаращились. — Они не посмеют.  А если бы осмелились, я бы знал.
Она уставилась пустым взглядом через его плечо на восток.
— Я вижу их, — прошептала она. — Они покидают свои посты в тишине ночи, и твой глаз их не видит. Они покидают свои посты и ускользают прочь. Рабочая команда выезжает числом в двадцать человек, а возвращаются восемнадцать. Охранники границы разбегаются. Они боятся, что чаша весов склоняется не в твою сторону. Они покидают тебя, бросают тебя, а те, что остались, и пальцем не шевельнут, когда придут люди с востока и покончат с тобой раз и навсегда…
Это сломалось. Что бы там ни было внутри его, оно сломалось.
— ТЫ ЛЖЕШЬ!  — заорал он на нее. Его руки обрушились на ее плечи, переломив ключицы, как карандаши, он поднял ее тело высоко над головой, в тусклое голубое небо пустыни, и, повернувшись на каблуках, размахнулся и швырнул ее за парапет, как раньше бросил стакан. Он увидел улыбку огромного облегчения и триумфа на ее лице, неожиданный проблеск разума в глазах и понял: она раздразнила его, чтобы он сделал это, каким-то образом осознавая, что только он может освободить ее…
«И она носила его ребенка». 
Он перегнулся через низкий парапет, чуть не потеряв равновесие, попытался вернуть невозвратимое. Ее ночная рубашка взметнулась вверх. Его рука ухватилась за газовый материал, и он почувствовал, как ткань рвется, оставляя в руке лишь клочок, такой прозрачный, что сквозь него были видны его пальцы — как обрывки сна при пробуждении.
И она полетела вниз, ногами вперед. Рубашка ее, задравшись до самой шеи, волнами накрывала ее лицо. Она не кричала.
Она летела вниз бесшумно, как неисправная сигнальная ракета.
Когда Флагг услыхал неописуемый глухой удар ее жесткого приземления, он задрал голову в небо и завыл.
«Это ничего не меняет, это ничего не меняет». 
Все было по-прежнему в его руках.
Он снова перегнулся через парапет и стал смотреть, как они сбегаются к ней, словно железные опилки к магниту. Или черви к куску требухи.
Они казались такими маленькими, а он стоял так высоко над ними.
Нужно полетать, решил он, и вернуть утраченное спокойствие.
По прошло много, очень много времени, прежде чем его каблуки оторвались от солярия, а когда они приподнялись, то зависли всего в четверти дюйма над бетоном. Выше подняться он не смог.

Том проснулся в восемь часов вечера, но было еще слишком светло, чтобы пускаться в путь. Он ждал. Ник снова приходил к нему во сне. И они разговаривали. Болтать с Ником было так здорово.
Он лежал в тени большой скалы и смотрел, как темнеет небо. Стали выглядывать звезды. Он подумал про картофельные чипсы и пожалел, что у него их с собой нет. Когда он вернется в Зону, — если он вернется в Зону — у него их будет столько, сколько он пожелает. Он станет объедаться картофельными чипсами. И наслаждаться любовью своих друзей. Вот чего не хватало там, в Лас-Вегасе, решил он, — обыкновенной любви. Они были приятными людьми и все такое, но в них не хватало любви. Потому что они были слишком поглощены страхом. Любовь плохо растет там, где царит один лишь страх, совсем как растения не очень-то хорошо приживаются там, где всегда темно.
Только грибы и поганки вырастают большими и жирными в темноте — это даже он знал, да, в натуре.
— Я люблю Ника, и Фрэнни, и Дика Эллиса, и Люси, — прошептал Том. Это была его молитва. — Я люблю Ларри Андервуда и Глена Бейтмана тоже. Я люблю Стэна и Рону. Я люблю Ральфа. Я люблю Стю. Я люблю…
Странно, как легко приходили к нему их имена. Ведь раньше там, в Зоне, он был счастлив, если мог вспомнить имя Стю, когда тот приходил к нему в гости. Его мысли перескочили на его игрушки. Его гараж, его машинки, игрушечные поезда. Он играл в них часами. Но сейчас он раздумывал, захочется ли ему играть в них так долго, когда он вернется… если вернется.  Все будет не так, как раньше. Это грустно, но, быть может, и хорошо.
— Господь — мой пастырь, — тихо говорил он. — Мне ничего не надо. Он дает мне лежать на зеленой траве. Он мажет мою голову маслом. Он обучает меня кунфу перед лицом моих врагов. Аминь.
Теперь уже достаточно стемнело, и он двинулся дальше. К половине двенадцатого ночи он добрался до Божьего Пальца и задержался там, чтобы наскоро перекусить. Место тут было высокое, и, оглядываясь на пройденный путь, он заметил движущиеся огоньки. На большаке, подумал он. Они ищут меня.
Том снова глянул на северо-восток. Далеко впереди он увидел едва заметный в темноте (луна через две ночи после полнолуния уже начала убывать) громадный гранитный купол. Сейчас ему нужно идти туда.
— У Тома стерты ноги, — прошептал он самому себе, но не без некоторой радости. Все могло обернуться гораздо хуже, чем стертые ноги. — НУ И ДЕЛА, в натуре, стерты ноги.
Он шел вперед, и ночные зверюшки разбегались от него, и к тому времени, когда он прилег на рассвете, он отшагал почти сорок миль. Граница Невады с Ютой была уже недалеко, к востоку от него.
К восьми утра он крепко спал, подложив под голову свою куртку. Его глаза вдруг быстро забегали под закрытыми веками.
Пришел Ник, и Том говорил с ним.
Спящие брови Тома нахмурились. Он сказал Нику, как ждет не дождется вновь увидеться с ним.
Но по какой-то причине, которую он не мог понять, Ник отвернулся.

Глава 68

Ох, как же история повторяется: Мусорщик снова жарился заживо на дьявольской сковородке, но на этот раз не было никакой надежды на то, что прохладные фонтаны Циболы вернут ему силы.
«Вот чего я заслужил, и больше я ничего не заслуживаю». 
Его кожа обгорала, слезала, обгорала и снова слезала, и в конце концов она не загорела, а почернела. Он стал ходячим доказательством того, что в облике человека в итоге проявляется его сущность. Мусорщик выглядел так, словно кто-то искупал его в керосине номер 2 и поднес к нему горящую спичку. Голубизна его глаз потускнела в постоянном слепящем свете пустыни, и заглядывать в них было все равно что глядеть в жуткие, безразмерные дыры в космосе. На нем была одежда, имитирующая костюм темного человека, — рубаха в красную клетку с открытым воротом, выцветшие джинсы и походные сапоги, уже потертые, исцарапанные и смятые в гармошку. Но он выбросил свой амулет с красным пятном. Он не заслужил носить его. Он расписался в своей никчемности. И, подобно всем несовершенным дьяволам, он был вычеркнут.
Он застыл под палящим солнцем и провел худой трясущейся рукой по лбу. Он был предназначен для этого места и времени — вся его жизнь была подготовкой к этому. Он прошел через раскаленные коридоры ада, чтобы добраться сюда. Он вытерпел отцеубийцу-шерифа, вытерпел то место в Терре-Хоте, он вытерпел Карли Йейтса. После всей своей странной и одинокой жизни он нашел друзей. Ллойда. Кена. Уитни Хоргана.
И, ох Господи, он все это изгадил. Он заслужил, что жарится здесь, на этой дьявольской сковородке. Существует ли искупление для него? Про то мог знать темный человек. Мусорщик не знал.
Он теперь уже почти не мог вспомнить, что случилось, — может, потому, что его искореженный разум не хотел  вспоминать. До своего последнего кошмарного возвращения в Индиан-Спрингс он провел в пустыне больше недели. Скорпион ужалил его в средний палец левой руки (трах-пальчик, как со своей неизменной вульгарностью обозвал бы его давным-давно исчезнувший Карли Йейтс в том давным-давно исчезнувшем Поутэнвилле), и эта рука распухла, как наполненная водой резиновая перчатка. Неземной огонь пылал у него в голове. И все равно он шел дальше.
В конце концов он вернулся в Индиан-Спрингс, все еще ощущая себя плодом воображения кого-то. Там зашел какой-то добродушный разговор, когда люди рассматривали его находки: зажигательные запалы, контактные мины — словом, так, безделушки. Мусорщик почувствовал себя неплохо — впервые с тех пор, как его ужалил скорпион.
А потом без всякого перехода время как-то сместилось, и он оказался опять в Поутэнвилле. Кто-то сказал: «Те, кто балуется с огнем, ссут в постель, Мусор», — и он поднял взгляд, ожидая увидеть Билли Джемисона, но то был не Билл, то был Рич Граудемор из Поутэнвилла, ухмылявшийся и ковырявший спичкой в зубах, с черными от масла руками, потому что он забежал сюда из заправочной станции «Тексако» на углу, чтобы сыграть в бильярд во время обеденного перерыва. А кто-то еще сказал: «Ты лучше убери это, Ричи, а то Мусор вернулся в город», — и поначалу голос походил на голос Стива Тоубина, только это был не Стив. Это был Карли Йейтс в своей старой, поношенной мотоциклетной куртке с капюшоном. С возрастающим ужасом он увидел, что они все здесь — беспокойные мертвецы ожили. Ричи Граудемор, и Карли, и Норм Моррисетт, и Хэтч Каннингем — тот, который уже начал лысеть, хотя ему было всего восемнадцать, и которого все остальные звали Хэтч Лизунчик.
И они издевались над ним. И тогда все вернулось быстро и грубо через дымку прошедших в лихорадке лет. «Эй, Мусор, почему ты не спалил ШКОЛУ?», «Эй, Мусорок, ты еще не спалил себе хер?», «Эй, Мусорщик, я слышал, ты пердишь газом от зажигалок „Ронсон“, это правда?» 
Потом Карли Йейтс: «Эй, Мусор, что сказала старуха Семпл, когда ты спалил ее пенсионный чек?» 
Он попытался заорать на них, но из горла у него вырвался лишь слабый шепот:
— Не спрашивайте меня больше про чек старухи Семпл…
И убежал.
Все остальное было сном. Он доставал зажигательные запалы и прилаживал их к грузовикам на автобазе. Его руки работали сами по себе, а разум в смятении витал где-то далеко. Его видели, когда он сновал от своего вездехода к автобазе, некоторые даже махали приветственно руками, но никто не подошел и не спросил, что он тут делает. В конце концов он ведь был любимчиком Флагга.
Мусор делал свое дело и думал про Терре-Хот.
В Терре-Хоте они давали ему кусать резиновую штуковину, когда подвергали электрошоку, а человек у приборной панели временами походил на отцеубийцу-шерифа, временами — на Карли Йейтса, а порой — на Хэтча Лизунчика. И он истерически клялся себе, что на этот раз не обмочится. И каждый раз ему это не удавалось.
Покончив с грузовикам и, он зашел в ближайший ангар и разобрался со «стрекозами». Ему понадобились таймеры к запалам, чтобы устроить все как следует, и он сходил на складскую кухню и отыскал там больше дюжины пластиковых таймеров из дешевых магазинчиков «За пять и десять». Ставишь их на пятнадцать минут или на полчаса, и, вернувшись к нулю, они делают «дзинь»,  и ты знаешь, что пора вынимать пирог из духовки. Только на этот раз, подумал Мусор, вместо «дзинь»  они сделают «бум».  Ему это понравилось. Получалось неплохо. Если Карли Йейтс или Рич Граудемор попытаются взлететь на одном из этих вертолетов, их ожидает большой жирненький сюрприз. Он попросту присоединил кухонные таймеры к системам зажигания на вертолетах.
Когда с этим было покончено, настало мгновение просветления. Мгновение выбора. Он с любопытством оглядел стоявшие в ангаре вертолеты, а потом взглянул на свои руки. Они пахли как сгоревшие пистоны. Но здесь был не Поутэнвилл. В Поутэнвилле не было вертолетов. Солнце в Индиане не сверкало так ослепительно ярко, как здесь. Он был в Неваде. Карли и его дружки по бильярду мертвы. Они умерли от супергриппа.
Мусор обернулся и неуверенно взглянул на дело своих рук. Чем он тут занимался, портя снаряжение темного человека? Это было бессмыслицей, безумием. Он сейчас все разберет — и быстро.
О, но как же чудесные взрывы?
Любимые пожары? 
Горящее топливо для реактивных самолетов, растекающееся повсюду. Взрывающиеся в небе вертолеты. Какая красота.
И неожиданно он отшвырнул прочь свою новую жизнь и рысцой побежал к своему вездеходу с вороватой улыбкой на почерневшем от солнца лице. Он забрался в него и уехал… но не слишком далеко. Он подождал. И наконец грузовик с цистерной выехал из гаража автобазы и пополз по асфальту, как большой грязнооливковый жук. И когда он взорвался, выплеснув горящую жидкость во все стороны, Мусор выронил свой полевой бинокль и завыл в небо, потрясая кулаками в безумном веселье, которое не мог выразить словами. Но веселье длилось недолго. На смену ему пришли дикий ужас и горестное раскаяние.
Он ринулся на северо-запад, в пустыню, разогнав вездеход до почти самоубийственной скорости. Как давно это было? Он не знал. Если бы ему сказали, что сегодня 16 сентября, он бы лишь кивнул без малейшего проблеска понимания.
Он думал, что покончит с собой, что ничего другого для него не осталось, все ополчились на него, так оно и должно быть. Когда ты кусаешь ладонь, которая тебя кормит, тебе следует ожидать, что она сожмется в кулак. Это не только закон жизни, это справедливость. В багажнике у него было с собой три канистры бензина. Он обольет им себя, а потом зажжет спичку. Это и будет то, что он заслужил.
Но он не сделал этого. Сам не знал почему. Какая-то сила, более властная, чем чувство раскаяния и одиночества, остановила его. Казалось, что даже сжечь себя наподобие буддийского монаха было недостаточным наказанием. Он заснул. А когда проснулся, то обнаружил, что новая мысль заползла в его мозг, пока он спал, и мысль эта была:
«ИСКУПЛЕНИЕ». 
Возможно ли такое? Он не знал. Но если он найдет что-то… что-то большое…  и привезет это темному человеку в Лас-Вегас, то, может быть, это станет реальным? И даже если ИСКУПЛЕНИЕ  невозможно, то еще остается РАСПЛАТА.  Если так, то у него все же есть шанс умереть с миром.
Но что? Что это может быть такое? Что было достаточно большим для ИСКУПЛЕНИЯ  или хотя бы для РАСПЛАТЫ ? Не мины и не колонна огнеметов, не гранаты и не автоматы. Всего этого недостаточно. Он знал, где располагались два огромных экспериментальных бомбардировщика (их собрали без согласования с конгрессом, взяв деньги из секретных фондов), но он не мог доставить их в Вегас, а даже если бы и смог, там не было никого, кто сумел бы поднять их в воздух. Судя по их виду, для этого нужна команда из десяти человек, если не больше.
Он был словно инфракрасный радар, который чувствует тепло в темноте и отображает источники этого тепла в виде дьявольских красных силуэтов. Каким-то странным способом он умел чувствовать те вещи, которые были оставлены в этой пустоши, где разрабатывалось столько военных проектов. Он мог отправиться прямо на запад, точно к базе «Блю», откуда все это началось. Но холодная чума была ему не по вкусу, и своим мудреным, но не совсем лишенным логики способом он думал, что Флаггу она тоже не придется по вкусу. Чуме все равно кого убивать. Для человеческой расы могло оказаться полезным, если бы основатели базы «Блю» никогда не забывали об этом простом факте.
Поэтому он двинулся на северо-запад от Индиан-Спрингс, в песчаные пустоши военно-воздушных частей Неллиса, останавливая свой вездеход, когда ему приходилось продираться через высокие заборы с колючей проволокой, испещренные надписями вроде: СОБСТВЕННОСТЬ ПРАВИТЕЛЬСТВА США. ПРОЕЗДА НЕТ. ЧАСОВЫЕ ВООРУЖЕНЫ. СТОРОЖЕВЫЕ СОБАКИ. ЧЕРЕЗ ЭТУ ПРОВОЛОКУ ПРОПУЩЕН ВЫСОКОВОЛЬТНЫЙ ТОК. Но электричество было мертво, как и сторожевые псы, и вооруженные часовые, и Мусорщик ехал дальше, время от времени чуть изменяя курс. Его влекло, влекло к чему-то. Он не знал, что это такое, но думал, что это было большим. Достаточно большим.
Надувные шины вездехода ровно катились вперед, таща Мусора через пересохшие рвы и вверх по склонам, таким каменистым, что они походили на наполовину высунувшиеся из песка хребты стегозавров. Воздух был неподвижен и сух. Температура поднялась чуть выше тридцати градусов. Единственным звуком, раздававшимся вокруг, был рев двигателя вездехода.
Он взобрался на вершину холма, посмотрел, что там, внизу, и на секунду переключился на «нейтралку», чтобы разглядеть получше.
Там, внизу, раскинулся беспорядочный комплекс строении, сверкавших на раскаленном солнце как ртуть. Сборные железные домики и низкое шлакоблочное здание. На пыльных улицах тут и там застыли машины. Вся зона была обнесена тремя рядами колючей проволоки, и вдоль проволоки он увидел фарфоровые проводники. Не те маленькие проводнички размером с сустав пальца, которые ставят на слабенькой электрозащите, а гигантские — величиной примерно с кулак.
С восточной стороны к караульному помещению, похожему на увеличенную коробку из-под пилюль, вело заасфальтированное двухрядное шоссе. Никаких маленьких объявлений вроде ПРЕДЪЯВИТЕ СВОЮ КАМЕРУ ПОСТОВОМУ или ЕСЛИ ВАМ У НАС ПОНРАВИЛОСЬ, СООБЩИТЕ СВОЕМУ КОНГРЕССМЕНУ. Единственная надпись, выведенная красными буквами на желтом фоне — цвета опасности, — была краткой и ясной: ПРЕДЪЯВИТЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ НЕМЕДЛЕННО.
— Спасибо, — прошептал Мусорщик. Он понятия не имел, кого благодарит. — Оо, спасибо… спасибо.
Особое чутье привело его к этому месту, но он всегда знал, что оно здесь. Где-то здесь.
Он врубил передачу и покатил вниз с холма. Через десять минут он подъехал к шоссе, ведущему к караульному помещению. Дорога была перегорожена выкрашенными в черно-белые полосы барьерами, и Мусорщик вылез, чтобы как следует осмотреть их. Места вроде этого снабжали большими генераторами, чтобы иметь в запасе достаточно аварийной энергии. Он сомневался, что какой-то генератор мог продолжать работать в течение трех месяцев, но все равно ему нужно было соблюдать крайнюю осторожность и, прежде чем входить, убедиться, что все обесточено. То, что ему нужно, теперь было совсем рядом. И он не позволит себе расслабиться и оказаться поджаренным, как ростбиф в микроволновой печке.
Из-за шестидюймового пуленепробиваемого стекла выглядывала и смотрела куда-то мимо него мумия, одетая в военную форму.
Мусорщик нырнул под барьер возле входа в караульное помещение и подошел к двери этого маленького бетонного здания. Он толкнул ее, и она открылась. Это было хорошо. Когда такое место подключается к аварийному энергоснабжению, все должно запираться автоматически. Если ты принимаешь в это время душ, то оказываешься запертым в ванной, пока не минует кризис. Но если аварийная система выходит из строя, все снова отпирается.
Or мертвого часового исходил странный сухой запах, похожий на смесь сахара с корицей, приготовленную для тостов. Труп не разложился и не сгнил, он просто высох. На нем все еще сохранились черные пятна пониже шеи — отличительные знаки Капитана Скорохода. В углу за его спиной стояла автоматическая винтовка «браунинг». Мусорщик взял ее и вернулся наружу.
Он поставил рычажок на одиночный огонь, осмотрел прицел, а потом упер приклад в свое костлявое правое плечо. Он прицелился в один из фарфоровых проводников и выстрелил Раздался громкий треск, похожий на хлопок в ладоши, и в нос ударил будоражащий запах кордита. Проводник разлетелся вдребезги, но лилово-белой вспышки от тока высокого напряжения не последовало. Мусорщик улыбнулся.
Напевая, он подошел к воротам и осмотрел их. Как и дверь в караульном помещении, они не были заперты. Он приоткрыл их чуть-чуть, а потом застыл на месте. Здесь под асфальтом была заложена мина. Он не понимал, откуда ему это известно, но он знал. Она могла быть заряжена, а могла и нет.
Он вернулся к вездеходу, врубил передачу и повел его прямо на заградительные барьеры. Они разлетелись с громким-скрежетом и треском, и большие колеса вездехода проехали по обломкам. Раскаленное солнце пустыни садилось. Странные-глаза Мусорщика весело сверкали. Перед воротами он вылез из вездехода и снова врубил передачу. Пустая машина покатилась вперед в настежь распахнутые ворота. Мусорщик нырнул в караульное помещение.
Он зажмурил глаза, но взрыва не последовало. Это было хорошо; здесь действительно все было как следует перекрыто. Их 6  аварийная система могла действовать месяц, может, два, но в конце концов жара и отсутствие постоянного наблюдения и ремонта доконали ее. И все равно он будет соблюдать осторожность.
Тем временем его вездеход мирно катился к сборному железному строению. Мусорщик потрусил за ним на территорию базы и нагнал его как раз в тот момент, когда тот въехал в пролет, который, судя по указателю, считался здесь Иллинойс-стрит. Он снова поставил рычаг на «нейтралку», и вездеход остановился. Он забрался внутрь, развернулся и подъехал к фасаду железного строения.
Это был барак. Из его затененного нутра доносился тот же запах смеси сахара с корицей. Около двадцати солдат валялось среди примерно пятидесяти коек. Мусорщик поплелся по проходу между рядами коек, сам не зная, куда направляется. Тут не было ничего интересного для него, не так ли? Эти люди когда-то служили своего рода оружием, но их нейтрализовал грипп.
Но в самой задней части здания его кое-что заинтересовало. Плакат. Он подошел ближе, чтобы прочесть, что там написано. Стояла чудовищная жара, от которой у него распухла голова, в ней словно стучали молоты. Но, встав перед плакатом, он начал улыбаться. Да, это было здесь. Где-то на этой базе находилось то, что он искал.
На плакате был нарисован человечек, как из мультиков, стоящий под нарисованным душем. Он усердно намыливал свои нарисованные гениталии; почти все они были покрыты нарисованными пузырьками. Надпись внизу гласила: ЗАПОМНИТЕ! В ВАШИХ ЖЕ ИНТЕРЕСАХ ПРИНИМАТЬ ДУШ КАЖДЫЙ ДЕНЬ!
А под этим была нарисована черно-желтая эмблема — три треугольника остриями вниз.
Символ радиации.
Мусорщик рассмеялся как ребенок и захлопал в ладоши в мертвой тишине помещения.

Глава 69

Уитни Хорган нашел Ллойда в его комнате, лежавшим на большой круглой кровати, которую он еще совсем недавно делил с Дайной Джургенз. На голой груди у него стоял большой стакан джина с тоником. Он печально уставился на свое отражение в зеркале над головой.
— Заходи, — сказал он, увидав Уитни. — Ради бога, без церемоний. Можешь не стучаться, паскуда. — Последнее слово прозвучало как пассуда. 
— Ты надрался, Ллойд? — осторожно спросил Уитни.
— He-а. Не совсем. Но стараюсь.
— Он  здесь?
— Кто? Бесстрашный Вождь? — Ллойд сел. — Где-то здесь бродит. Полночный Бродяга. — Он рассмеялся и снова лег.
— Ты следи за тем, что болтаешь, — тихим голосом произнес Уитни. — Тебе ведь известно, что не стоит накачиваться крепкой дрянью, когда он…
— Ты прав, — кивнул Ллойд. — У стен есть уши. У ё…х стен есть уши. Слышал когда-нибудь такую поговорку?
— Да, пару раз приходилось. Здесь так оно и есть, Ллойд.
— Еще бы. — Ллойд вдруг резко сел и швырнул стакан — через всю комнату. Стакан разбился. — А это для уборщика, верно, Уитни?
— С тобой все в порядке, Ллойд?
— Все нормально. Хочешь джина с тоником?
Уитни секунду колебался.
— He-а. Не люблю без лайма.
— Эй, только, ради Бога, не говори «нет» из-за этого! У меня есть  лайм. Нацежу тебе из маленькой бутылочки. — Ллойд подошел к бару и достал пластиковую бутылку концентрата в форме лайма. — Похожа на левое яйцо Зеленого Великана. Забавно, ммм?
— А он по вкусу как лайм?
— Конечно, — мрачно буркнул Ллойд. — А какой, ты  думал, он на вкус? Как ё…ая вишневка? Ну так как? Будь мужиком и выпей со мной.
— Ну… ладно.
— Выпьем у окошка и полюбуемся открывающимся из него видом.
— Нет, — хрипло и резко выдавил Уитни. Ллойд остановился на пути к бару, лицо его неожиданно побледнело. Он посмотрел на Уитни, и на мгновение их взгляды пересеклись.
— Ага, ладно, — сказал Ллойд. — Прости, парень. Поганая шутка.
— Все нормально.
Но все не было нормально, и они оба знали это. Женщина, которую Флагг представил как свою невесту, вчера совершила прыжок с высоты. Ллойд помнил, как Главный Козырь говорил, что Дайна не сумеет прыгнуть с балкона, потому что окна здесь не открываются. Но в отеле был солярий. Должно быть, тут полагали, что никто из по-настоящему  азартных игроков — в большинстве своем арабов — никогда не прыгнет. Много они знали!
Он приготовил для Уитни джин с тоником, и они некоторое время сидели и пили молча. Снаружи садилось солнце, небо было все в красных отблесках. Наконец Уитни произнес тихим, едва слышным голосом:
— Ты думаешь, она и вправду бросилась сама?
— Какая разница? — пожал плечами Ллойд. — Конечно. Я думаю, сама. А ты не бросился бы, если бы вышел замуж за него ? Допил?
Уитни заглянул в свой стакан и с некоторым удивлением увидел, что действительно допил. Он протянул его Ллойду, и тот понес его к бару. Ллойд наливал джин щедрой рукой, ну Уитни уже приятно кружилась голова.
Снова они некоторое время пили молча, глядя на закат.
— Что слышно про этого парня Каллена? — в конце концов спросил Уитни.
— Ничего. Полный ноль. Зеро. Я ничего не слышу. Барри ничего не слышит. Ничего с шоссе 40, с шоссе 30, с шоссе 2 и 74, и с I–15. Ничего с объездных дорог. Все они перекрыты, и везде пусто. Он где-то в пустыне, и, если он будет идти ночами и сумеет все время двигаться на восток, он проскользнет. Да и как бы там ни было, какое это имеет значение? Что он сможет им сообщить?
— Я не знаю.
— Я тоже. Пускай себе идет, вот что я скажу.
Уитни стало не по себе. Ллойд снова подошел на опасно близкое расстояние к критике в адрес шефа. Он еще больше опьянел и был этому рад. Возможно, скоро он наберется смелости сказать то, зачем пришел.
— Я тебе скажу кое-что, — выговорил Ллойд, наклоняясь к нему. — Он теряет очки. Слышал когда-нибудь такую ё…ю поговорку? Пошла восьмая подача, и он теряет очки, а в стойле не осталось никого, в-рот-их-мать, чтобы переломить счет.
— Ллойд, я…
— Ты допил?
— Да… наверно.
Ллойд соорудил еще по порции. Одну вручил Уитни, и, глотнув, тот слегка передернулся. Там был почти чистый джин.
— Теряет очки, — сказал Ллойд, возвращаясь к своему монологу. — Сначала Дайна, потом этот малый, Каллен. Его собственная жена — если она была ею — идет и бросается с крыши. По-твоему, ее двойное ё…е сальто с высоты входило в его планы?
— Нам не стоит болтать про это.
— А Мусорщик. Погляди, что натворил этот малый. При таких друзьях зачем нужны враги? Вот что я хотел бы знать.
— Ллойд…
Ллойд упрямо качал головой.
— Я совсем ничего не понимаю. Все шло так хорошо, вплоть до той самой ночи, когда он пришел и сказал, что старуха умерла там, в Свободной Зоне. Он сказал, что последнее препятствие убралось с нашего пути. Но вот тогда-то и начались все эти забавные выкрутасы.
— Ллойд, я правда думаю, что нам не стоит…
— Теперь я просто не знаю. Наверно, мы сможем взять их наземным штурмом весной. До того точно не сумеем. Но Бог его знает, чем они смогут вооружиться к тому времени. Мы собирались врезать им, прежде чем они сумеют выкинуть какие-то забавные сюрпризы, а теперь мы не можем. Плюс, Господи Боже Пресвятой на Небесах, еще есть Мусорок, о котором стоит поразмыслить. Он шляется где-то там, по пустыне, и я уверен на все сто…
— Ллойд, — тихим прерывистым голосом произнес Уитни, — послушай меня.
Ллойд участливо склонился к нему.
— Что? В чем проблема, старый осел?
— Я даже не знал, хватит ли у меня духу спросить тебя, — сказал Уитни, судорожно стиснув в руке стакан. — Я и Главный Козырь, и Ронни Сайкс, и Дженни Энгстром… Мы рвем когти. Хочешь с нами? Господи Иисусе, я, наверное, рехнулся, если говорю тебе, когда ты так повязан с ним.
— Рвете когти? Куда ж вы собрались?
— Наверное, в Южную Америку. В Бразилию. Это, должно быть, достаточно далеко, чтобы чувствовать себя там в безопасности. — Он запнулся в нерешительности, а потом продолжал: — Полным-полно людей уже слиняли. Ну, может, не полным-полно, но много, и с каждым днем их все больше. Они не думают, что Флагг может это пресечь. Некоторые уходят на север, к Канаде. Для меня там слишком холодно. Но я хочу убраться отсюда. Я б пошел на восток, если бы думал, что они примут меня. И если бы был уверен, что мы прорвемся. — Уитни резко замолчал и горестно уставился на Ллойда. У него было лицо человека, который понял, что зашел слишком далеко.
— Ты не дрейфь, — мягко сказал Ллойд. — Я не стану стучать на тебя, старина.
— Тут просто… все пошло так плохо, — печально произнес Уитни.
— Когда вы собираетесь идти? — спросил Ллойд.
Уитни кинул на него сузившийся подозрительный взгляд.
— Аа, забудь, что я спросил, — махнул рукой Ллойд. — Допил?
— Еще нет, — сказал Уитни, заглянув в свой стакан.
— Я — да. — Он пошел к бару и, стоя спиной к Уитни, сказал: — Я бы не смог.
— Мм-м?
— Не смог бы!  — резко произнес Ллойд и повернулся к Уитни. — Я кое-что должен ему. Я ему многим обязан. Он вытащил меня из поганой передряги там, в Финиксе, и с тех пор я все время с ним. Это кажется дольше, чем есть на самом деле. Иногда это кажется целой вечностью.
— Еще бы.
— Но это еще не все. Он что-то сделал со мной, сделал меня смышленее, что ли. Я не знаю, что это, Уитни, но я уже не тот человек, каким был. Совсем не тот. До… него…  я был мелкой шушерой и ничем больше. Теперь он поставил меня следить за всем, и я нормально справляюсь. Я вроде как стал лучше думать. Ага, он сделал меня умнее. — Ллойд взял в руку камень с красным пятном, висевший у него на груди, глянул мельком на него, а потом снова выпустил. Он вытер ладонь о штанину, словно дотронулся до чего-то гадкого. — Я понимаю, что я и теперь не гений. Мне приходится записывать в блокнот все, что я должен сделать, а не то я забуду. Но с ним за спиной я могу отдавать приказы, и в большинстве случаев все идет как надо. Раньше все, на что я был способен, это получать приказы и попадать в передряги. Я изменился… и это он изменил меня. Да… это кажется гораздо дольше, чем есть на самом деле… Когда мы добрались до Вегаса, здесь было всего шестнадцать человек. Ронни — один из них; еще Дженни и бедняга Гек Дроган. Они ждали его.  Когда мы пришли в город, Дженни Энгстром опустилась на свои красивенькие коленки и поцеловала его сапоги. Ручаюсь, она никогда не рассказывала тебе про это в койке. — Он хитровато улыбнулся Уитни. — Теперь она хочет оторваться и сбежать. Что ж, я ее не виню, и тебя тоже. Но ведь не много надо, чтобы испортить хорошее дело, верно?
— Ты останешься?
— До самого конца, Уитни. Его или моего. Это мой долг.
Он не добавил, что в нем все еще достаточно веры в темного человека, чтобы не сомневаться, у Уитни и остальных больше шансов умереть на крестах, чем остаться в живых. Было и еще кое-что. Здесь он оказался вторым человеком после Флагга. А кем он мог стать в Бразилии? Ведь Уитни и Ронни — оба умнее его. Он с Главным Козырем… они станут шестерками, а это Ллойду было не по вкусу. Когда-то раньше он бы не возражал, но все изменилось. А, как он открыл для себя, когда что-то меняется в твоей голове, это почти всегда меняется навсегда.
— Ну, это могло бы спасти нас всех, — с запинкой произнес Уитни.
— Конечно, — сказал Ллойд и подумал: «Но я бы не хотел очутиться на твоем месте, если все в конце концов обернется в пользу Флагга. Я не хотел бы очутиться на твоем месте, когда у него в конце концов найдется время отыскать тебя там, в Бразилии. Тогда распятие на кресте может оказаться для тебя самым легким из всех испытаний…» 
Ллойд поднял свой стакан.
— У меня есть тост, Уитни.
Уитни тоже поднял свой.
— Чтобы никто не пострадал, — сказал Ллойд. — Вот мой тост. Чтобы никто не пострадал.
— Парень, за это я уж выпью, — горячо поддержал его Уитни, и они оба выпили.
Вскоре после этого Уитни ушел. Ллойд продолжал пить. Он вырубился около половины десятого и заснул как убитый на своей круглой кровати. Ему ничего не снилось, и это почти окупало похмелье следующего дня.

Когда утром 17 сентября взошло солнце, Том Каллен сделал привал чуть севернее Ганлока, штат Юта. Было так холодно, что он видел пар, вырывающийся при каждом выдохе у него изо рта. Уши у него замерзли и онемели. Но настроение было хорошее. Этой ночью он подошел довольно близко к неровной, изрытой глубокими колеями дороге и видел там трех человек, сидящих возле маленького потрескивающего костра. У всех троих были ружья.
Пытаясь проскользнуть мимо них незамеченным по нагромождению камней — он шел по западной окраине участка труднопроходимых, непригодных для земледелия земель Юты, — он сшиб ногой несколько камушков, и они покатились в пересохшую рытвину. Том застыл на месте. Теплая струйка потекла вниз по его ногам, и он даже не осознал, что описался как младенец, пока не прошел целый час, а то и больше.
Все трое повернулись, двое схватились за оружие. Том не мог нигде спрятаться. Он был тенью среди теней. Луна скрылась за грядой туч. Если она сейчас выглянет…
Один из них расслабился.
— Это олень, — сказал он. — Их тут полно.
— По-моему, нам надо проверить, — сказал другой.
— Сунь себе палец в жопу и проверь там, — буркнул третий, и этим все закончилось. Они снова повернулись к огню, и Том осторожно двинулся вперед, выверяя каждый свой шаг, наблюдая, как их костер медленно, страшно медленно отдаляется. Через час огонек превратился в маленькую искорку на склоне, под ним. В конце концов и она исчезла из поля зрения, и ему показалось, что громадная тяжесть свалилась у него с плеч. Он почувствован себя в безопасности. Но он все еще был на западе и понимал, что надо соблюдать осторожность — да уж, в натуре, — хотя опасность уже не казалась такой страшной, словно повсюду вокруг были индейцы или бандиты.
И теперь, на рассвете, он свернулся в клубок в зарослях низкого кустарника и приготовился ко сну. «Хорошо бы раздобыть несколько одеял, —  подумал он, — становится холодно».  Потом его охватил сон — неожиданный и глубокий, как бывало с ним всегда.
Ему снился Ник.

Глава 70

Мусорщик отыскал то, что хотел.
Он ехал по коридору глубоко под землей — коридору, темному, как угольная шахта. В левой руке он держал фонарь, в правой — винтовку, потому что здесь было страшновато. Он ехал на электрокаре, катящемся почти бесшумно по широкому коридору. Единственным звуком, который он издавал, было тихое, почти неслышное для уха гудение.
Электрокар состоял из сиденья водителя и большого отсека для груза. Теперь в грузовом отсеке покоилась ядерная боеголовка.
Она была тяжелой.
Мусорщик понятия не имел, сколько она весит, потому что не мог даже сдвинуть ее с места руками. Она была длинной и имела цилиндрическую форму. Она была холодной. Проводя рукой по ее изогнутой поверхности, он поймал себя на том, как трудно ему поверить, что такой холодный мертвый кусок металла может таить в себе так много потенциального жара.
Он нашел ее в четыре утра. Он вернулся в гараж и отыскал там механический подъемник. Потом притащил подъемник вниз и подцепил боеголовку. Девятнадцать минут спустя она уютно устроилась в электрокаре носом кверху. На ее носу было оттиснуто: «A1G1410USAF». Твердые резиновые шины электрокара заметно просели, когда он уложил ее в грузовой отсек.
Теперь он подъезжал к концу коридора. Прямо впереди находился огромный грузовой лифт с радушно распахнутыми створками. Он был достаточно велик, чтобы в нем поместился электрокар, но электричество, конечно же, не работало. Мусорщик спускался сюда по лестнице. Точно так же он стащил сюда подъемник. По сравнению с боеголовкой тот был легкий — весил всего фунтов сто пятьдесят или около того. И все-таки с него семь потов сошло, пока он стащил его по пяти лестничным пролетам.
Как он втащит боеголовку наверх  по тем лестницам?
«С помощью механической лебедки », — шепнул его мозг.
Сидя на электрокаре и водя вокруг фонарем, Мусорщик кивнул самому себе. Точно, это был выход. Поднять ее лебедкой. Установить катушку наверху и тащить ее ступенька за ступенькой, раз надо. Но где он найдет сплошную цепь длиной в пятьсот футов?
Ну скорее всего не найдет. Но он может приварить несколько цепей друг к другу. Сработает? Сварка выдержит? Трудно сказать. И даже если выдержит, как быть со всеми этими поворотами лестницы?
Он наклонился и в темной тишине погладил рукой ровную мертвую поверхность боеголовки.
Любовь отыщет выход.
Оставив боеголовку в электрокаре, он вновь начал карабкаться по лестнице вверх, чтобы посмотреть, что можно там отыскать. На базе вроде этой должно быть всего понемногу.
Он найдет то, что ему нужно.
Он одолел два пролета и остановился перевести дыхание. Неожиданно ему пришло в голову: «Облучился ли я радиацией?»  Такие штуковины обычно обшивали защитной оболочкой из свинца. Но в фильмах, которые крутили по телику, люди, имевшие дело с радиоактивными фиговинами, всегда носили защитные костюмы и значки из пленки, меняющие цвет при превышении допустимой дозы. Потому что все происходило бесшумно и невидимо. Это просто входило в твою плоть и кости. Ты даже не знал, что болен, пока не начинал блевать, и терять волосы, и бегать каждые пять минут в сортир.
Все это будет и с ним?
Он открыл для себя, что ему все равно. Он поднимет эту бомбу наверх. Каким-нибудь способом он поднимет ее. Каким-то образом он доставит ее обратно в Лас-Вегас. Он должен загладить ту страшную вещь, которую устроил в Индиан-Спрингс. И если для расплаты потребуется жизнь, то он готов умереть.
— Жизнь за тебя, — прошептал он в темноте и снова стал взбираться вверх по лестнице.

Глава 71

17 сентября около полуночи Рэндалл Флагг лежал в пустыне, завернутый в три одеяла от ступней до самого подбородка. Четвертое одеяло было обмотано вокруг головы наподобие чалмы так, что виднелись лишь глаза и кончик его носа.
Мало-помалу он заставил все мысли улетучиться. Он замер. Звезды сняли холодным колдовским светом.
Он выслал наружу свой глаз.
Он почувствовал, как тот отделился от него со слабым и безболезненным рывком. Глаз полетел прочь, бесшумный, как ястреб, поднимаясь на темных восходящих потоках теплого воздуха. Теперь он слился с ночью. Он был глазом вороны, глазом волка, глазом ласки, глазом кошки. Он был скорпионом, вылезшим из люка пауком. Он был смертельно отравленной стрелой, безостановочно мчащейся над пустыней. Что бы там ни случилось, глаз не покинул его.
Он летел без малейших усилий, а поверхность земли со всеми неотделимыми от нее предметами и сущностями простиралась под ним, как циферблат часов.
«Они подходят… они уже почти в Юте…» 
Он летел высоко, тихо и свободно над миром-кладбищем. Под ним простиралась пустыня, как белая гробница, перевязанная темной лентой регионального шоссе. Он летел на восток, через границу штата, оставив далеко позади свое тело с так высоко закатившимися глазами, что видны были лишь слепые белки.
Земля стала меняться. Холмы и странные, иссеченные ветрами столбы и горы с плоскими вершинами. Шоссе бежало прямо через них. Далеко к северу лежали боннивиллские Соляные равнины. Долина Черепов — где-то на западе. Полет. Шум ветра, мертвый и далекий…
Орел, устроившийся в развилине древней, спаленной молнией сосны где-то южнее Ричфилда, почувствовал, как что-то пролетает рядом, как некое дьявольски зоркое создание мчится сквозь ночь, и орел бесстрашно подставил ему крыло… и его отшвырнуло прикосновение ликующего смертельного холода. Парализованный ужасом, орел стремительно падал вниз и неминуемо разбился бы, если бы в последнюю минуту не пришел в себя.
Глаз темного человека летел на восток.
Теперь внизу простиралось шоссе I–70. Города казались беспорядочными нагромождениями каменных глыб, они были пустынными, покинутыми всеми, кроме крыс, кошек и оленей, уже начинавших выбираться из лесов, почуяв, что запах человека исчез. Города с названиями: Фримонт, Грин-Ривер, Сиго, Томпсон и Харли-Доум. Потом маленький городок, тоже пустынный, Гранд-Джанкшен, штат Колорадо. Потом…
Прямо к востоку от Гранд-Джанкшена виднелась искорка костра.
Глаз стал снижаться по спирали.
Огонь затухал. Вокруг него были видны силуэты четырех спящих людей.
Значит, это правда.
Глаз холодно и оценивающе осмотрел их. Они шли. По какой-то причине, которую он не мог понять, они действительно шли. Надин сказала правду.
Раздалось низкое рычание, и глаз повернулся в другом направлении. По другую сторону костра лежала собака, опустив голову и подвернув под себя хвост. Ее глаза злобно сверкали янтарным блеском. Ее рычание не прекращалась ни на секунду и походило на звук без конца рвущейся и рвущейся ткани. Глаз уставился на нее, и собака вперилась взглядом в него, не испугавшись. Ее губа завернулась вверх, и она обнажила зубы.
Одна из фигур приподнялась и села.
— Коджак, — пробормотала она. — Заткнись ты, ради Бога.
Коджак продолжал рычать, вздыбив загривок.
Проснувшемуся человеку — это был Глен Бейтман — вдруг стало не по себе, и он огляделся вокруг.
— Кто там, малыш? — прошептал он собаке. — Там что-то есть?
Коджак продолжал рычать.
— Стю! — Он потряс лежавшего рядом с ним. Тот что-то пробормотал и снова затих в своем спальном мешке.
Темный человек, бывший сейчас темным глазом, уже увидел достаточно. Он ринулся вверх, мельком уловив, как собака вытянула шею, чтобы не потерять его из виду. Низкое рычание перешло в яростный лай, который сначала был громким, а потом стал все глуше, глуше и наконец вообще смолк.
Тишина и летящая тьма.
Позже, неизвестно через какое время, он завис над пустыней, глядя сверху на самого себя. Он стал медленно снижаться, приближаясь к телу, а потом нырнул в него. На мгновение его охватило любопытное ощущение головокружения от слияния двух существ в одно. Потом глаз исчез, и остались лишь его глаза, уставившиеся на холодные мерцающие звезды.
Да, они подходили.
Флагг улыбнулся. Это старуха велела им идти? Послушались бы они ее, прикажи она им покончить с собой столь забавным способом? Он полагал, что, быть может, и послушались бы.
То, о чем он забыл, было так ошеломляюще просто, что прямо умиляло: у них  тоже были свои трудности, они  тоже были напуганы… и в результате они совершали колоссальную ошибку.
А что, если их выдворили?
Он любовно поиграл этой мыслью, но в конце концов не смог до конца поверить в это. Они шли по собственной воле. Шли, завернувшись в праведность, как горстка миссионеров, подходящих к деревне людоедов.
Оо, это было так чудесно!
Сомнениям придет конец. Со страхами будет покончено. Все, что для этого потребуется, это вид их четырех голов, насаженных на пики перед фонтаном «Гранд-отеля». Он соберет всех и каждого в Вегасе и, построив в колонны, заставит идти мимо них и смотреть. Он сделает фотографии, распечатает листовки и велит отослать их в Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Спокан и Портленд.
Пять голов. Он и собачью голову поставит на столб.
— Хорошая псинка, — сказал Флагг и громко рассмеялся — впервые с тех пор, как Надин спровоцировала его сбросить ее с крыши. — Хороший песик, — ухмыляясь, повторил он.
Этой ночью он хорошо спал, а утром разослал приказ утроить наблюдение на дорогах из Юты в Неваду. Теперь они искали не одного человека, пробирающегося на восток, а четырех мужчин и собаку, идущих на запад. И их нужно было взять живыми. Взять живыми любой ценой.
О да.

Глава 72

— Знаете, — сказал Глен Бейтман, глядя на Гранд-Джанкшен при свете раннего утра, — я годами слышал выражение «отрава» и не понимал, что оно означает. Теперь я, кажется, знаю. — Он взглянул на свой завтрак, состоящий из кусочков синтетической колбасы «Фермы утренней звезды», и поморщился.
— Нет, это еще ничего,  — серьезно возразил Ральф. — Тебе бы пожевать чуток того, что нам давали в армии.
Они сидели вокруг костра, который Ларри заново разложил час назад. Все были в теплых куртках и перчатках, и все пили по второй чашке кофе. Температура не превышала двух градусов, а небо было облачным и пасмурным. Коджак подполз так близко к костру, как только мог, чтобы не спалить себе шерсть.
— Я заморил червячка, — сказал Глен, вставая. — Отдайте мне ваши горести, отдайте ваш голод. Иными словами, просто дайте ваш мусор. Пойду зарою его.
Стю вручил ему свою бумажную тарелку и чашку.
— А эта прогулка и впрямь кое-что, а, лысик? Ручаюсь, ты не был в такой форме с тех пор, как тебе минуло двадцать.
— Ага, семьдесят лет назад, — сказал Ларри и рассмеялся.
— Стю, я никогда не был в подобной форме, — мрачно сообщил Глен, собирая мусор и засовывая его в пластиковый мешок, который намеревался закопать. — И никогда не хотел  в ней быть. Но я не против. После пятидесяти лет убежденного агностицизма, кажется, это просто моя судьба — следовать за Богом старой негритянки прямиком в пасть смерти. Раз это моя судьба, стало быть, у меня такая судьба. Вот и все. Но если смотреть в корень, то по мне лучше идти, чем ехать. Ходьба занимает больше времени, следовательно, я проживу дольше… во всяком случае, на несколько дней. Простите меня, джентльмены, я должен обеспечить этим помоям приличные похороны.
Они проводили его взглядом, когда он пошел к краю лужайки с маленькой лопаткой в руке. Эта «пешая прогулка от Колорадо на запад», как называл ее Глен, тяжелее всех давалась самому Глену. Он был самым старшим среди них, на двенадцать лет старше Ральфа Брентнера. Но каким-то образом он ощутимо облегчал поход для всех остальных. Сам факт, что он был способен идти день за днем, если даже и не вдохновлял других, то, во всяком случае, производил на них впечатление. Ему было пятьдесят семь, и Стю видел, как в последние три-четыре дня он морщился, когда по утрам разминал суставы пальцев.
— Здорово болят? — спросил его вчера Стю примерно через час после того, как они двинулись в путь.
— Аспирин помогает. Знаешь, это артрит, но он еще не такой поганый, каким, несомненно, будет лет через пять-семь, а сказать по правде, Восточный Техас, я так далеко не заглядываю.
— Ты действительно думаешь, что он схватит нас?
И тут Глен Бейтман сказал странную вещь:
— Я не побоюсь никакого зла.
На этом дискуссия закончилась.
Сейчас они слышали, как он копает мерзлую землю, ругая ее на чем свет стоит.
— А он тот еще малый, верно? — сказал Ральф.
— Да. Я тоже так считаю, — кивнул Ларри.
— Я всегда думал, что все эти преподаватели колледжей — слабаки, но этот мужик — точно нет. Знаете, что он сказал, когда я спросил его, почему бы ему просто не бросить этот мусор у дороги? Сказал, нам не стоит начинать заново пачкаться в этом виде дерьма. Сказал, мы и так уже вернули к жизни слишком много прежних сортов дерьма…
Коджак вскочил и потрусил к Глену посмотреть, что он там делает. До них донесся голос Глена:
— Ага, вот ты где, старый ленивый говнюк. А я уже думал, куда ты запропастился. Хочешь, чтобы я и тебя закопал?
Ларри ухмыльнулся и снял пристегнутый к его поясу счетчик миль. Он отыскал его в магазине спорттоваров в Голдене. Устанавливаешь его на длину своего шага и пристегиваешь к поясу, как плотницкую рулетку. Каждый вечер он записывал на смятом и потрепанном листке бумаги, сколько миль они прошли за день.
— Можно я гляну на эту писульку? — спросил Стю.
— Конечно, — сказал Ларри и протянул ему листок.
Сверху на листе Ларри вывел:

От Боулдера до Вегаса — 771 миля.

А ниже:

Дата — Мили — Всего пройдено
6 сентября — 28,1 — 28,1
7 сентября — 27,0 — 55,1
8 сентября — 26,5 — 81,6
9 сентября — 28,2 — 109,8
10 сентября — 27,9 — 137,7
11 сентября — 29,1 — 166,8
12 сентября — 28,8 — 195,6
13 сентября — 29,5 — 225,1
14 сентября — 32,0 — 257,1
15 сентября — 32,6 — 289,7
16 сентября — 35,5 — 325,2
17 сентября — 37,2 — 362,4

Стю вытащил листок бумага из своего бумажника и произвел какие-то вычисления.
— Что ж, — сказал он, — мы сейчас идем быстрее, чем когда выходили, но нам еще осталось больше четырехсот миль. Черт, мы не одолели и половины пути.
Ларри кивнул.
— Быстрее, это верно. Мы ведь идем вниз по склону. И знаешь, Глен прав. Зачем нам торопиться? Тот парень просто-напросто сотрет нас в порошок, когда мы доберемся туда.
— Знаете, а я вот не верю в это, — сказал Ральф. — Мы все можем погибнуть, это да, но не как-то банально, примитивно. Матушка Абагейл не стала бы посылать нас, чтобы мы были убиты на месте самым обычным образом. Просто не стала бы и все.
— Я не верю в то, что это она нас послала, — тихо произнес Стю.
Счетчик Ларри издал четыре отчетливых щелчка, когда тот установил его для предстоящего дня на нулевую отметку. Стю забросал угли костра землей. Маленькие утренние ритуалы были непреложны. Двенадцать дней они находились в пути, и Стю казалось, что дни вечно будут проходить вот так: Глен добродушно поругивает еду, Ларри отмечает пройденные мили на своем смятом листке, выпиваются по две чашки кофе, кто-то закапывает вчерашний мусор, а кто-то тушит костер. Это была рутина — спасительная рутина. За ней забываешь, к чему это все ведет, и это хорошо. По утрам Фрэн казалась ему немыслимо далекой — ее образ был очень ясным, но страшно уменьшенным, как фотография, упрятанная в медальон. По по вечерам, когда спускалась тьма и луна выплывала на небо, она казалась очень близкой. Такой близкой, что до нее почти можно было дотронуться… вот тут, конечно, и начиналась боль. В такие минуты его вера в Матушку Абагейл превращалась в горестные сомнения, и ему хотелось разбудить их всех и сказать, что это безнадежное дело, что они схватили соломенные копья, чтобы сражаться с чудовищной ветряной мельницей, что им лучше остановиться в ближайшем городке, раздобыть мотоциклы и поехать обратно. Что им лучше ухватить самую малость света и немного любви, пока они еще могут, ибо эта малость — все, что позволит им Флагг.
Но это бывало по ночам. Утром же по-прежнему казалось, что правильным будет идти дальше. Он задумчиво посмотрел на Ларри, и ему стало интересно, думает ли Ларри о своей Люси по ночам. Снится ли она ему, и жалеет ли он…
Глен возвращался, слегка морщась при каждом шаге; за ним по пятам бежал Коджак.
— Пошли врежем им, — сказал он. — Верно, Коджак?
Коджак завилял хвостом.
— Он говорит: или Лас-Вегас, или всех разжаловать, — сказал Глен. — Пошли.
Они взобрались по склону на I–70, ведущему в Гранд-Джанкшен, и начали свой дневной поход.

Ближе к вечеру пошел холодный дождь, от которого они все продрогли и перестали разговаривать. Ларри шел особняком, засунув руки в карманы. Сначала он думал про Гарольда Лодера, чей труп они нашли два дня назад; казалось, они заключили молчаливое соглашение не говорить о Гарольде, но в конце концов его мысли обратились к человеку, которого он окрестил Волчатником.
Они наткнулись на Волчатника чуть восточнее туннеля Эйзенхауэра. Тут был невероятный затор машин, и вонь стояла ужасная. Волчатник торчал наполовину внутри, наполовину снаружи «остина». На нем были обтягивающие джинсы и усыпанная блестками рубашка. Несколько волчьих трупов лежало вокруг «остина». Сам Волчатник наполовину свесился с пассажирского сиденья, и на груди его лежал мертвый волк. Руки Волчатника сомкнулись вокруг шеи волка, а кровавая волчья морда была задрана вверх, к шее Волчатника. Пытаясь восстановить происшедшее, они все пришли к выводу, что стая волков спустилась с высоких гор, засекла этого одинокого человека и напала на него. У Волчатника был револьвер. Он уложил нескольких волков, прежде чем укрыться в «остине».
Сколько он высидел там, пока голод не заставил его покинуть свое убежище?
Ларри не знал, не хотел знать. Но он видел, как страшно исхудал Волчатник. Быть может, неделю… Кем бы тот ни был, он направлялся на запад, хотел присоединиться к темному человеку, но Ларри никому бы не пожелал такой страшной участи. Он заговорил однажды об этом со Стю, через два дня после того, как они выбрались из туннеля и Волчатник остался далеко позади.
— Зачем стае волков было крутиться тут так долго, а, Стю?
— Я не знаю.
— Я хочу сказать, если они хотели есть, разве они не могли отыскать другую пищу?
— Наверно, могли. Угу…
Это стало какой-то жуткой загадкой для него, и он продолжал биться над ней, понимая, что никогда не найдет решения. Кем бы ни был Волчатник, он не дал слабины. В конце концов, измученный голодом и жаждой, он открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья. Один из волков прыгнул на него и вырвал ему глотку. Но Волчатник, умирая, все-таки задушил его.
Они вчетвером прошли через туннель Эйзенхауэра, обвязавшись веревкой, и в той жуткой темноте мысли Ларри вернулись к его походу через туннель Линкольна. Только теперь его преследовал не образ Риты Блейкмур, а лицо Волчатника, застывшее в своем последнем оскале, когда они с волком убили друг друга.
«Послали ли волков убить того человека?» 
Однако эта мысль была слишком тревожной, чтобы додумывать ее до конца. Он попытался выкинуть все это из головы и просто шагать себе и шагать вперед, но это оказалось очень нелегким делом.

Этой ночью они разбили лагерь возле Ломы, уже совсем рядом с границей штата Юта. Ужин состоял из скудной снеди, раздобытой ими в пути, и кипяченой воды, как и весь их остальной рацион, — они слово в слово следовали инструкции Матушки Абагейл: идите в одежде, которая на вас; ничего не берите с собой.
— В Юте придется совсем худо, — заметил Ральф. — Вот где, наверно, нам станет ясно, правда ли, что Бог бережет нас. Там есть один перегон, побольше чем в сто миль, без единого городка на пути или даже бензоколонки с закусочной.
Он не казался особенно встревоженным такой перспективой.
— Как с водой? — спросил Стю.
Ральф пожал плечами.
— Ее тоже немного. Пойду-ка я, пожалуй, спать.
Ларри последовал за ним, Глен остался выкурить трубку. У Стю было несколько сигарет, и он тоже решил выкурить одну. Некоторое время они курили молча.
— Далековато отсюда до Нью-Хэмпшира, лысик, — наконец произнес Стю.
— До Техаса тоже вряд ли докричишься.
Стю улыбнулся.
— Да. Пожалуй, вряд ли.
— Ты, наверно, здорово скучаешь по Фрэн.
— Угу. Скучаю и беспокоюсь за нее. Беспокоюсь за ребенка. Особенно когда стемнеет.
Глен выпустил струю дыма.
— Тут ты ничего не в силах изменить, Стюарт.
— Я знаю. Но тревожусь.
— Конечно. — Глен выбил свою трубку о камень. — Вчера ночью произошло кое-что занятное, Стю. Я весь день пытаюсь разобраться, то ли это был сон, то ли явь, то ли еще что-то.
— Так что это было?
— Ну… Я ночью проснулся, и Коджак на что-то рычал. Похоже, было уже за полночь, потому что костер потух. Коджак стоял по другую сторону костра с вздыбленной шерстью на загривке. Я велел ему заткнуться, а он даже не взглянул на меня. Он смотрел куда-то вправо. И я подумал. «А что, если это волки?»  С тех пор как мы наткнулись на того парня, которого Ларри называет Волчатником…
— Да, это было погано.
— Но там ничего не было. Я ясно видел. Он рычал ни на что. 
— Учуял какой-то запах, только и всего.
— Да, но самая бредовая часть впереди. Через несколько минут я начал ощущать… ну явный бред. Я почувствовал, что там есть нечто — прямо над насыпью шоссе, и что это нечто следит за мной. Следит за всеми нами. Я почувствовал, что смогу увидеть это, если сощурю глаза правильно. Но я не хотел. Потому что это нечто, Стюарт, воспринималось так, словно это был он  сам. Я чувствовал присутствие Флагга. 
— Наверное, померещилось, — помолчав секунду, сказал Стю.
— В этом точно ощущалось что-то такое. И Коджак тоже это чувствовал.
— Ну, допустим, он каким-то образом следил  за нами? Что мы тут можем поделать?
— Ничего. Но мне это не нравится. Мне не нравится, что он может следить за нами… если это был действительно он. Это пугает меня до чертиков.
Стю докурил сигарету, аккуратно затушил ее о камень, но не двинулся в сторону своего спальника. Он взглянул на Коджака, который лежал возле костра, положив нос на передние лапы, и смотрел на них.
— Итак, Гарольд мертв, — наконец вымолвил он.
— Да.
— И это была просто дурацкая, бессмысленная гибель. Гибель Сюзан и Ника. Наверно, и гибель его самого.
— Согласен.
Больше сказать было нечего. Они наткнулись на Гарольда и его жалобную предсмертную записку через день после того, как одолели туннель Эйзенхауэра. Они с Надин, должно быть, поехали через Ловленд-Пасс, поскольку возле Гарольда валялся его мотоцикл «триумф», вернее, то, что от него осталось, а, по словам Ральфа, через туннель Эйзенхауэра невозможно было протащить ничего крупнее детского автомобильчика. Канюки неплохо поработали над телом, но Гарольд все еще сжимал свой блокнот в застывшей руке. 38-й торчал у него во рту, как уродливый леденец, и хотя они не стали хоронить его, Стю вытащил револьвер. Он сделал это мягко и бережно. Наглядное зрелище того, как беспощадно темный человек уничтожил Гарольда и как равнодушно вышвырнул вон, когда тот сослужил свою службу, заставило Стю возненавидеть Флагга еще сильнее. Это заставило его почувствовать, что они предприняли по-детски наивный, бессмысленный поход, и все время, пока он ощущал, что им надо спешить, труп Гарольда с, раздробленной ногой преследовал его, как застывшая гримаса Волчатника преследовала Ларри. Он ловил себя на том, что хочет отомстить Флаггу за Гарольда точно так же, как за Ника и Сюзан… но чем дальше, тем больше в нем росла уверенность, что ему никогда не представится такой случай.
«Но тебе лучше поостеречься,  — мрачно подумал он. — Ты поберегись, гнида, если я подберусь к тебе так близко, что смогу дотянуться до твоей шеи». 
Глен, слегка поморщившись, встал.
— Я ложусь спать, Восточный Техас, — сказал он. — И не уговаривай меня остаться. Тоскливая у нас вечеринка.
— Как твой артрит?
— Терпимо, — улыбнувшись, ответил Глен, но, идя к своему спальнику, все-гаки заметно хромал.
Стю решил, что не стоит курить еще одну сигарету: даже если курить две-три в день, его запас кончится к концу педели, — а потом все-таки закурил. Вечер выдался не очень холодный, но тем не менее не оставалось сомнений в том, что лету, по крайней мере здесь, в высокогорье, пришел конец. От этого ему стало грустно, поскольку у него было сильное предчувствие, что другого лета ему увидеть не суждено. В начале этого лета он работал по временному контракту на фабрике, где производили карманные калькуляторы. Жил в маленьком городишке Арнетт и почти все свободное время ошивался на заправочной станции «Тексако» Билла Хэпскомба, слушая, как другие мелют языком про экономику, правительство и тяжелые времена. Сейчас Стю не сомневался, что никто из них не знал, что такое по-настоящему тяжелые времена. Он докурил сигарету и швырнул ее в костер.
— Держись там, Фрэнни… держись, старушка, — сказал он и залез в свой спальный мешок. И во сне к нему пришла мысль, что Нечто подходило тогда к их стоянке. Нечто со злорадством наблюдало за ними. Это мог быть волк с человеческим разумом. Или ворона. Или ласка, проползшая на брюхе сквозь кустарник. Или это могло быть какое-то бестелесное существо — следящий глаз.
«Я не побоюсь никакого зла,  — пробормотал он во сне. — Да, хоть я и бреду по долине, над которой нависла тень смерти, я не побоюсь никакого зла. Никакого зла». 
В конце концов сон потускнел и исчез, и он громко захрапел.
На следующее утро они снова рано пустились в путь; счетчик Ларри отщелкивал мили на шоссе, лениво извивавшемуся вниз по пологому Западному склону к Юте. Вскоре после полудня штат Колорадо остался позади. Вечером они сделали привал западнее Харли-Доума, в Юте. Впервые мертвая тишина показалась им враждебной и гнетущей. Ральф Брентнер лег спать этой ночью, думая: «Теперь мы на западе. Мы вышли из нашей Зоны и вошли в его владения». 
И этой ночью Ральфу приснился волк с единственным красным глазом, пришедший с бесплодных земель, чтобы следить за ними. «Пошел прочь, —  сказал ему Ральф. — Пошел прочь, мы не боимся. Не боимся тебя». 

К двум часам дня 21 сентября они миновали Сиго. Следующим большим городом, судя по карманной карте Стю, был Грин-Ривер. После него долго, очень долго не будет ничего. Там, как говорил Ральф, они, наверно, узнают, с ними Бог или нет.
— На самом деле, — сказал Ларри Глену, — меня не столько волнует еда, сколько вода. Почти все, кто отправляется в долгие поездки, везут с собой только что-нибудь несущественное: фиги там, финики или что-то в этом роде.
Глен улыбнулся.
— Быть может, Господь ниспошлет на нас дожди благословения.
Ларри взглянул на безоблачное небо и скорчил недоверчивую мину.
— Порой мне кажется, у нее просто крыша поехала в самом конце.
— Может быть, — кротко произнес Глен. — Но если ты почитаешь теологическую литературу, то увидишь, что Бог часто предпочитает говорить через умирающих и безумных. Мне даже кажется — тут на сцену выходит тайный лицемер, — что на то есть веские психологические причины. Сумасшедший или лежащий на смертном одре — это человеческое существо с резко измененной психикой. Здоровый индивидуум может обладать способностью отфильтровывать пророческие послания, переделывать их сообразно со своей личностью. Другими словами, из здорового индивидуума может получиться говенный пророк.
— Пути Господни, — пробормотал Ларри. — Я знаю. Мы смотрим сквозь темное стекло. По мне, так оно и впрямь темное. Зачем нам идти пешком всю дорогу, когда мы могли бы доехать за неделю, мне не понять. Но раз уж мы взялись за безумное дело, то, наверно, это нормально — выполнять его безумным способом.
— У того, что мы делаем, существует множество разного рода исторических прецедентов, — сказал Глен, — и я вижу несколько довольно убедительных психологических и социологических причин такой пешей прогулки. Не знаю, совпадают они с замыслами Господними или нет, но мне они кажутся вполне разумными.
— Что это за причины? — Стю и Ральф тоже подошли, чтобы послушать.
— Существовали некоторые племена американских индейцев, у которых «узреть видение» являлось составной частью ритуала инициации. Когда приходило твое время стать мужчиной, ты должен был пойти в джунгли безоружным. Ты должен был убить какого-то зверя и спеть две песни: одну о Великом Духе, другую о том, какой ты доблестный охотник, всадник, воин и ё…рь. А потом узреть видение. Ты не должен был есть. Ты должен был воспарить — как духовно, так и физически — и ждать, когда явится то видение. И в конце концов оно являлось. — Он усмехнулся. — Голод здорово способствует галлюцинациям.
— Ты думаешь, Матушка Абагейл послала нас сюда узреть видения? — спросил Ральф.
— Может быть, для того, чтобы набраться силы и святости, — сказал Глен, — с помощью процесса очищения. Знаете, в отрешении от вещей  есть своя символика. Вроде талисмана. Когда отрешаешься от вещей,  одновременно еще отрешаешься от чего-то в себе, что символически связано с этими вещами. Начинается процесс очищения. Ты начинаешь опустошать сосуд.
— Я что-то не улавливаю, — медленно покачал головой Ларри.
— Ну, представьте себе интеллигентного человека дочумного периода. Сломай его телевизор — что он станет делать по вечерам?
— Книжку почитает, — сказал Ральф.
— Навестит друзей, — предположил Стю.
— Включит стерео, — ухмыльнулся Ларри.
— Конечно, все это будет, — сказал Глен. — Но еще он станет скучать по своему телеку. Там, где раньше был его телевизор, образовалась дыра. И в подкорке у него по-прежнему будет сидеть мысль: «В девять часов я выпью пива и посмотрю по „ящику“, как сыграют „Соксы“.»  А когда войдет в комнату и увидит пустой мертвый экран, он огорчится до чертиков. Часть его привычной жизни исчезла, разве не так?
— Точно, — сказал Ральф. — Наш телик ломался раз в две недели, и мне всегда бывало не по себе, пока его не починят.
— Это делает еще большую дыру в его жизни, если он часто смотрел телевизор, и значительно меньшую, если он пользовался им только изредка. Но в любом случае что-то исчезло. Теперь отберите у него все его книжки, всех друзей и стерео в придачу. Так же удалите всю пищу, кроме той, которую он может раздобыть по дороге. Это процесс опустошения, очистки и еще уменьшения его эго. Ваши «я», джентльмены, они превращаются в оконные стекла. Или, лучше сказать, в пустые бокалы.
— Ну в чем тут соль? — спросил Ральф. — К чему вся эта болтовня?
— Если ты почитаешь Библию, — объяснил Глен, — ты увидишь, что было вполне в традициях разных пророков уходить время от времени в пустыню — загадочные магические туры Ветхого Завета. Срок, отпущенный на эти увеселительные прогулки, обычно исчислялся сорока днями и сорока ночами — иудейская идиома, которая на самом деле означает: «Никто точно не знает, как долго он отсутствовал, но времени прошло немало». Вам это никого не напоминает?
— Конечно. Матушку, — сказал Ральф.
— Теперь подумайте о себе как о батарее. Знаете, ведь так и есть на самом деле. Ваш мозг работает на химически преобразованном электрическом токе. Кстати говоря, ваши мышцы тоже работают на крохотных зарядах: химический элемент под названием ацетилхолин позволяет пройти заряду, когда вам нужно подвигаться, а когда вы хотите остановиться, вырабатывается другой элемент — он уничтожает ацетилхолин, и ваши нервы опять становятся плохими проводниками. Это тоже неплохо. В противном случае, раз начав чесать себе нос, вы никогда уже не смогли бы перестать. Ну да ладно, суть вот в чем: все, что вы думаете, все, что вы делаете, — все это разряжает батарею. Как разные дополнительные приспособления в автомобиле.
Все трое слушали его очень внимательно.
— Смотреть телик, читать книжки, болтать с друзьями, плотно обедать… все это разряжает батарею. Нормальная жизнь — по крайней мере там, что когда-то считалось западной цивилизацией, — была похожа на езду в машине с автоматически поднимающимися стеклами, автоматическими тормозами, передвижными сиденьями — словом, со всеми удобствами. Но чем больше у вас удобств, тем меньше заряда остается в аккумуляторе. Верно?
— Ага, — сказал Ральф. — Даже здоровенный «Делко» быстро разрядится, если засунуть его в «кадиллак».
— Так вот, что мы сделали — взяли и избавились от дополнительных приспособлений. Мы на подзарядке.
— Если оставить аккумулятор от тачки на подзарядке слишком надолго, — тревожно заметил Ральф, — он взорвется.
— Да, — согласно кивнул Глен. — Так же и с людьми. Библия рассказывает нам об Исайе, Иове и других, но в ней не сказано, сколько пророков вернулось из пустыни с видениями, которые спалили им мозги. Я полагаю, были и такие. Но я питаю огромное уважение к человеческому разуму и к человеческой психике, несмотря на случайные регрессивные явления вроде нашего Восточного Техаса…
— Отвяжись от меня, лысик, — проворчал Стю.
— Как бы там ни было, мощность человеческого разума намного превышает мощность самого здоровенного аккумулятора «Делко». Я думаю, он способен выносить подзарядку почти до бесконечности, а может, и дольше.
Какое-то время они шли молча, раздумывая над этим.
— Так мы меняемся? — тихо спросил Стю.
— Да, — ответил Глен. — Думаю, да.
— Мы здорово убавили в весе, — сказал Ральф. — Я точно знаю, ребята, стоит мне только на вас поглядеть. У меня самого всегда был здоровенный пивной бурдюк. А теперь я опять могу посмотреть вниз и разглядеть пальцы на ногах. Вообще-то мне теперь целиком видны обе ступни.
— Это состояние духа, — неожиданно выпалил Ларри. Когда они все оглянулись на него, он, кажется, здорово смутился, но продолжал: — У меня такое чувство всю последнюю неделю или около того, и я все никак не мог его понять. Может быть, теперь могу. Я будто парю в вышине. Словно выкурил полчинарика по-настоящему взрывной «травки» или нюхнул чуть-чуть кокаину. Но нет никакой потери ориентации, какая бывает при таком кайфе. Когда накачаешься, чувствуешь себя так, словно тебе никак не удается мыслить, как обычно, ясно. А я чувствую, что отлично думаю, по сути дела, лучше, чем когда-либо. Но все равно чувствую себя оторвавшимся от земли. — Ларри рассмеялся. — Может, это просто от голода.
— Голод — часть этого, — согласился Глен, — но не все.
— Что до меня, так я все время голодный, — сказал Ральф, — но, кажется, это не очень-то важно. Мне хорошо.
— Мне тоже, — кивнул Стю. — Я физически не чувствовал себя так хорошо уже много лет.
— Когда опустошаешь сосуд, заодно выбрасываешь и весь мусор, который там плавает, — сказал Глен. — Разные примеси. Нечистоты. Конечно, чувствуешь себя неплохо. Это клизма для всего тела и всего разума.
— У тебя такой изысканный способ выражаться, лысик.
— Может, это и не очень изящно, но зато точно.
Ральф задумался и спросил:
— А это поможет нам с ним? 
— Ну это для того и делается, — пожал плечами Глен, — тут у меня почти нет сомнений. Но нам придется просто дождаться и посмотреть, что будет, верно?
Они шли дальше. Коджак выбежал из кустов и какое-то время шел рядом с ними, клацая когтями по асфальту шоссе 70. Ларри нагнулся и потрепал его по загривку.
— Коджак, старина, — сказал он, — а ты знал, что ты батарея? Обыкновенный здоровенный «Делко» с пожизненной гарантией, а?
Похоже, Коджак не знал, да и его мало это заботило, но он повилял хвостом, чтобы показать, что он полностью на стороне Ларри.

Этой ночью они сделали привал милях в пятнадцати к западу от Сиго, и словно в довершение темы, на которую они говорили днем, у них впервые, с той поры, как они вышли из Боулдера, не оказалось никакой еды. Глен развел остатки растворимого кофе в кружке, и они отхлебнули из нее по глотку, передавая ее из рук в руки. Последние десять миль им не попалась на пути ни одна застывшая машина.
На следующее утро, 22-го, они набрели на перевернутый фургон «форд» с четырьмя телами, два из которых были детскими. В машине оказалось две пачки крекеров в форме разных животных и большой пакет засохших картофельных чипсов. Крекеры сохранились лучше. Они разделили их на пять частей.
— Не глотай их сразу, Коджак, — предостерег Глен. — Глупый пес! Где твои манеры? А коль скоро ты так плохо воспитан, как я теперь вынужден заключить, где твоя сообразительность?
Коджак стучал хвостом и смотрел на крекеры взглядом, ясно свидетельствовавшим, что сообразительности у него не больше, чем хороших манер.
— Тогда трудись как вол или пропадай, — сказал Глен и дал псу последний крекер из своей доли — фигурку тигра. Коджак тут же проглотил его и продолжал принюхиваться.
Ларри решил всю свою долю — около десяти зверюшек — съесть сразу. Так он и сделал — медленно и мечтательно.
— Вы никогда не замечали, — сказал он, — что у этих крекеров-зверюшек есть такой слабый лимонный привкус? Я помню его еще с детства. Но с той поры никогда больше не замечал — до нынешнего дня.
Ральф перебрасывал свои два последних крекера из одной руки в другую, а потом сжевал один.
— Ага, ты прав. Точно, у них и вправду привкус лимона. Знаете, а мне жаль, что здесь нет старины Никки. Я б не возражал разделить эти старые крекеры на шестерых.
Стю кивнул. Они покончили с крекерами и двинулись дальше. После полудня они нашли фургон «Грейт-Вестерн-Маркетс», развозящий заказы по домам, который явно направлялся в Грин-Ривер. Он лежал в крайнем ряду, аккуратно перевернутый, с сидящим очень прямо за баранкой мертвым шофером. Они перекусили консервированной ветчиной из его кузова, но казалось, никому особенно не хочется есть. Глен сказал, что у них сузились желудки. По мнению Стю, ветчина плохо пахла, но не потому, что была испорчена, а просто от нее исходил слишком… мясной  дух. У Стю от него желудок сводило, и он смог заставить себя съесть лишь один кусочек. Ральф заявил, что он скорее сожрал бы еще две или три коробки крекеров-зверюшек, и они все расхохотались. Даже Коджак съел очень маленькую порцию, прежде чем убежал что-то вынюхивать.
Они остановились на ночь восточнее Грин-Ривер, а рано утром земля оказалась присыпана снежной порошей.

Они подошли к рытвине вскоре после полудня, 23-го. Небо было пасмурным весь день, и стоял холод — вполне достаточный, чтобы пошел снег, подумал Стю, а не проливной дождь.
Они стояли вчетвером на самом краю, Коджак позади Глена, глядя то вниз, то вперед. Где-то севернее могла прорваться плотина, или лето здесь выдалось очень дождливым. Так или иначе, по Сан-Рафаэлю, который в течение нескольких лет оставался всего лишь пересохшей канавкой, хлынул бурный поток. Он разрушил и смыл огромный тридцатифутовый участок полотна с 1–70. Выбоина получилась около пятидесяти футов глубиной. Ее склоны представляли собой пласты рыхлой, усеянной булыжниками почвы и осадочной скальной породы. По дну текла струйка темной воды.
— Мать честная, — произнес Ральф. — Надо бы кому-то звякнуть в департамент шоссейных дорог Юты, сообщить про это.
— Посмотрите туда, — сказал Ларри и вытянул руку.
Они посмотрели в простирающуюся под ними пропасть, которая была завалена странными, иссеченными ветром опорами и блоками. Ярдах в ста ниже по руслу Сан-Рафаэля они увидели беспорядочную груду обломков бордюра, поручней, проволоки и огромных кусков асфальтового покрытия. Один кусок, с белой разделительной полосой, задрался прямо в затянутое облаками пасмурное небо, как какой-то апокалипсический палец.
Засунув руки в карманы, Глен смотрел вниз, на усеянные камнями склоны рытвины, с каким-то рассеянным и мечтательным выражением лица.
Тихим голосом Стю спросил:
— Сумеешь одолеть ее, Глен?
— Думаю, да. Конечно.
— Как твой артрит?
— Бывало хуже. — Он выдавил улыбку. — Но если уж совсем честно, то бывало и получше.
У них не было веревки, чтобы обвязаться и поддерживать друг друга. Стю первым начал осторожно спускаться вниз. Ему не нравилось, как земля порой осыпалась под его ногами и мелкие камни и комки грунта летели вниз. Один раз ему показалось, что он сейчас сорвется и покатится до самого дна на собственной заднице. Он взметнул руку, ухватился за здоровенный, торчавший из земли камень и повис, замирая от страха, ища более твердую опору под ногами. Тут мимо него весело промчался Коджак, расшвыривая вокруг мелкие брызги грязи и посылая вниз лишь маленькие комочки земли. Мгновение спустя он уже стоял внизу, виляя хвостом и ободряя Стю дружеским лаем.
— Ах ты, пижон ё…й, — прорычал Стю и осторожно спустился вниз.
— Я следующий! — крикнул ему Глен сверху. — Я слышал, что ты сказал про моего пса!
— Будь осторожен, лысик! Очень осторожен! Под ногами и впрямь все сыплется.
Гден начал медленно спускаться, очень осторожно передвигаясь от одного каменистого выступа к другому. Стю напрягался каждый раз, когда видел, как рыхлый грунт начинает проваливаться под кроссовками Глена. На легком ветерке его волосы развевались, отливая чистым серебром. Стю пришло в голову, что, когда он впервые повстречал Глена, рисующего довольно посредственную картину возле шоссе в Нью-Хэмпшире, его волосы были лишь наполовину седыми.
Вплоть до того момента, когда Глен наконец обеими ногами не встал на покрытое грязью дно рытвины, Стю был уверен, что тот рухнет и свернет себе шею. Стю вздохнул с облегчением и похлопал его по плечу.
— Ничего страшного, Восточный Техас, — сказал Глен и наклонился, чтобы погладить Коджака.
— Зато мне не по себе, — сообщил ему Стю.
Следующим спустился Ральф, осторожно передвигаясь от одного выступа к другому и спрыгнув с последних восьми или около того футов.
— Ну и ну, — сказал он. — Это говно мягкое как перина. Забавно выйдет, если мы не сможем подняться здесь и нам придется тащиться четыре-пять миль вверх по ручью, пока не найдем пологий откос, а?
— Выйдет еще забавней, если хлынет следующий поток, пока мы будем его искать, — пробормотал Стю.
Ларри спускался ловко и проворно: не прошло и трех минут, как он очутился рядом с ними.
— Кто первым полезет наверх? — спросил он.
— Почему бы не ты, раз ты у нас такой бойкий? — предложил Глен.
— Идет.
Он карабкался вверх явно дольше, и дважды предательская почва осыпалась под его ногами, и он чуть не сорвался. Но в конце концов он добрался до вершины и помахал им оттуда рукой.
— Кто следующий? — спросил Ральф.
— Я, — сказал Глен и шагнул вперед.
Стю схватил его за плечо.
— Слушай, — сказал он, — мы и вправду можем пройти вверх по руслу и найти пологий откос, как сказал Ральф.
— И потерять остаток дня? Мальчишкой я мог бы забраться туда за сорок секунд, и после подъема пульс у меня не превысил бы семидесяти ударов.
— Ты уже не мальчишка, Глен.
— Да. Но, по-моему, во мне от него еще кое-что осталось.
Прежде чем Стю успел что-то ответить, Глен полез наверх.
Одолев около трети пути, он остановился передохнуть, а потом двинулся дальше. На полдороге он ухватился за выступавший кусок глинистого сланца, который раскрошился в его руках, и Стю не сомневался в тот миг, что сейчас он сорвется и его измученное артритом тело пролетит кувырком весь путь до самого дна.
— A-а, черт… — выдохнул Ральф.
Глен взмахнул руками и каким-то образом удержал равновесие. Он рванулся вправо, одолел еще двадцать футов, отдохнул и двинулся дальше. Возле самого верха каменистый выступ, на который он встал, стал осыпаться у него под ногами, и он бы упал, если бы не Ларри, который вовремя схватил его за руку и втащил наверх.
— Плевое дело! — крикнул вниз Глен.
Стю с облегчением ухмыльнулся.
— Как твой пульс, лысик?
— Наверное, за девяносто, — сознался Глен.
Ральф взбирался наверх, как опытный горный козел, осторожно проверяя каждый выступ, прежде чем ухватиться или встать на него. Когда он достиг вершины, полез Стю.
Вплоть до того самого момента, когда он упал, Стю казалось, что этот склон был чуть полегче, чем тот, по которому они спускались. Уступы — потверже, наклон — чуть более пологий. Но поверхность его состояла из смеси известковой почвы с каменистыми вкраплениями, и она здорово размякла от сырой погоды. Стю чувствовал, как ее так и тянет подстроить ему какую-нибудь гадость, и взбирался очень осторожно.
Он грудью уже навалился на край, когда опора под его левой ногой неожиданно исчезла. Он почувствовал, как начинает скользить вниз. Ларри ринулся вперед, чтобы ухватить его за руку, но на сей раз промахнулся. Стю схватился за выступавший край куска асфальта, и тот рассыпался у него в руках. Он какое-то мгновение тупо смотрел на него, однако скорость, с которой он сползал вниз, все возрастала. Он же этого не сознавал, обезумев от шока и чувствуя себя похожим на Уайла И. Койота. «Все, что мне нужно, — подумал он, — это чтобы кто-то посигналил, прежде чем я ударюсь о дно».
Его колено стукнулось обо что-то, и неожиданно его пронзила острая боль. Он хватался за липкую поверхность склона, мчащуюся теперь мимо него с ужасной скоростью, и продолжал лететь вниз с одними лишь пригоршнями грязи в руках.
Он врезался в выступ валуна, торчащий как тупой наконечник стрелы, и у него перехватило дыхание. Он пролетел в свободном падении футов десять и приземлился на вывернутую под углом лодыжку. Он услышал ее хруст. Боль возникла моментально и была чудовищной. Он закричал. Он сделал обратное сальто. В рот ему набилась земля. Острые камешки оставили кровавые царапины на лице и руках. Он снова приземлился на сломанную ногу и почувствовал, как она хрустнула еще в одном месте. На этот раз он не вскрикнул. На этот раз он заорал.
Последние пятнадцать футов он проехал на брюхе, как мальчишка со скользкой горки. Он застыл. Штаны его были все в грязи, а сердце бешено стучало, казалось, прямо в ушах. Нога будто полыхала белым огнем. Куртка и рубаха задрались до самого подбородка.
«Сломана. Но насколько серьезно? Судя по ощущениям, очень серьезно. По меньшей мере в двух местах, а может, и больше. И вывихнуто колено». 
Ларри уже спускался вниз по склону, двигаясь короткими прыжками, кажущимися почти издевкой над тем, что только сейчас случилось со Стю. Он присел рядом со Стю на колени и задал вопрос, который Стю уже задавал сам себе:
— Насколько серьезно, Стю?
Стю приподнялся на локтях и взглянул на Ларри; его белое от шока лицо было перепачкано коричневыми полосами грязи.
— Похоже, я снова начну ходить месяца через три, — сказал он. Его начало тошнить. Он взглянул в затянутое облаками небо, сжал кулаки и погрозил ими небу. — ААААА, ЧЕРТ!  — заорал он.

Ральф и Ларри наложили на ногу шину. Глен извлек бутылочку с тем, что называл «мои артритные таблетки», и дал одну Стю. Стю не знал, что это были за артритные таблетки, а Глен отказался объяснять, но боль в ноге превратилась в какой-то далекий зуд. Он ощутил огромный покой, даже какую-то легкость. Ему пришло в голову, что все они живут сейчас во времени, данном из милости, и вовсе даже не потому, что они идут разыскивать Флагга, а прежде всего оттого, что они остались живы после Капитана Скорохода. Так или иначе, он знал, что должно быть сделано… и он проследит, чтобы это было  сделано. Ларри как раз закончил говорить. Все тревожно смотрели на него и ждали, что теперь скажет он.
Сказанное им прозвучало достаточно просто:
— Нет.
— Стю, — мягко начал Глен, — ты не понимаешь…
— Я понимаю. И говорю: нет. Никаких возвращений в Грин-Ривер. Никакой веревки. Никакой машины. Это против правил игры.
— Какая там ё…я игра ! — выкрикнул Ларри. — Ты подохнешь здесь!
— И вы почти наверняка сдохнете там, в Неваде. А теперь давайте — идите. У вас есть еще четыре часа до темноты. Нечего терять время.
— Мы не оставим тебя, — сказал Ларри.
— Мне очень жаль, но оставите. Я приказываю вам.
— Нет. Теперь я главный. Матушка сказала, если с тобой что-нибудь случится…
— …То вы пойдете дальше.
— Нет. Нет. — Ларри оглянулся на Глена и Ральфа, ища поддержки. Они горестно смотрели на него. Коджак сидел неподалеку, глядя на всех четверых, аккуратно обернув хвост вокруг ног.
— Послушан меня, Ларри, — сказал Стю. — Вся эта прогулка основана на том, что старая дама знала, что говорит. И если ты начнешь сопротивляться этому, ты поставишь все под угрозу.
— Ага, это верно, — сказал Ральф.
— Нет, это не верно,  ты, засранец, — яростно выпалил Ларри, передразнивая легкий оклахомский акцент Ральфа. — Это не по Божьей воле Стю свалился тут, и это даже не темный человек подстроил. Это был просто рыхлый грунт, вот и все, просто рыхлый грунт!  Я не брошу тебя, Стю. Я покончил с этим — больше я не бросаю людей. Нет.
— Да. Мы оставим его, — тихо произнес Глен.
Не веря своим ушам, Ларри обернулся, словно его предали.
— Я думал, ты его друг!
— Так и есть. Но это не имеет значения.
У Ларри вырвался истерический смешок, и он сделал несколько шагов вниз, вдоль рытвины.
— Ты псих. Ты понимаешь это?
— Нет, я не псих. Мы заключили сделку. Мы стояли у смертного одра Матушки Абагейл и пошли на это. Почти наверняка это означало, что мы все умрем, и мы знали это. Мы понимали, на что идем. И теперь мы выполним условия и доживем до этого.
— Ну конечно, ради Бога, я же этого и хочу.  Я имею в виду, что нам не обязательно тащиться в Грин-Ривер; мы можем раздобыть фургон, положить его в кузов и двигаться дальше…
— Мы должны идти пешком, — сказал Ральф и указал на Стю. — Он не может идти.
— Верно. Отлично. Он сломал ногу. Что ты предлагаешь сделать? Пристрелить его как загнанную лошадь?
— Ларри… — начал Стю, но прежде чем он успел продолжить, Глен схватил Ларри за ворот рубахи и притянул к себе.
— Кого ты пытаешься спасти? — Голос его был холодным и жестким. — Стю или себя?
Ларри уставился на него, беззвучно шевеля губами.
— Все очень просто, — сказал Глен. — Мы не можем оставаться… а он не может идти.
— Я отказываюсь принимать такое, — прошептал Ларри. Лицо его стало мертвенно-бледным.
— Это проверка, — вдруг сказал Ральф. — Вот что это такое.
— Может, проверка на здравый рассудок, — выдавил Ларри.
— Голосуем, — подал с земли голос Стю. — Я голосую за то, чтобы вы шли дальше.
— Я тоже, — сказал Ральф. — Мне очень жаль, Стю. Но если Бог будет охранять нас, может, он станет охранять и тебя тоже…
— Я этого не сделаю, — покачал головой Ларри.
— Ты думаешь не о Стю, — сказал Глен. — По-моему, ты пытаешься спасти что-то в себе самом. Но на этот раз правильно будет идти дальше, Ларри. Мы обязаны.
Ларри медленно провел по губам тыльной стороной ладони.
— Давайте заночуем здесь, — сказал он. — Давайте обдумаем все хорошенько.
— Нет, — сказал Стю.
Ральф кивнул. Они переглянулись с Гленом, Глен вытащил из кармана бутылочку со своими «артритными таблетками» и вложил ее в руку Стю.
— Они на основе морфина, — сказал он. — Больше трех-четырех, наверное, смертельная доза. — Он взглянул прямо в глаза Стю. — Ты понимаешь, Восточный Техас?
— Ага. Я понял тебя.
— О чем вы говорите? — закричал Ларри. — Что ты, черт возьми, предлагаешь ему?
— А ты не знаешь? — произнес Ральф с таким явным презрением, которое заставило Ларри на мгновение заткнуться. Потом прошлое промелькнуло перед ним с немыслимой, кошмарной быстротой, как мелькают незнакомые лица, когда крутишься на карусели: колеса, таблетки амфетамина и барбитурата, Рита. Как он переворачивает ее в спальном мешке и видит, что она мертвая и окостеневшая; зеленая блевотина стекает у нее изо рта, словно похмельная жижа после крутой вечеринки.
— Нет!  — заорал он и попытался выхватить бутылочку из руки Стю.
Ральф сгреб его. Ларри стал вырываться.
— Отпусти его, — сказал Стю, — я хочу поговорить с ним. — Ральф по-прежнему продолжал держать его, неуверенно глядя на Стю. — Ну давай же, отпусти.
Ральф отпустил его, но остался начеку, чтобы в случае необходимости снова схватить Ларри.
— Подойди ко мне, Ларри, — сказал Стю. — Наклонись поближе.
Ларри подошел и присел рядом со Стю на корточки. Он горестно заглянул Стю в глаза.
— Это неправильно, парень. Когда кто-то падает и ломает себе ногу, нельзя… нельзя просто вот так уйти и дать ему подохнуть. Разве ты не понимаешь? Эй, парень… — Он коснулся ладонью лица Стю. — Пожалуйста. Подумай. 
Стю взял руку Ларри и сжал ее.
— Ты думаешь, я сумасшедший? — спросил он.
— Нет! Нет, но…
— А как по-твоему, те, кто в здравом уме, имеют право сами решать за себя, что им делать?
— Ох, парень… — выдавил Ларри и заплакал.
— Ларри, это не твоя вина. Я хочу, чтобы вы шли дальше. Если вырветесь из Вегаса, возвращайтесь этой дорогой. Может, Бог пошлет ворона подкормить меня, ты ведь не знаешь. Однажды я где-то прочел, в какой-то забавной книжице, что человек может семьдесят дней обходиться без пищи, если у него есть вода.
— До той поры здесь настанет зима. Ты замерзнешь насмерть через три дня, даже если не станешь глотать эти таблетки.
— Это не твое дело. Это вообще тебя не касается.
— Не отсылай меня прочь, Стю.
— Я отсылаю тебя, — мрачно произнес Стю.
— Да это же бред, — сказал Ларри и поднялся на ноги. — Что нам скажет Фрэн? Когда узнает, что мы оставили тебя канюкам и стервятникам?
— Она вообще ничего не скажет, если вы не доберетесь туда и не застопорите его будильник. Как и Люси. И Дик Эллис. И Брэд. И все остальные.
— Ладно, — сказал Ларри. — Мы пойдем. Но завтра. Сегодня переночуем здесь, и может, нам что-то приснится… что-нибудь…
— Никаких снов, — мягко произнес Стю. — Никаких знаков. Так ничего не сработает. Вы останетесь на одну ночь, и ничего не случится, а потом вы захотите остаться еще на одну и еще… Вам надо идти сейчас.
С опущенной головой Ларри отошел и встал к ним спиной.
— Ладно, — еле слышным голосом наконец произнес он. — Пусть будет по-твоему. Спаси Господь наши души.
Ральф подошел к Стю и опустился рядом с ним на колени.
— Тебе что-нибудь принести, Стю? — спросил он.
— Ага, — улыбнулся Стю. — Все, что написал Гор Видал, — все эти книжки про Линкольна и Аарона Бэрра и прочих парней. Мне всегда хотелось прочесть про этих говнюков. Теперь, похоже, мне представился случай.
Ральф мрачно усмехнулся.
— Прости, Стю. Похоже, с меня хватит.
Стю сжал ему руку, и Ральф отошел прочь. К нему подошел Глен. Он плакал, стоя поодаль, и теперь, когда присел возле Стю, у него опять потекли слезы.
— Ну перестань, малыш, — сказал Стю. — Со мной все будет нормально.
— Ларри прав. Это погано. Как будто с лошадью…
— Ты знаешь, что так надо.
— Наверно, да, но кто знает точно? Как нога?
— Сейчас совсем не болит.
— Ладно, у тебя есть таблетки. — Глен вытер глаза рукой. — Прощай, Восточный Техас. Было чертовски приятно познакомиться с тобой.
Стю отвернулся.
— Не говори «прощай», Глен. Пускай будет: до встречи — так лучше. Ты скорее всего сорвешься с середины этого поганого склона сюда вниз, и мы сможем скоротать зиму за игрой в крибидж.
— Нет, не до встречи, — выдавил Глен. — Я чувствую, что нет, а ты?
И оттого, что он тоже так чувствовал, Стю снова повернул голову к Глену.
— Ага, — сказал он и слабо улыбнулся. — Но я не побоюсь никакого зла, верно?
— Верно! — сказал Глен. Голос его упал до еле слышного шепота. — Дерни рубильник, если придется, Стюарт. Не тяни.
— Да.
— Тогда прощай.
— Прощай, Глен.
Они втроем подошли к западной стороне рытвины, и, оглянувшись в последний раз, Глен начал взбираться наверх. Стю следил, как он ползет все выше и выше, с нарастающим ужасом. Он двигался легко, почти небрежно, даже не глядя, куда ступает. Земля осыпалась под ним один раз, потом другой. Оба раза он беспечно протягивал руку в поисках опоры, и оба раза она оказывалась на нужном месте. Когда он добрался до верха, Стю с шумом выпустил долго удерживаемый в груди воздух.
Следующим полез Ральф, и, когда он взобрался наверх, Стю в последний раз позвал Ларри. Он взглянул на лицо Ларри, и до него дошло, что в своем роде оно было удивительно похожим на лицо покойного Гарольда Лодера — очень спокойное, взгляд внимательный и немного недоверчивый. Лицо, которое не выдаст ничего, кроме того, что хочет выдать.
— Теперь ты главный, — сказал Стю. — Справишься с этим?
— Не знаю. Я попытаюсь.
— Ты будешь принимать решения.
— Буду? Похоже, мое первое было сразу отвергнуто. — Теперь его глаза выражали одно чувство: упрек.
— Ага, но это не повторится. Слушай… его  люди схватят вас.
— Да, полагаю, схватят. Или схватят, или подстрелят из кустов как бродячих собак.
— Нет, я думаю, они схватят вас и доставят к нему.  Думаю, это случится через несколько дней. Когда доберетесь до Вегаса, держи глаза открытыми. Жди. Это придет.
— Что, Стю? Что придет?
— Я не знаю. То, зачем нас послали. Будь к этому готов. Распознай это, когда оно придет.
— Мы вернемся за тобой, если сможем. Ты ведь знаешь.
— Ага, ладно.
Ларри быстро взобрался вверх по склону и присоединился к остальным. Они постояли и помахали Стю. Он поднял руку в ответ. Они ушли. И больше никогда не видели Стю Редмана.

Глава 73

Втроем они разбили лагерь в шестнадцати милях к западу от того места, где оставили Стю. Они наткнулись еще на одну рытвину, на этот раз поменьше. Настоящая же причина их столь медленного продвижения вперед крылась в том, что мужество, казалось, стало покидать их. И трудно было сказать, вернется ли оно. Ноги словно отяжелели. Они почти не разговаривали. Никто не хотел заглядывать в лицо другому, боясь увидеть там отражение своей собственной вины.
Они разбили лагерь в темноте и развели костер из сухих веток кустарника. У них оставалась вода, но не было еды. Глен набил трубку остатками табака и неожиданно подумал, остались ли у Стю сигареты. Эта мысль отбила охоту курить, и он постучал трубкой по камню, вытряхивая из нее последние крохи своего «Боркум Риффа». Через несколько минут где-то в темноте ухнула сова, и он огляделся вокруг.
— Слушайте, а где Коджак? — спросил он.
— Эй, а ведь верно, а? — сказал Ральф. — Я не помню, чтобы видел его последние несколько часов.
Глен вскочил.
— Коджак! — заорал он. — Эй, Коджак! Коджак!  — Его голос отозвался одиноким эхом в пустыне. Ответного лая не послышалось. Совершенно подавленный, он снова сел. У него вырвался тихий вздох. Коджак проследовал за ним почти через весь континент. Теперь он исчез. Это было каким-то жутким знамением.
— Думаете, его сцапали? — тихо спросил Ральф.
Негромким, задумчивым голосом Ларри сказал:
— Может быть, он остался со Стю.
Глен изумленно уставился на него.
— Может быть, — медленно произнес он, обдумав это. — Может быть, так оно и случилось.
Ларри несколько раз перебросил камушек из одной руки в другую, туда-сюда, туда-сюда.
— Он сказал, может, Бог пошлет ворона, чтобы тот кормил его. Вряд ли здесь отыщется ворон, так, может, Он послал вместо него пса.
Огонек костра издал негромкий хлопок, взметнув в темноту столб искр, ярко вспыхнувших, а потом погасших.

Когда Стю увидел, как к нему, скользя по склону, спускается какой-то темный силуэт, он привстал, опираясь спиной о близлежащий валун, выставив перед собой негнущуюся ногу, и онемевшей рукой нащупал подходящего размера булыжник. Он продрог до мозга костей. Ларри был прав. Два или три дня, проведенных на голой земле при теперешней температуре воздуха наверняка убьют его. Только сейчас, похоже, то, что движется к нему, чем бы там оно ни оказалось, первым достанет его. Коджак оставался с ним до заката, а потом покинул его, легко выбравшись наверх из рытвины. Стю не стал окликать его. Пес найдет дорогу к Глену и пойдет с ними дальше. Быть может, у него есть свое назначение. Но теперь он жалел, что Коджак не пробыл с ним чуть подольше. Таблетки таблетками, но ему не хотелось, чтобы его разорвал на части один из волков темного человека.
Он стиснул камень сильнее, и темный силуэт застыл в двадцати ярдах от дна рытвины. Потом он снова стал приближаться — черная тень на фоне ночной тьмы.
— Ну давай, подходи, — хрипло сказал Стю.
Черная тень повиляла хвостом и подошла.
— Коджак? 
Это был он. И что-то свисало у него изо рта, он положил это к ногам Стю. А потом уселся, колотя хвостом по земле, в ожидании похвалы.
— Хороший пес,  — изумленно пробормотал Стю. — Хороший пес! 
Коджак принес ему зайца.
Стю вытащил свой нож, раскрыл его и тремя быстрыми движениями распотрошил зайца. Он подобрал теплые внутренности и швырнул их Коджаку.
— Хочешь?
Коджак хотел. Стю снял с зайца шкуру. Мысль о том, чтобы съесть его сырым, вызвала негативную реакцию у его желудка.
— Дерево? — обратился он к Коджаку без особой надежды. Обломанные ветки и стволы деревьев валялись по обоим склонам рытвины, разбросанные потоком воды, но он не мог дотянуться до них.
Коджак повилял хвостом и не двинулся с места.
— Тащи. Прита…
Но Коджак исчез. Он покрутился поблизости, потом ринулся к восточной стороне рытвины и прибежал с огромным куском сухого дерева в пасти. Он положил его рядом со Стю и гавкнул. Хвост у него быстро вилял.
— Хороший пес, — снова повторил Стю. — Ну и сукин сын! Тащи, Коджак!
Радостно лая, Коджак снова кинулся прочь. Через двадцать минут он притащил достаточно хвороста для большого костра. Стю аккуратно настругал множество щепок, чтобы разжечь его. Он проверил запас спичек и обнаружил, что у него их полторы пачки. Со второй спички он разжег лучину и стал осторожно подкладывать щепки. Вскоре разгорелся солидный костер, и Стю подобрался к нему, сидя в своем спальнике, так близко, как только мог. Коджак устроился по другую сторону костра, положив морду на лапы.
Когда костер немного прогорел, Стю разделал зайца и стал жарить его. Запах оказался достаточно вкусным и сильным, чтобы в животе у него заурчало. Коджак навострил уши и уселся, глядя на зайца с большим интересом.
— Половина тебе, половина мне, начальник, идет?
Через пятнадцать минут он снял зайца с огня и ухитрился разорвать его пополам и не слишком сильно обжечь при этом руки. В некоторых местах мясо подгорело, кое-где осталось полусырым, но все равно консервированной ветчине из фургона «Грейт-Вестерн-Маркетс» было до него далеко. Они с Коджаком принялись за еду… и когда заканчивали свой ужин, услышали долетевший до них вон, от которого стыла кровь в жилах.
— Господи Иисусе!  — пробормотал Стю с набитым зайцем ртом.
Коджак, рыча, вскочил на ноги, шерсть у него на загривке вздыбилась. На негнущихся лапах он приблизился к костру и снова зарычал. Что бы там ни выло, оно замолкло.
Стю улегся, положив у одной руки камень, а у другой — раскрытый карманный нож. Высоко в небе холодным и равнодушным светом мерцали звезды. Его мысли обратились к Фрэн, и он как можно быстрее отбросил их. С полным брюхом или нет, по это причиняло слишком сильную боль. «Я не засну,  — подумал он. — А если и засну, то ненадолго». 
Но он заснул — с помощью одной из таблеток Глена. И когда угольки костра выгорели дотла, Коджак подошел и заснул рядом с ним, согревая Стю своим теплом. И вот так вышло, что в первую ночь после того, как их группа развалилась, Стю поел, в то время как остальные были голодны, и хорошо спал, тогда как им мешали дурные сны и тяжкое предчувствие быстро надвигающейся смерти.

24-го группа Ларри Андервуда, состоящая из трех странников, прошла тридцать миль и разбила лагерь к северо-востоку от холма Сан-Рафаэль. Этой ночью температура опустилась до минус шести. Они разложили большой костер и спали возле него. Коджака с ними не было.
— Как по-твоему, что сейчас делает Стю? — спросил Ральф у Ларри.
— Умирает, — коротко бросил Ларри и пожалел о своих словах, когда увидел, как страдальчески сморщилось простое честное лицо Ральфа, но он не знал, как загладить сказанное о им. Хотя, в конце концов, это почти наверняка было правдой!.
Он снова улегся, ощущая странную уверенность, что все случится завтра. К чему бы они ни приближались, они уже почти дошли.
Плохие сны снились ему той ночью. В том, который он запомнил яснее других, когда проснулся, он выступал с группой под названием «Шейди Блюз Коннекшн». Они расположились в саду на Мэдисон-сквер, зрителей было полным-полно. Под громовые аплодисменты они поднялись на сцену. Ларри подошел к своему микрофону, чтобы опустить его на нужную высоту, но не смог сдвинуть сто с места. Он попробовал установить ниже микрофон ведущего гитариста, но тот тоже застыл намертво. У бас-гитариста, у органиста — то же самое. Из толпы послышались свистки и ритмичное хлопанье в ладоши. Один за другим музыканты группы «Шейди Блюз Коннекшн» спустились со сцены, воровато усмехаясь в свои высокие экстравагантные воротники рубашек, похожие на те, что носили «Бердз» в том далеком 1966-м, когда Роджер Маккуинн был на пике славы. А Ларри по-прежнему бродил от микрофона к микрофону, пытаясь найти хоть один, который можно переставить. Но они все торчали на высоте девяти футов от пола и словно напрочь примерзли. Они походили на кобр из нержавейки. Из толпы кто-то начал орать, требуя песню «Детка, по душе ли тебе твой парень?». «Я больше не исполняю этот номер,  — попытался сказать он. — Я перестал исполнять его, когда миру пришел конец».  Они не могли расслышать его, и с задних рядов начал подниматься рокот, заполнивший весь сад и набиравший силу: «Детка, по душе ли тебе твой парень! Детка, по душе ли тебе твой парень! ДЕТКА, ПО ДУШЕ ЛИ ТЕБЕ ТВОЙ ПАРЕНЬ!»
Он проснулся с этим ревом в ушах, весь в поту.
Ему не нужен был Глен, чтобы объяснить, что это был за сон и что он означает. Сон, где ты не можешь дотянуться до микрофонов, не можешь подправить их, — распространенная штука среди рок-музыкантов, так же как и сон, в котором ты стоишь на сцене и не можешь вспомнить ни единой песни. Ларри подозревал, что в той или иной вариации он снился всем исполнителям до… до представления. 
Это был сон неуверенного в себе человека. И выражал он простейший и гнетущий страх: «Что, если ты не сумеешь? Что, если ты захочешь, но не сумеешь?»  Ужас от своей неспособности просто взять и поверить в себя, то есть сделать тот решительный шаг, с которого любая творческая личность — певец, писатель, художник, музыкант — должна начинать свой путь.
«Делай людям добро, Ларри». 
Чей это был голос? Его матери?
«Ты только берешь, Ларри». 
«Нет, мам… это не так. Я больше не исполняю этот номер. Я перестал его исполнять, когда миру настал конец. Честно». 
Он улегся и снова заснул. Последняя его мысль была о том, что Стю оказался прав: темный человек схватит их. «Завтра , — подумал он. — К чему бы мы ни приближались, мы уже почти там». 

Но 25-го они никого не встретили. Втроем они вяло шагали под ярко-голубым небом, видели множество птиц и зверей, но ни одного человека.
— Поразительно, как быстро возвращается вся дикая живность, — сказал Глен. — Я знал, что этот процесс будет скорым, хотя, конечно, зима немного застопорит его, но все равно это просто поразительно. Ведь прошло всего около ста дней с начала эпидемии.
— Ага, — кивнул Ральф, — но нет ни лошадей, ни собак. Знаете, это кажется просто несправедливым. Они изобрели заразу, которая убила почти всех людей, но этим она не удовольствовалась. Она должна была еще забрать их двух любимых животных. Она забрала человека и его лучших друзей.
— И оставила кошек, — угрюмо заметил Ларри.
Ральф просветлел.
— Ну, есть еще Коджак…
— Был  Коджак.
Это положило конец разговору. Холмы хмуро взирали на них — укромные места для дюжин мужчин с винтовками и биноклями. Предчувствие Ларри, что это случится сегодня, не покидало его. Каждый раз, когда они взбирались на вершину холма, он ожидал увидеть, что дорога впереди перекрыта. И каждый раз, не видя постов, он начинал думать о засаде.
Они поговорили о лошадях. О собаках и бизонах. Бизоны возвращаются, сказал им Ральф — Ник и Том Каллен видели их. Недалек тот день — может, он выпадет еще при их жизни, — когда бизоны снова заполнят равнины.
Ларри знал, что это правда, но в то же время он знал, что это чушь: их жизни могут оборваться через каких-нибудь десять минут.
Потом почти стемнело, и пора было подыскивать место для ночлега. Они взобрались на вершину последнего холма, и Ларри подумал: «Сейчас. Они будут прямо там, внизу». 
Но там никого не было.
Они разбили лагерь возле зеленого указателя с отражателем, оповещавшего: ЛАС-ВЕГАС, 260. В этот день они сравнительно неплохо поели: чипсы, газировка и две банки «Слим-Джим», которые они разделили по-братски.
«Завтра», —  снова подумал Ларри и заснул. Этой ночью ему снилось, что он, Барри Грег и «Пережитки в лохмотьях» играли в саду на Мэдисон-сквер. Это был их великий шанс — они открывали выступление какой-то супергруппы, названной в честь какого-то города. Бостона или, быть может, Чикаго. И все стойки у микрофонов снова оказались девяти футов высотой, и он опять начал метаться от одного к другому, а публика тем временем стала ритмично хлопать в ладоши и снова требовать «Детку».
Он посмотрел вниз, в первый ряд, и похолодел от страха, словно его окатили ледяной водой. Там был Чарльз Мэнсон с зарубцевавшимся в форме буквы X белым кривым шрамом на лбу. Он хлопал в ладоши и распевал во всю глотку. А еще Ларри увидел Ричарда Спека с торчащей во рту сигаретой без фильтра. Он уставился на Ларри своими дерзкими, нахальными глазками. Они стояли рядом с темным человеком. Джои Уэйн Гэси стоял позади. Флагг был запевалой.
«Завтра,  — снова подумал Ларри, снуя от одного слишком высокого микрофона к следующему под жаркими прожекторами сцены в саду на Мэдисон-сквер. — Завтра я увижу тебя». 

Но это случилось не на следующий и не через один день. Вечером 27 сентября они разбили лагерь в городке Фримонт-Джанкшсне, и там нашлось полно еды.
— Я все время жду, когда это кончится, — сказал Глену Ларри в тот вечер. — И оттого, что это не происходит, с каждым днем становится все хуже.
Глен кивнул.
— Я чувствую себя так же. Забавно выйдет, если он окажется всего лишь миражем, верно? Обыкновенным дурным сном, порожденным нашим коллективным сознанием, и ничем больше.
Ларри мгновение смотрел на него удивленно-задумчивым взглядом. Потом он медленно покачал головой:
— Нет. Я не думаю, что это просто сон.
— Как и я, юноша. Как и я, — улыбнулся Глен.
Встреча состоялась на следующий день.
Было чуть больше десяти часов утра, когда они преодолел подъем и увидели внизу, милях в пяти с западной стороны, две машины, уткнувшиеся нос к носу, перекрывшие шоссе. Все выглядело точь-в-точь, как Ларри и думал.
— Авария? — спросил Глен.
Ральф приставил ладонь козырьком к глазам.
— Не думаю, — сказал он. — Они бы не так стояли.
— Его  люди, — сказал Ларри.
— Ага, по-моему, так, — кивнул Ральф. — Что нам теперь делать, Ларри?
Ларри вытащил из заднего кармана носовой платок и вытер им лицо. Сегодня или вернулось лето, или стала ощущаться близость юго-западной пустыни. Температура была за двадцать пять.
«Но это сухая жара, —  подумал он. — Я лишь чуть-чуть вспотел, всего чуть-чуть».  Он сунул платок обратно в карман. Теперь, когда все действительно началось, он чувствовал себя нормально. Вновь возникло то странное ощущение, будто это всего лишь представление, шоу, которое надо сыграть.
— Мы спустимся вниз и посмотрим, действительно ли с нами Бог. Верно, Глен?
— Ты начальник.
Они снова зашагали вперед. Через полчаса они подошли достаточно близко к стоящим нос к носу машинам, чтобы разглядеть, что те когда-то принадлежали патрульной службе штата Юта. Их поджидала группа вооруженных людей.
— Они нас застрелят? — довольно небрежно осведомился Ральф.
— Я не знаю, — сказал Ларри.
— Потому что некоторые винтовки у них снайперские. С оптическими прицелами. Я вижу, как солнце отражается от линз. Если они захотят уложить нас, они легко смогут это сделать в любой момент.
Они продолжали идти. Люди возле машин разделились на две группы: человек пять вышли вперед, направив стволы на трех подходящих к ним путников, а остальные трое укрылись за машинами.
— Их восемь, Ларри? — спросил Глен.
— Ага, я насчитал восемь. Кстати, как ты себя чувствуешь?
— Со мной все нормально, — сказал Глен.
— Ральф?
— Только бы нам знать, что делать, когда придет время, — сказал Ральф. — Это все, чего я хочу.
Ларри взял его руку и на мгновение стиснул ее в своей. Потом он взял руку Глена и сделал то же самое.
Теперь они находились меньше чем в миле от патрульных машин.
— Они не собираются убивать нас прямо здесь, — сказал Ральф. — А то давно бы уже сделали это.
Теперь они могли различать лица, и Ларри с любопытством принялся рассматривать их. Один зарос густой бородой. Другой был молодой, но почти лысый. «Наверное, для него явилось сильным ударом, когда он начал терять волосы, еще учась в школе»,  — подумал Ларри. Еще один носил ярко-желтую майку с изображением ухмыляющегося верблюда и с надписью под верблюдом СУПЕРГОРБ, сделанной старинными буквами с завитушками. Четвертый был похож на бухгалтера, в руках он вертел «магнум-357» и, казалось, нервничал в три раза больше, чем Ларри; у него был вид человека, который вот-вот прострелит свою собственную ногу, если не успокоится.
— По виду они совсем не отличаются от наших ребят, — сказал Ральф.
— Еще как отличаются, — возразил Глен. — Они все упакованы железяками.
Они приблизились на расстояние в двадцать футов от полицейских автомобилей, перегораживающих дорогу. Ларри остановился, остальные присоединились к нему. Последовало мгновение мертвой тишины, когда люди Флагга и группа Ларри смотрели друг на друга. Потом Ларри дружелюбно сказал:
— Привет.
Маленький человечек, похожий на бухгалтера-ревизора, сделал шаг вперед. Он все еще размахивал «магнумом».
— Вы — Глендон Бейтман, Лоренс Андервуд, Стюарт Редман и Ральф Брентнер?
— Слышь, ты, козел, — сказал Ральф, — ты что, считать не умеешь?
Кто-то прыснул. «Бухгалтер» залился краской.
— Кого не хватает?
— Со Стю произошло несчастье по дороге сюда. И я уверен, тебя тоже ждет неприятность, если ты не перестанешь дурить с этим стволом, — сказал Ларри.
Опять раздались смешки. «Бухгалтер» все-таки засунул пистолет за пояс своих серых штанов, от чего вид у него стал еще более забавным: эдакий бандит типа Уолтера Митти из бредового кошмара.
— Меня зовут Пол Берлсон, — сказал он, — и на основании данной мне власти я арестовываю вас и приказываю следовать за мной.
— Чьей власти? — немедленно отреагировал Глен.
Берлсон глянул на него с презрением… но к презрению примешивалось еще кое-что.
— Вы знаете, от имени кого я говорю.
— Тогда назови его.
Берлсон молчал.
— Ты боишься? — спросил сто Глен. Он оглядел всех восьмерых. — Вы так боитесь его, что не смеете произнести его имя ? Очень хорошо, я скажу его за вас. Его имя — Рэндалл Флагг, он также известен как темный человек, как высокий парень, как Праздный Гуляка. Разве кое-кто из вас не называет его так? — Его голос поднялся на высокую и ясную октаву ярости. Некоторые из стоящих мужчин тревожно переглянулись, а Берлсон отступил на шаг. — Зовите его Вельзевул, поскольку и это его имя. Зовите его Ньярлахотеп, и Ахаз, и Астарот. Зовите его Р’елах, и Сети, и Анубис. Имя ему — легион, и он — исчадие ада, а вы, мужики, лижете ему жопу. — Его голос вновь упал до тона дружеской беседы; он обезоруживающе улыбнулся. — Я просто подумал, что нам стоит поставить все на свои места.
— Схватите их, — сказал Берлсон. — Схватите всех и пристрелите первого, кто шевельнется.
В течение одной непостижимой секунды никто не двинулся с места, и Ларри подумал: «Они не сделают этого, они так же боятся нас, как мы их, даже больше, хотя у них у всех пистолеты…» 
Он взглянул на Берлсона и сказал:
— Кого дурачишь, ты, гондон малорослый? Мы хотим  попасть к вам. Мы за тем и пришли.
И люди Флагга пришли в движение, словно это Ларри им приказал. Его с Ральфом засунули в кузов одной машины, Глена — в кузов другой. Они очутились за стальной решеткой. Ручек с внутренней стороны дверец не было.
«Мы арестованы»,  — подумал Ларри. Он обнаружил, что эта мысль восхитила его.
Четверо уселись спереди. Патрульная машина дала задний ход, развернулась и покатила на запад. Ральф вздохнул.
— Боишься? — тихим голосом спросил его Ларри.
— Чтоб меня разорвало, если знаю. Даже не могу передать, как же здорово не тащиться на своих двоих.
Один из сидящих спереди сказал:
— Тот старик с длинным языком. Он — главный?
— Нет. Я.
— Как тебя зовут?
— Ларри Андервуд. Это — Ральф Брентнер. А тот — Глен Бейтман. — Он посмотрел в заднее окошко. Вторая машина следовала за ними.
— Что случилось с четвертым парнем?
— Он сломал ногу. Нам пришлось оставить его.
— Тяжелый случай. Я — Барри Дорган. Служба безопасности Вегаса.
Ларри почувствовал, как абсурдный ответ «Рад познакомиться»  едва не слетел с его губ, и чуть улыбнулся.
— Сколько нам ехать до Лас-Вегаса?
— Ну очень быстро гнать мы не можем из-за заторов на шоссе. Мы расчищаем их, но это дело долгое. Доберемся часов за пять.
— Ну и дела, — покачал головой Ральф. — Мы шли по дороге три недели, а тут пять часов — и мы там.
Дорган изловчился повернуться так, чтобы посмотреть на них.
— Я не понимаю, зачем вы шли пешком. Кстати, мне непонятно, зачем вы вообще пришли. Вы должны были знать, что кончится этим.
— Мы были посланы, — сказал Ларри. — Я думаю, чтобы убить Флагга.
— На это у вас не много шансов, приятель. Ты и твои дружки едете прямиком в окружную тюрьму Лас-Вегаса. Не попадаешь фишкой на «иди» — не получаешь две сотни долларов. У него особый интерес к вам. Он знал, что вы идете. — Он помолчал. — Вам остается лишь надеяться, что он покончит с вами быстро. Но я не думаю, что он так сделает. В последнее время у него не очень-то хорошее настроение.
— Что так? — спросил Ларри.
Но Дорган, кажется, почувствовал, что сказал уже достаточно, а может, и слишком много. Он отвернулся, не ответив, и Ральф с Ларри уставились на проплывавшую за окном пустыню. Всего за три недели скорость превратилась для них в какое-то новшество.

На деле им понадобилось шесть часов, чтобы добраться до Вегаса. Он лежал посреди пустыни, как какой-то неправдоподобный самоцвет. На улицах было полно народу: рабочий день закончился, и люди наслаждались прохладой раннего вечера на лужайках, скамейках и автобусных остановках или сидя на ступеньках недействующих свадебных часовен и ломбардов. Они выгибали шеи, провожая взглядом патрульные машины, а потом возвращались к прерванным разговорам.
Ларри задумчиво оглядывался вокруг. Электричество работало, улицы были чистыми, исчезли малейшие следы мародерства.
— Глен был прав, — сказал он. — Часы у него идут точно. Но все же сомневаюсь, таким ли способом следует налаживать часовой механизм. Ваши люди все выглядят так, словно у них нервишки не в порядке, Дорган.
Дорган не ответил.
Они подъехали к окружной тюрьме и, обогнув ее, припарковались у заднего входа на бетонной площадке. Когда Ларри вылез, морщась от затекших в машине мышц, он увидел, что Дорган держит две пары наручников.
— Эй, послушай, — сказал он, — что за ерунда на самом деле.
— Извини. Его приказ.
— На меня ни разу за всю жизнь не надевали наручники, — сказал Ральф. — До того как я женился, меня пару раз подбирали и кидали в вытрезвилку, но никогда в наручниках. — Ральф говорил медленно, его оклахомский акцент чувствовался все сильнее, и Ларри понял, что он в дикой ярости.
— У меня приказ, — сказал Дорган. — Не осложняй ситуацию.
— Приказ, — протянул Ральф. — Я знаю, кто отдает тебе приказы. Он убил моего друга Ника. Какого черта ты связался с этим адским отродьем? Ты кажешься хорошим парнем. — Он глядел на Доргана с таким гневно-вопрошающим выражением лица, что тот покачал головой и отвел глаза.
— Это моя работа, — сказал он, — и я ее выполняю. Вот тебе и весь сказ. Вытяните руки, или я прикажу кому-нибудь помочь вам.
Ларри вытянул руки, и Дорган сковал их наручниками.
— Кем ты был? — с любопытством спросил Ларри. — Раньше?
— Следователь второго ранга. Полиция Санта-Моники.
— И теперь ты с ним.  Это… ты прости, что я так говорю, но это и впрямь смешно.
Глена Бейтмана вытолкали из машины, и он очутился рядом с ними.
— Зачем вы его толкаете? — со злостью осведомился Дорган.
— Если бы тебе шесть часов пришлось слушать чушь, которую нес этот парень, ты бы тоже стал его толкать, — ответил один из мужчин.
— Мне плевать, какой бред вам приходилось слушать, а руки распускать нечего. — Дорган взглянул на Ларри. — Почему это так смешно, что я с ним? Видишь ли, я служил полицейским десять лет до Капитана Скорохода. Я видел, что бывает, когда начинают командовать парни вроде тебя.
— Юноша, — дружелюбно сказал Глен, — твой опыт с несколькими избитыми малышами и жертвами наркомании не оправдывает твоего сотрудничества с монстром.
Уведите их, — ровным голосом произнес Дорган. — Отдельные камеры, разные отсеки.
— Я не думаю, что ты сумеешь жить с таким выбором, юноша, — сказал Глен. — Кажется, в тебе мало что от нациста.
На этот раз Дорган сам толкнул его.

Ларри отделили от двоих других и повели по пустому коридору, украшенному надписями: НЕ ПЛЕВАТЬ. К ДУШЕВЫМ И КАБИНЕТАМ САНОБРАБОТКИ. Одна гласила: ТЫ ЗДЕСЬ НЕ ГОСТЬ.
— Я бы не отказался от душа, — сказал он.
— Может быть, — кивнул Дорган. — Посмотрим.
— Что посмотрим?
— Насколько ты окажешься сговорчивым. — С этими словами Дорган открыл камеру в конце коридора и ввел туда Ларри.
— Как насчет браслетов? — спросил Ларри, выставив руки перед собой.
— Конечно. — Дорган открыл наручники ключом и снял их. — Лучше?
— Намного.
— Все еще хочешь в душ?
— Конечно, хочу. — Еще больше Ларри хотел, чтобы кто-то находился рядом с ним: слышать эхо удаляющихся шагов было выше его сил. Если он останется один, страх начнет возвращаться к нему.
Дорган вытащил маленький блокнот.
— Сколько вас там? В Зоне?
— Шесть тысяч, — сказал Ларри. — Каждый четверг по вечерам мы играем в бинго, и приз в финальной игре — двадцатифунтовая индейка.
— Ты хочешь принять душ или нет?
— Хочу. — Но он уже не рассчитывал на него.
— Сколько вас там?
— Двадцать пять тысяч, но четырем тысячам еще нет двенадцати, и они бесплатно посещают автокиношку. Для экономики это просто крах.
Дорган захлопнул свой блокнот и взглянул на него.
— Я не могу, парень, — сказал Ларри. — Поставь себя на мое место.
Дорган отрицательно покачал головой.
— Не могу этого сделать, потому что я не псих. Зачем вы здесь,  ребята? Что, по-вашему, это вам даст? Он прикончит вас как пить дать, прикончит — завтра или послезавтра. И если он захочет, чтобы вы заговорили, вы заговорите. Если он захочет, чтобы вы плясали чечетку и одновременно мастурбировали, то так оно и будет. Вы, должно быть, спятили.
— Нам велела идти старуха. Матушка Абагейл. Скорее всего она тебе снилась.
Дорган отрицательно покачал головой, но неожиданно отвел глаза.
— Я не понимаю, о чем это ты.
— Тогда оставим все как есть.
— Уверен, что ты не хочешь говорить со мной? И принимать душ?
Ларри рассмеялся.
— Я такой дешевкой не занимаюсь. Пошлите к нам своих шпионов. Если найдете хоть одного, кто не станет похож на ласку при одном упоминании имени Матушки Абагейл, — вот так-то.
— Как хочешь, — ответил Дорган. Он прошел обратно по коридору, освещенному зарешеченными лампами. В дальнем конце коридора он вышел за ворота со стальными прутьями, и те с глухим треском захлопнулись за ним.
Ларри огляделся. Как и Ральфу, ему случалось несколько раз побывать в тюряге: один раз за публичное оскорбление, другой — за унцию марихуаны. Буйная молодость.
— Это не «Риц», — пробормотал он.
Матрас на койке явно был не первой свежести, и он подумал с легким отвращением, не умер ли кто-нибудь на нем в июне или в начале июля. Туалет работал, но когда он первый раз спустил воду, она была ржавой — верный признак того, что им долгое время не пользовались. Кто-то оставил здесь вестерн в бумажной обложке. Ларри взял его, а потом положил на место. Он присел на койку и вслушался в тишину. Он всегда ненавидел одиночество, но в каком-то смысле всегда был одинок… пока не приехал в Свободную Зону. И теперь все было не так плохо, как он опасался. Погано, да, но он справится.
«Он убьет вас как пить дать, прикончит — завтра или послезавтра». 
Только Ларри не верил в это. Чтобы их убили просто так, как бродячих собак, — этого не может быть.
— Я не побоюсь никакого зла, — произнес он в мертвой тишине камеры и всего тюремного отсека, и ему понравилось, как это прозвучало. Он произнес это снова.
Он прилег, и ему пришло в голову, что в конце концов он проделал почти весь путь обратно на Западное побережье. Только путешествие оказалось более долгим и странным, чем кто-либо мог когда-нибудь себе представить. И путешествие было еще не закончено.
— Я не побоюсь никакого зла, — снова повторил он.
Он заснул со спокойным лицом и спал крепко, без всяких сновидений.

В десять часов утра на следующий день, через двадцать четыре часа после того, как они в первый раз увидели вдалеке заблокированное шоссе, Рэндалл Флагг и Ллойд Хенрид посетили Глена Бейтмана.
Он сидел скрестив ноги на полу своей камеры. Он отыскал под койкой кусочек угля и только что закончил писать на стене, среди высеченных на ней изображений мужских и женских половых органов, имен, телефонных номеров и коротеньких похабных стишков, такое изречение: «Я не гончар, не гончарный круг, я лишь глина в руках гончара; но разве ценность достигнутой формы не зависит в равной мере от внутренней ценности глины, как и от колеса и от мастерства Создателя?»  Глен восхищался этой пословицей — или то был афоризм? — когда температура в безлюдном тюремном крыле вдруг как будто упала на десять градусов. Дверь в конце коридора широко распахнулась. Неожиданно во рту у Глена пересохло, и уголек выскользнул из его пальцев.
Каблуки сапог заклацали к нему по коридору.
Рядом звучали еще одни шаги, слабые и невыразительные, подстраивающиеся под первые.
«Ну вот и он. Я увижу его лицо». 
Вдруг у него обострился артрит. Приступ был просто кошмарным. Казалось, его кости неожиданно вытащили наружу и тело его наполнили битым стеклом. И все равно он повернулся к двери с интересом и выжидательной улыбкой на лице, когда каблуки сапог замерли у его камеры.
— Ну вот и ты, — сказал Глен. — А ты и наполовину не такой леший, каким мы тебя представляли.
По другую сторону решетки стояли двое мужчин. Флагг находился справа. На нем были голубые джинсы и белая шелковая рубашка, мягко мерцающая при тусклом освещении. Он ухмылялся Глену. За ним стоял человек пониже, который вовсе не улыбался. У него был скошенный подбородок и глаза, которые казались слишком большими для такого лица. К такой коже, как у него, климат пустыни всегда безжалостен: кожа обгорала, слезала и снова обгорала. На шее у него болтался черный камень с красным пятном. Он был похож на густую, маслянистую смолу.
— Я хочу познакомить тебя с моим помощником, — хихикнув, произнес Флагг. — Ллойд Хенрид, познакомьтесь с Гленом Бейтманом, социологом, членом комитета Свободной Зоны и единственным ныне существующим членом мыслительного клана СВОБОДНОЙ Зоны с тех пор, как Ник Андрос умер.
— Разнакоству, — промямлил Ллойд.
— Как твой артрит, Глен? — спросил Флагг. Тон его был сочувствующим, но глаза искрились неподдельным весельем и тайным знанием.
Глен быстро сжал и разжал руки, улыбнувшись Флаггу в ответ. Никто на свете никогда не узнает, какие усилия потребовались ему, чтобы изобразить эту мягкую улыбку.
«Внутренняя ценность самой глины!» 
— Отлично, — сказал он. — Гораздо лучше от сна в помещении, благодарю.
Улыбка Флагга слегка потухла. Глен уловил быстрый проблеск удивления и злости. Или страха?
— Я решил отпустить вас, — коротко бросил тот. Его улыбка вынырнула снова, лучистая и хитрая. — Верно, Ллойд?
— Мм-м… конечно, — сказал Ллойд. — Какжеще…
— Что ж, отлично, — беззаботно произнес Глен. Он чувствовал, как артрит проникает все глубже и глубже в его кости, сковывая их словно лед, раскаляя их словно огонь.
— Тебе дадут маленький мотоцикл, и ты можешь ехать обратно, когда пожелаешь.
— Я, разумеется, не могу уехать без моих друзей.
— Разумеется, не можешь. Все, что тебе нужно сделать, это попросить. Встать на колени и попросить меня.
Глен рассмеялся от всей души. Он откинул голову и стал долго и громко смеяться. И, пока он смеялся, боль в его суставах начала стихать. Он почувствовал себя лучше, сильнее и снова овладел собой.
— Ох, ну ты и шутник, — сказал он. — Я скажу, что тебе делать. Почему бы тебе не найти приличную кучу песка, не раздобыть молоток и не вколотить весь этот песок себе в задницу?
Лицо Флагга потемнело. Улыбка исчезла. Его глаза, раньше темные, как камень на шее Ллойда, теперь, казалось, засветились желтым огнем. Он потянулся рукой к запорному механизму на двери и стиснул его пальцами. Раздался электрический треск. Огонь вырвался у него из-под пальцев, и в воздухе запахло горелым. Запор упал на пол, дымящийся и черный. Ллойд Хенрид вскрикнул. Темный человек схватился за прутья решетки и рывком отодвинул дверь в сторону.
— Перестань смеяться.
Глен засмеялся сильнее.
— Перестань смеяться надо мной! 
— Ты ничто ! — сказал Глен, вытирая слезящиеся глаза и все еще усмехаясь. — Ох, простите меня… просто мы все были так напуганы… Мы создали вокруг тебя такую шумиху…  Я смеюсь над нашей собственной глупостью не меньше, чем над твоей жалкой пустотой…
— Пристрели его, Ллойд. — Флагг повернулся ко второму человеку. Его лицо чудовищно исказилось. Руки скрючились в когти хищника.
— О-о, убей меня сам, если хочешь убить, — сказал Глен. — Ты же можешь, еще бы. Дотронься до меня своим пальцем и останови мое сердце. Сделай перевернутое крестное знамение и награди меня обширной мозговой опухолью. Вызови молнию из лампы над головой и расщепи меня надвое. О-о… Ох ты Господи… Ох, держите меня!
Глен рухнул на тюремную койку и стал кататься по ней, охваченный новым приступом радостного смеха.
— Пристрели его!  — проревел темный человек Ллойду.
Бледный, трясущийся от страха, Ллойд вытащил из-за пояса пистолет, едва не выронил его, а потом постарался нацелить его на Глена. Ему пришлось ухватиться за рукоятку обеими руками.
Все еще улыбаясь, Глен взглянул на Ллойда. У него был такой вид, словно он находился на факультетском коктейле в Брейн-Гетто в Вудсвилле, штат Нью-Хэмпшир, приходил в себя после хорошего анекдота и уже готов был перевести разговор в более серьезное русло.
— Если вам нужно кого-то пристрелить, мистер Хенрид, пристрелите его.
— Сделай это сейчас же, Ллойд.
Ллойд вслепую нажал на спуск. Пистолет выстрелил, страшно прогремев в закрытом пространстве. Эхо яростно заметалось по помещению. Но пуля только сделала выбоину в бетоне, в двух дюймах от правого плеча Глена, отлетела рикошетом, ударилась обо что-то еще и снова отлетела.
— Ты можешь хоть что-нибудь сделать как следует? — заорал Флагг. — Пристрели его, козел! Пристрели его! Он же стоит прямо перед тобой!
— Я пытаюсь…
Улыбка не исчезла с лица Глена, он лишь слегка вздрогнул при выстреле.
— Я повторяю, если вам нужно кого-то пристрелить, пристрелите его. Знаете, он на самом деле вовсе не человек. Я однажды описал его своему другу как последнего кудесника рациональной мысли, мистер Хенрид. Это оказалось еще вернее, чем я думал. Но теперь он теряет свое волшебство. Оно ускользает от него, и он знает это. И вы тоже это знаете. Застрелите его сейчас и спасите нас всех от Бог знает скольких смертей и кровавых луж.
Лицо Флагга стало совершенно неподвижным.
— Как бы там ни было, пристрели одного из нас, Ллойд, — сказал он. — Я вытащил тебя из тюрьмы, когда ты подыхал от голода. Теперь ты хочешь вернуться к людям вроде этого. Маленьким людям, которые много болтают.
Ллойд сказал:
— Мистер, вы меня не дурачьте. Все так, как говорит Рэнди Флагг.
— Но он лжет. Вы знаете, что он лжет.
— Он сказал мне больше правды, чем кто бы то ни было за всю мою поганую жизнь, — сказал Ллойд и трижды выстрелил в Глена. Глена отшвырнуло назад, перевернуло и крутануло как тряпичную куклу. Кровь хлестала во все стороны в тускло освещенной камере. Он ударился о койку, дернулся и скатился на пол. Умудрился приподняться на одном локте.
— Все в порядке, мистер Хенрид, — прошептал он. — Ведь ничего другого вы не умеете.
— Заткнись, ты, старый болтливый ублюдок!  — заорал Ллойд. Он выстрелил еще раз, и лицо Глена Бейтмана исчезло. Он опять выстрелил, и тело безжизненно дернулось. И все же Ллойд выстрелил снова. Он плакал. Слезы катились по его нещадно опаленным солнцем щекам. Он вспоминал кролика, о котором забыл когда-то и заставил того сожрать свои собственные лапы. Он вспоминал Шпока, и людей в белом «конни», и Великолепного Джорджа. Он вспоминал тюрьму в Финиксе, и крысу и как он не в силах был есть набивку своего матраса. Он вспоминал Траска и то, как нога Траска через какое-то время показалась ему не хуже обеда в «Кентуккийском жареном цыпленке». Он снова нажал на спуск, но пистолет издал лишь пустой щелчок.
— Хорошо, — мягко сказал Флагг. — Хорошо. Неплохо сработано. Неплохо сработано, Ллойд.
Ллойд уронил пистолет на пол и отпрянул от Флагга.
— Не смей меня трогать! — крикнул он. — Я сделал это не для тебя!
— Для меня, — нежно произнес Флагг. — Ты можешь думать иначе, но на самом деле для меня. — Он вытянул руку и дотронулся пальцами до черного камня, висевшего у Ллойда на шее. Он сжал его в руке, а когда снова разжал руку, камень исчез. Вместо него на цепочке висел маленький серебряный ключ.
— По-моему, я обещал тебе это, — сказал темный человек. — В другой тюрьме. Он ошибался… Я сдерживаю свои обещания, разве нет, Ллойд?
— Да.
— Другие бегут или собираются сбежать. Я знаю, кто они. Знаю все имена. Уитни… Кен… Дженни… О да, мне известны все имена.
— Тогда почему же ты не…
— Не положу этому конец? Я не знаю. Может, лучше дать им уйти. Но ты, Ллойд, ты мой славный и преданный слуга, не так ли?
— Да, — прошептал Ллойд свое окончательное признание. — Да… наверно, так.
— Самое лучшее, что ты мог сделать без меня, это какие-нибудь мелкие пакости, даже если бы и выбрался из тюрьмы. Правильно?
— Ага.
— Мальчишка Лодер знал это. Он знал, что я могу сделать его значительнее. Выше. Поэтому он и шел ко мне. Но он был слишком напичкан мыслями… напичкан… — Неожиданно он стал выглядеть каким-то растерянным и старым, потом нетерпеливо махнул рукой, и улыбка снова расцвела на его лице. — Возможно, все и впрямь  будет погано, Ллойд. Возможно, что так, по какой-то причине, которую даже я не могу понять… но у старого кудесника осталось в запасе еще несколько фокусов, Ллойд. Один или два. Теперь слушай меня. Времени у нас мало, если мы хотим положить конец… этому кризису доверия. Если мы хотим подавить его в зародыше, загнать его в ту дыру, где он был раньше. Завтра нам нужно покончить с Андервудом и Брентнером. А теперь слушай меня внимательно…

Ллойд улегся в постель далеко за полночь и смог заснуть только под утро. Он говорил с Крысой. Он говорил с Берлсоном. С Барри Дорганом, согласившимся, что то, чего желал темный человек, может быть — и, наверное, должно быть — сделано до рассвета. Строительство началось на лужайке перед «Гранд-отелем» около десяти вечера 29-го; работала группа из десяти человек со сварочными аппаратами, молотками, болтами и большим запасом длинных стальных труб. Они сваривали трубы на двух открытых передвижных платформах перед фонтаном. Вскоре сварочные работы собрали толпу.
— Погляди, мама Анджи! — закричал Динни. — Это фейерверк!
— Да, но всем хорошим маленьким мальчикам уже пора ложиться в кроватки.
Анджи Хершфилд повела мальчика прочь с тайным страхом в душе, чувствуя, что нечто ужасное — быть может, не менее страшное, чем сам супергрипп, — готовится здесь.
— Хочу смотреть! Хочу смотреть на искры ! — хныкал Динни, но она быстро и решительно увела его оттуда.
Джули Лори подошла к Крысе, единственному парню в Вегасе, которого она считала слишком противным, чтобы спать с ним, разве что… в крайнем случае. Его черная кожа тускло сияла в бело-голубом мерцании искр сварки. Он нарядился как эфиопский пират: широкие шелковые шаровары, красный кушак и ожерелье из серебряных долларов, болтающееся на его тощей шее.
— Что это, Крысик? — спросила она.
— Крыса не знает, родная, но у Крысы имеется кой-какая мыслишка. Ага, точно, имеется. Похоже, завтра здесь будет черное дело, очень черное. Хочешь завернуть за угол и скоренько перепихнуться с Крысиком, дорогуша?
— Может быть, — протянула Джули, — но только если ты знаешь, зачем это все нужно.
— Завтра про это узнает весь Вегас, — сказал Крысик. — Можешь поставить на это свои сладенькие и упругие титечки. Прогуляйся с Крысой, дорогуша, и он покажет тебе девять тысяч имен Господа.
Но Джули, к большому неудовольствию Крысы, улизнула.
К тому времени, когда Ллойд наконец заснул, работа была завершена, и толпа разошлась. Две большие клетки стояли на двух платформах. С левой и с правой сторон у каждой клетки зияли квадратные дыры. Рядом стояло четыре тягача, все с крепежами для прицепа. К каждому крепежу была прилажена тяжелая стальная буксирная цепь. Цепи как змеи тянулись через лужайку перед «Гранд-отелем», и каждая своим концом была продета сквозь одну из четырех квадратных дыр в клетках.
На конце каждой цепи висело по стальному наручнику.

На рассвете 30 сентября Ларри услыхал, как дверь в дальнем конце отсека распахнулась. В коридоре послышались чьи-то быстрые шаги. Ларри лежал на своей койке, закинув руки за голову. Он не спал ночью. Он (думал? молился?)… 
Это было одно и то же. И чем бы это ни было, старая рана в его душе окончательно затянулась, принеся ему покой. Он чувствовал, что два человека, жившие в нем всегда — реальный и идеальный, — слились в одно живое существо. Его матери пришелся бы по душе такой Ларри. И Рите Блейкмур. Это был такой Ларри, которому Уэйну Стаки никогда бы не пришлось объяснять все на пальцах. Это был такой Ларри, который мог бы понравиться даже той давнишней оральной гигиенистке.
«Я скоро умру. Если Бог есть — а теперь я верю, что Он должен быть, — такова Его воля. Мы умрем, но каким-то образом весь замысел Божий осуществится благодаря нашей смерти». 
Он подозревал, что Глен Бейтман уже мертв. Вчера в другом крыле слышались выстрелы, много выстрелов. Похоже, они раздавались с той стороны, куда увели Глена, а не Ральфа. Что ж, Глен был стар, его мучил артрит, а что бы Флагг ни приготовил для них на завтрак, это, вероятно, будет что-то очень неприятное.
Шаги замерли возле его камеры.
— Вставай, Чудик, — раздался насмешливый голос. — Крыса пришел за твоей бледной задницей.
Ларри оглянулся. Ухмыляющийся черный пират с цепочкой из серебряных долларов на шее стоял у двери, держа в одной руке саблю. За ним стоял бухгалтер в очках по фамилии Берлсон.
— Что это? — спросил Ларри.
— Дорогуша, — сказал пират, — это конец. Самый конец.
— Хорошо, — сказал Ларри и встал.
— Я хочу, чтобы ты знал, это не моя идея, — скороговоркой произнес Берлсон, и Ларри увидел, что тот здорово напуган.
— Насколько я могу судить, как и все остальное здесь, — кивнул Ларри. — Кто был убит вчера?
— Бейтман, — ответил Берлсон, опустив глаза. — При попытке к бегству.
— При попытке к бегству, — пробормотал Ларри и рассмеялся. Крыса присоединился к нему, передразнивая его. Они смеялись вместе.
Решетчатая дверь камеры раскрылась. Берлсон зашел внутрь с наручниками. Ларри не сопротивлялся; он протянул запястья вперед. Берлсон надел браслеты.
— При попытке к бегству, — повторил Ларри. — В ближайшие дни будешь застрелен при попытке к бегству ты, Берлсон. — Его взгляд перешел на пирата. — И ты, Крысик. Вас просто пристрелят при попытке к бегству. — Он снова начал смеяться, но на этот раз Крыса не стал вторить ему. Он угрюмо глянул на Ларри и начал поднимать свою саблю.
— Опусти это, говнюк, — приказал ему Берлсон.
Они по очереди покинули камеру: Берлсон, Ларри и Крыса — замыкающим. Когда они вышли за дверь в конце отсека, к ним присоединились еще пятеро. Одним из них оказался Ральф — тоже в наручниках.
— Эй, Ларри, — грустно окликнул Ральф. — Ты слышал? Они сказали тебе?
— Да, я слышал.
— Ублюдки. Им скоро конец, правда ведь?
— Да. Это так.
— А ну заткнитесь! — прорычал один из сопровождающих. — Это вам конец. Только обождите самую малость и увидите, что он вам приготовил. Тот еще приемчик получите.
— Нет, вам конец, — упрямо повторил Ральф. — Разве вы сами не знаете? Разве не чувствуете?
Крысик толкнул Ральфа так, что тот споткнулся.
— Заткнись! — выкрикнул он. — Крыса не желает больше слушать все эти мудовые причитания какой-то белой мрази! Не желает!
— Ты жутко что-то бледненький, Крысик, — ухмыльнулся Ларри. — Просто ужасно. Это ты похож на мразь.
Крыса снова взмахнул саблей, но в этом не таилось никакой угрозы. Он выглядел испуганным, как и все они. Воздух был пропитан ощущением, что над всеми ними нависла тень грядущего великого события.
Серо-зеленый фургон с надписью ОКРУЖНАЯ ТЮРЬМА ЛАС-ВЕГАСА стоял на залитом солнцем тюремном дворике. Ларри и Ральфа втолкнули в него. Дверцы захлопнулись, двигатель завелся, и машина тронулась с места. Они сидели на твердых деревянных лавках, свесив закованные в наручники руки между колен.
Ральф тихо сказал:
— Я слышал, кто-то из них говорил, будто там соберется весь Вегас. Ты думаешь, они станут распинать нас, Ларри?
— Это или что-то в том же роде. — Он взглянул на друга. На голове Ральфа торчала поношенная шляпа. Перо потускнело и обтрепалось, но по-прежнему вызывающе торчало из-за ленты. — Ты боишься, Ральф?
— Здорово боюсь, — прошептал Ральф. — Что до меня, так я сущий младенец насчет боли. Никогда не любил ходить к врачу на укол. Когда мог, всегда находил предлог улизнуть. А ты тоже?
— Еще как. Ты можешь подойти и сесть рядом со мной?
Ральф поднялся, звякнув цепочкой наручников, и уселся рядом с Ларри. Несколько секунд они посидели молча, а потом Ральф тихо сказал:
— Нас ждет чертовски серьезное испытание.
— Это правда.
— Я только хотел бы знать, для чего мы оказались здесь. Пока я предвижу только один финал: он собирается устроить из нашей казни представление. Чтобы каждый понял, какая он большая шишка. И это все, ради чего мы притащились сюда?
— Я не знаю.
В фургоне воцарилась тишина. Они молча сидели на лавке, держась за руки. Ларри боялся, но чувство страха не только не уничтожило, но даже нисколько не затронуло еще более глубокого ощущения покоя. Оно поможет ему.
— Я не побоюсь никакого зла, — пробормотал он, но он боялся.  Он закрыл глаза и подумал о Люси. Он подумал о своей матери. В голове теснились самые разные мысли. О том, как он вставал холодным утром, чтобы идти в школу. О времени, когда его мутило от церкви. О том, как он нашел порножурнал в канаве и разглядывал его вместе с Руди — им обоим было по девять лет. Как смотрел вместе с Ивонн Веттерлен чемпионат по бейсболу в ту свою первую осень в Лос-Анджелесе. Он не хотел умирать, он боялся умереть, но, насколько мог, он смирился с этим. В конце концов, выбор никогда не оставался за ним, и он пришел к убеждению, что смерть — всего лишь плацдарм, зал ожидания, уборная, где ты готовишься к выходу на сцену.
Он постарался успокоить себя, чтобы достойно встретить неизбежное.

Фургон остановился, и дверцы широко распахнулись. Яркое солнце заглянуло внутрь, заставив его и Ральфа изумленно заморгать. Крыса и Берлсон вскочили в фургон. Вместе с солнцем внутрь ворвался звук — тихий, шелестящий рокот, от которого Ральф настороженно склонил голову набок, вслушиваясь. Но Ларри знал, что это за звук.
В 1986-м «Пережитки в лохмотьях» открывали концерт Ван Хейлена в Чейвиз-Ревин. Это было самое значительное их выступление. И шум в зрительном зале перед их выходом на сцену напоминал этот звук. Потому, выходя из фургона, он знал, чего ожидать, и его лицо не дрогнуло, хотя он услышал слабый вздох Ральфа рядом с собой.
Они стояли на лужайке перед громадным отелем-казино. Вход был украшен двумя золочеными пирамидами. На траве помещались две открытые грузовые платформы. На каждой возвышалась клетка, сделанная из стальных труб.
Вокруг клеток стояли люди.
Они расположились на лужайке неровным кругом. Они стояли на парковочных площадках казино, на ступеньках, ведущих к парадному входу, на подъездной дорожке, где когда-то парковали свои машины приезжающие гости, пока швейцар подзывал коридорного. Они заполонили всю улицу. Некоторые из парней помоложе усадили своих подружек на плечи, чтобы те лучше видели предстоящее зрелище. Тихий гул исходил от зверя-толпы.
Ларри пробежал по ней взглядом, и всякий раз тот, с кем он встречался взглядом, не выдерживал этого и опускал глаза, Все лица казались мертвенно-бледными, отчужденными, отмеченными печатью смерти, и, похоже, их обладатели знали об этом. И все-таки они стояли здесь.
Его и Ральфа подтолкнули к клеткам, и на пути туда Ларри заметил тягачи с цепями и крепежами. Но первым понял замысел Ральф. В конце концов, он большую часть своей жизни проработал с механизмами.
— Ларри, — бесстрастно произнес он. — Они собираются разорвать нас на куски!
— Давай залезай, — сказал Крыса, дыша ему в лицо запахом чеснока. — Залезай туда, Чудик. Сейчас ты со своим дружком покатаешься на тигре.
Ларри взобрался на платформу.
— Давай мне свою рубаху, Чудик.
Ларри снял рубашку и подставил голую грудь прохладному утреннему воздуху, мягко коснувшемуся его кожи. Ральф уже снял свою. Негромкий ропот прошел по толпе и стих. Они оба жутко исхудали в походе: все ребра четко обозначились.
— Лезь в клетку, белая мразь.
Ларри протиснулся в клетку.
Теперь приказы стал отдавать Барри Дорган. С застывшей маской отвращения на лице он переходил от одного места к другому, проверяя все приготовления.
Четверо водителей забрались в машины и завели двигатели. Ральф мгновение стоял не шевелясь, а потом схватил один из приваренных к цепи наручников, просунутых в его клетку, и вышвырнул его через маленькую дырку. Наручник ударил Пола, Берлсона по голове, и нервозный смешок прокатился по толпе.
— Лучше не делай этого, парень, — сказал Дорган. — А то мне просто придется послать пару ребят, чтобы они образумили тебя.
— Дай им сделать свое дело, — сказал Ларри Ральфу. Потом он взглянул на Доргана. — Эй, Барри! Тебя этому учили в полиции Санта-Моники?
Еще один смешок прокатился по толпе. «Полицейская жестокость», — выкрикнула чья-то осмелевшая душонка. Дорган вспыхнул, но ничего не сказал. Он просунул цепи дальше, в глубь клетки Ларри, и Ларри плюнул на них, слегка удивившись, что у него хватило слюны, чтобы сделать это. Легкий одобрительный ропот послышался в задних рядах толпы, и Ларри подумал: «Может, вот оно, может, они восстанут…» 
Но в душе он не верил в это. Их лица были слишком бледными, слишком замкнутыми. Вызов, брошенный с задних рядов, не нес в себе никакой угрозы. Это был шум возящихся в школьном коридоре ребятишек, не более того. Здесь таилось сомнение — он чувствовал его — и недовольство. Но Флагг даже это учел. Эти люди улизнут прочь в мертвой тишине ночи куда-нибудь, расползутся по огромному пустому пространству, в которое превратился весь мир. И Праздный Гуляка даст им уйти, зная, что ему нужно сохранить лишь твердый костяк — людей вроде Доргана и Берлсона. Изменников и полночных беглецов можно собрать позже, хотя бы для того, чтобы они заплатили за свою шаткую веру. Никакого открытого сопротивления здесь не будет.
Дорган, Крыса и кто-то третий протиснулись в клетку Ларри. Крыса держал наручники, приваренные к цепям и раскрытые для запястий Ларри.
— Вытяни руки, — сказал Дорган.
— Чудесная штука — закон и порядок, а, Барри?
— Вытяни их, черт бы тебя взял!
— Ты неважно выглядишь, Дорган, как у тебя с сердцем в эти денечки?
— В последний раз говорю тебе, дружок. Просунь руки в эти браслеты.
Ларри подчинился. Наручники надели и защелкнули. Дорган и остальные вылезли наружу, и дверца за ними закрылась. Ларри поглядел направо и увидел Ральфа, стоявшего в своей клетке с опущенной головой и повисшими вдоль тела руками. Его запястья тоже были скованы наручниками.
— Вы все знаете, что это несправедливо! — крикнул Ларри, и его голос, натренированный за годы пения, вырвался из груди с удивительной силой. — Я не жду от вас, что вы остановите это, но я рассчитываю на то, что вы это запомните! Мы будем преданы смерти, потому что Рэндалл Флагг боится нас! Он боится нас и тех людей, от которых мы пришли! — По толпе пробежал ропот. — Помните о том, как мы умрем! И помните, что в следующий раз, быть может, настанет ваш черед умереть вот так, без всякого достоинства, просто как звери в клетке!
Снова тихий ропот — нарастающий и злой… И тишина.
— Ларри! — окликнул Ральф.
Флагг спускался по ступенькам «Гранд-отеля», рядом шел Ллойд Хенрид. Флагг был одет в джинсы, клетчатую рубаху, свою джинсовую куртку с двумя пуговицами на нагрудных карманах и поношенные ковбойские сапоги. В разом воцарившейся тишине цоканье каблуков этих сапог по бетонной дорожке было единственным звуком… звуком вне времени.
Темный человек ухмылялся.
Ларри вперился в него взглядом. Флагг остановился между двумя клетками и посмотрел вверх. Его усмешка обладала какой-то темной притягательной силон. Он был человеком, полностью владеющим собой, и Ларри вдруг понял, что это его звездный час, апофеоз всей его жизни.
Флагг отвернулся от них и обратил лицо к своим людям. Он пробежал по ним взглядом, но никто не посмел посмотреть ему в глаза.
— Ллойд, — негромко сказал он, и Ллойд, выглядевший бледным, затравленным и больным, вручил Флаггу бумагу, свернутую в свиток.
Темный человек развернул его, поднял выше и начал говорить. Голос его — глубокий, звучный и умиротворяющий — расходился в тишине, как одна-единственная серебряная полоска ряби по черной глади пруда:
— Знайте, что это подлинный приговор, на котором я, Рэндалл Флагг, поставил свою подпись 30-го дня сентября месяца 1990 года, теперь известного как Год Первый, год чумы.
— Тебя зовут не Флагг! — проревел Ральф. Из толпы по слышался изумленный ропот. — Почему ты не скажешь им свое настоящее имя?
Флагг не повернул головы.
— Знайте, что эти люди, Лоренс Андервуд и Ральф Брентнер, — шпионы, пришедшие сюда, в Лас-Вегас, не с добрыми, а скорее с дурными намерениями. Они пересекли границу штата тайком и под покровом тьмы…
— Вот это здорово, — сказал Ларри, — поскольку мы спускались по шоссе 70 при свете дня. — Он повысил голос до крика. — Они захватили нас днем на шоссе, так как же насчет «тайком и под покровом тьмы»? 
Флагт терпеливо переждал это, словно чувствовал, что Ларри и Ральф имеют право отвечать на обвинения… хотя это не имело ровным счетом никакого значения.
Потом он продолжал:
— Знайте, что сторонники этих людей взорвали вертолеты в Индиан-Спрингс, а следовательно, они виновны в смерти Карла Хафа, Билла Джемисона и Клиффа Бенсона. Они виновны в убийстве.
Ларри встретился взглядом с глазами человека, стоявшего в первом ряду толпы. Хотя Ларри и знать не знал, что это был Стэн Бейли, начальник оперативного штаба в Индиан-Спрингс. Он увидел, как тень растерянности и удивления скользнула по лицу этого человека, и тот произнес что-то странное, похожее на «Сор… щик». 
— Знайте, что сторонники этих людей и раньше засылали к нам шпионов, которые были убиты. Приговор гласит, что эти люди будут преданы смерти соответствующим образом, что означает — разорваны на части. Долг и обязанность каждого из вас — быть свидетелями этого наказания, чтобы вы могли запомнить его и рассказать другим все, что вы видели сегодня.
Усмешка на лице Флагга слегка угасла оттого, что в этот момент она должна была выражать заботливость и участие, однако она по-прежнему оставалась не теплее и не человечнее оскала акулы.
— Те, кто пришел с детьми, могут уйти.
Он повернулся к машинам, работающим сейчас на холостом ходу, выбрасывая в утренний воздух маленькие клубы дыма из выхлопных труб. И когда он сделал это, в первых рядах толпы произошло какое-то волнение. Вдруг какой-то человек протолкался вперед и вышел на открытое пространство. Это был здоровый мужик с лицом почти такого же мертвенно-бледного цвета, как его белый поварской халат. Темный человек протянул свиток обратно Ллойду, и руки Ллойда конвульсивно дернулись, когда Уитни Хорган протиснулся сквозь толпу и вышел вперед. Раздался явственный треск, и свиток разорвался пополам.
— Эй вы, люди!  — крикнул Уитни.
Ропот смятения пробежал по толпе. Уитни весь трясся как паралитик. Его голова все время дергалась в сторону темного человека, а потом обратно. Флагг смотрел на Уитни со свирепой усмешкой. Дорган двинулся было к повару, но Флагг жестом пригвоздил его к месту.
— Это несправедливо!  — заорал Уитни. — Вы знаете, что так нельзя! 
Мертвое молчание толпы. Они все будто превратились в могильные камни.
Горло Уитни ходило ходуном. Его кадык прыгал вверх и вниз, как обезьяна на ветке.
— Мы когда-то были американцами! — наконец выкрикнул Уитни, — А американцы так не делают. Я не был большой шишкой, честно говорю вам, я всего-навсего обыкновенный повар, но я знаю, американцы так не поступают, не слушают какого-то урода-убийцу в ковбойских сапогах…
Вздох ужаса прошелестел по рядам этих новых ласвегасцев. Ларри и Ральф обменялись озадаченными взглядами.
— Он такой и есть! — настаивал на своем Уитни. Пот, как слезы, градом катился по его лицу от самой кромки коротко подстриженных волос. — Вы хотите видеть, как этих двух парней разорвут пополам прямо на ваших глазах, а? По-вашему, так нужно начинать новую жизнь? По-вашему, это может быть справедливо? Я вам скажу, вам будут сниться кошмары про это всю оставшуюся жизнь !
По толпе прошел ропот согласия.
— Мы должны остановить это, — сказал Уитни. — Вы понимаете? Нам нужно время, чтобы подумать про то, что… что…
— Уитни, — раздался голос, мягкий, как шелк, чуть громче шепота, но этого было достаточно, чтобы заставить дрожащий голос повара умолкнуть совершенно.
Он повернулся к Флаггу, беззвучно шевеля губами, с застывшим, как у макрели, взглядом. Теперь пот стекал по его лицу ручьями.
— Уитни, тебе следовало помалкивать. — Его голос был тихим, но все равно легко долетал до каждого уха. — Я бы отпустил тебя… Зачем ты мне нужен?
Губы Уитни шевелились, но из них не вылетало ни звука.
— Подойди сюда, Уитни.
— Нет, — прошептал Уитни, но никто не услышал его протеста, кроме Ллойда, Ральфа, Ларри и, быть может, Барри Доргана. Однако ноги Уитни двинулись вперед, словно вопреки его собственным словам. Его упругие мягкие мокасины прошелестели по траве, и он двинулся к темному человеку как привидение.
Вся толпа превратилась в одну отвисшую челюсть и уставившийся глаз.
— Я знал о твоих планах, — сказал темный человек. — Я знал, что ты хочешь сделать, еще до того, как ты сам узнал. И я бы дал тебе уползти, пока не пришло бы время вернуть тебя обратно. Может быть, через год, может, через десять. Но теперь с тобой все кончено, Уитни. Поверь.
Уитни в последний раз обрел голос, и слова вырвались из его глотки сдавленным криком:
— Ты вовсе и не человек! Ты что-то вроде… вроде дьявола! 
Флагг вытянул указательный палец левой руки так, что тот почти коснулся подбородка Уитни Хоргана.
— Да, это верно, — произнес он так тихо, что его не услышал никто, кроме Ллойда и Ларри Андервуда. — Я он и есть.
Голубой шарик огня, не больше пинг-понговского шарика, которым без конца играл Лео, со слабым электрическим треском сорвался с кончика пальца Флагга.
Порывом осеннего ветра по следившей за всем этим толпе пронесся вздох.
Уитни издал вопль, но не шевельнулся. Шарик огня запалил ему подбородок. Вдруг потянуло густым запахом горелого мяса. Шарик двинулся через рот, намертво запаяв губы. В вытаращенных глазах Уитни застыл крик. Шарик проехался по щеке, оставляя на моментально сгоревшей плоти обугленную канавку.
Он запечатал ему глаза.
Он застыл над его лбом, и Ларри услыхал голос Ральфа, повторяющий снова и снова одну и ту же фразу, тогда Ларри присоединил к нему свой голос, превращая эту фразу в молитвенное заклинание:
— Я не побоюсь никакого зла… Я не побоюсь никакого зла… Я не побоюсь никакого зла…
Шарик прокатился до темени Уитни, и тут же потянуло горячим запахом паленых волос. Он двинулся дальше к затылку, оставляя позади себя нелепую лысую полоску. Уитни мгновение раскачивался на ногах, а потом рухнул на землю, к счастью, лицом вниз.
Толпа издала протяжный вздох с присвистом: «Ааааааахххх».  Такой звук раньше издавали люди на празднике Четвертого июля, когда фейерверк особенно удавался. Шарик голубого огня повис в воздухе, только теперь он стал больше и горел слишком ярко, чтобы смотреть на него, не прищуривая глаз. Темный человек указал на него пальцем, и тот медленно двинулся к толпе. Стоявшие в переднем ряду (в том числе Дженни Энгстром с бескровным лицом) отпрянули назад.
Громовым голосом Флагг спросил их с вызовом:
— Есть кто-нибудь еще, не согласный с моим приговором? Если так, пусть говорит сейчас! 
Глубокая тишина была ему ответом.
Флагг казался удовлетворенным.
— Тогда пусть…
Вдруг головы людей начали отворачиваться от него. Удивленный ропот пробежал по толпе, а потом перерос в гвалт. Флагг выглядел совершенно растерянным. Люди в толпе начали что-то выкрикивать, и хотя пока невозможно было разобрать слов, в их голосах явственно звучали беспокойство и удивление. Огненный шарик опустился вниз и неуверенно завертелся.
До ушей Ларри донесся урчащий звук электрического двигателя. И снова он уловил это загадочное имя, переходившее из уст в уста по толпе, неразборчивое, так ни разу и не произнесенное целиком: «Щик… Орщик… Мусор… Мусорный…»
Словно в ответ на вызов, брошенный темным человеком, кто-то продирался сквозь толпу.

Флагг почувствовал, как ужас просачивается в каждую клеточку его сердца. Это был ужас перед неизвестным и непредсказуемым. Он предвидел все, даже идиотский экспромт Уитни. Он предвидел все, кроме этого. Толпа — его  толпа — разваливалась, отступала назад. Раздался вопль — высокий и ясный, от которого кровь стыла в жилах. Кто-то пустился бежать. Потом еще один. А потом толпа, находящаяся уже на эмоциональном пределе, распалась и обратилась в бегство.
— Стоять на месте!  — крикнул Флагг во всю силу своих легких, но это было уже бесполезно. Толпа превратилась в ураган, а даже темному человеку было не под силу остановить ураган. Страшная бессильная ярость охватила его, слившись со страхом и образовав какую-то новую летучую смесь. Опять все пошло не так. В последнюю минуту все почему-то сорвалось, как с тем старым Судьей в Орегоне, с женщиной, перерезавшей себе глотку оконным стеклом… и с Надин… с падающей Надин…
Они разбегались во все стороны, несясь через лужайку «Гранд-отеля», через улицу, в направлении Стрип. Они увидали последнего гостя, появившегося, как какой-то чудовищный призрак из романа ужасов. Они, быть может, увидали уродливое лицо некой последней жуткой кары.
И они увидали, что привез с собой возвратившийся странник.
Когда толпа растаяла, Рэндалл Флагг тоже увидел это, как и Ларри, и Ральф, и застывший от потрясения Ллойд Хенрид, который все еще сжимал в руках разорванный свиток.
Это был Дональд Мервин Элберт, известный теперь как Мусорщик, отныне и во веки веков, до скончания мира, аллилуйя, аминь.
Он сидел за рулем длинного грязного электрокара. Его сверхмощные аккумуляторы почти сели. Электрокар гудел, жужжал и дергался. Мусорщик мотался взад и вперед на открытом сиденье, как безумная марионетка.
У него была последняя стадия лучевой болезни. Волосы все вылезли, руки, торчавшие из лохмотьев рубахи, были обезображены открытыми гноящимися язвами. Изрытое свищами лицо превратилось в красное месиво, откуда торчал единственный выцветший от жара пустыни голубой глаз, светившийся жутким, жалким подобием разума. Зубы выпали. На пальцах не было ногтей. Веки превратились в истрепанные лоскутья.
Он был похож на человека, выехавшего на электрокаре из мрачной, пылающей подземной пасти самого ада.
Флагг, окаменев, следил, как он подъезжает. Его улыбка исчезла. Яркий, сочный цвет тоже сошел с лица. Оно вдруг превратилось в кусок матового стекла.
Вырывавшийся из тощей груди Мусорщика голос исступленно твердил:
— Я принес это… я принес тебе огонь… пожалуйста… прости меня…
Первым шевельнулся Ллойд. Он сделал шаг вперед, потом еще один.
— Мусорок… Мусор, малыш… — Его голос напоминал карканье.
Тот единственный глаз шевельнулся, мучительно пытаясь отыскать Ллойда.
— Ллойд? Это ты?
— Это я, Мусор. — Ллойда всего отчаянно трясло, совсем как до того Уитни. — Эй, что ты там достал? Это…
— Это та Большая Штука, — радостно сказал Мусор. — Атомная бомба. — Он начал раскачиваться взад и вперед на сиденье электрокара, как новообращенный на собрании сектантов. — Атомная бомба, Большая Штука, большой огонь, жизнь за тебя !
— Увези ее прочь, Мусор, — прошептал Ллойд. — Она опасна. С ней… с ней шутки плохи. Увези ее прочь…
— Заставь его убрать ее, Ллойд, — проскулил темный человек, ставший теперь бледным человеком. — Пусть он отвезет ее туда, откуда притащил. Заставь его…
В единственном глазу Мусорщика стало расти удивление.
— Где он? — спросил Мусор, и голос его перешел в агонизирующий вой. — Где он? Он исчез! Где он? Что вы с ним сделали? 
Ллойд предпринял последнюю отчаянную попытку:
— Мусор, тебе надо избавиться от этой штуки. Ты…
И вдруг Ральф закричал:
— Ларри! Ларри! Длань Господа!  — Лицо Ральфа озарилось невероятной радостью. Его глаза сияли. Он указывал рукой на небо.
Ларри посмотрел вверх. Он увидел электрический шарик, который Флагг исторг из кончика своего пальца. Он вырос до невероятных размеров и висел в небе, бросая искры в сторону Мусорщика и потрескивая, как наэлектризованные волосы. Ларри смутно почувствовал, что воздух вокруг так наполнился электричеством, что каждый волосок на его теле встал дыбом.
И эта штука в небе действительно была похожа на руку. 
— Неееет!  — взвыл темный человек.
Ларри взглянул на него… но Флагга там больше не было. Ему померещилось некое чудовище, стоящее на том месте,  где раньше был Флагг. Некое приземистое, сгорбленное и почти бесформенное чудовище с громадными желтыми глазами, прорезанными темными кошачьими зрачками.
Потом видение исчезло.
Ларри увидел одежду Флагга: куртку, джинсы, сапоги, — застывшую в воздухе. Какую-то долю секунды вещи хранили форму тела, на которое были надеты, а потом рухнули вниз беспорядочной кучей.
Потрескивающий в воздухе голубой огонь ринулся к желтому электрокару, который Мусорщик каким-то образом умудрился привезти сюда из Неллис-Рейндж. Он потерял все волосы, изошел кровью и в конце концов выблевал собственные зубы по мере того, как лучевая болезнь вгрызалась в него все глубже и глубже, и все же он ни разу не изменил своему решению привезти это  темному человеку… можно сказать, он ни разу не приспустил флаг своей одержимости.
Голубой шар огня бросился в кузов электрокара, стремясь разузнать, что там находится, притягиваемый этим.
— A-а, черт, нам всем пи…ц!  — крикнул Ллойд Хенрид. Он накрыл голову руками и упал на колени.
«О Господи, слава Богу,  — подумал Ларри. — Я не побоюсь никакого зла, я не по…» 
Бесшумный белый свет заполнил весь мир.
И всех праведных и неправедных поглотил этот священный огонь.

Глава 74

Стю очнулся на рассвете от сна, принесшего короткий отдых, и лежат, весь дрожа, хотя Коджак и свернулся рядом, тесно прижавшись к нему. Утреннее небо было холодно-голубого цвета, но, несмотря на дрожь, ему было жарко. Его лихорадило от высокой температуры.
— Гадкая хворость, — пробормотал он.
Коджак взглянул на него, повилял хвостом и потрусил по склону. Он принес сухую деревяшку и положил ее у ног Стю.
— Я говорю хворость, а не хворост, но, пожалуй, это кстати, — сказал ему Стю.
Он послал Коджака еще за сушняком. Вскоре разгорелся костер. Однако, даже придвинувшись близко к огню, он продолжал дрожать, хотя пот градом катился по его лицу. У него был грипп или что-то вроде того. Он воспринимал это как последнюю иронию судьбы. Он заболел через два дня после того, как Глен, Ларри и Ральф оставили его. Еще два дня грипп, казалось, раздумывал, стоит ли заняться им всерьез. И решил, что стоит. Мало-помалу ему становилось все хуже. А в это утро ему стало по-настоящему паршиво.
Среди разного хлама у себя в карманах Стю отыскал огрызок карандаша, блокнот (вся организационная писанина Свободной Зоны, когда-то представлявшаяся не менее важной, чем сама жизнь, теперь казалась просто глупым ребячеством) и кольцо с ключами. Он долго и озадаченно рассматривал ключи, без конца вытаскивая их последние несколько дней и все время удивляясь очень болезненным приступам грусти и ностальгии. Вот этот был от его квартиры. Этот — от почтового ящика. Этот — запасной ключ от машины, «доджа» 1977-го, здорово проржавевшего. Судя по всему, тачка до сих пор стояла возле его многоквартирного дома 31 по Томпсон-стрит в Арнетте.
На кольце еще висела карточка в пластиковом чехольчике: «СТЬЮ РЕДМАН — ТОМПСОН-СТРИТ, 31 — ТЕЛ. (713) 555–6283». Он снял ключи с кольца, мгновение задумчиво подкидывал их на ладони, а потом отшвырнул прочь. Остатки того, кем он когда-то был, полетели в канаву и застряли в засохшем кустике шалфея, где они, как он полагал, и останутся до скончания времен. Он вытащил из чехольчика картонную карточку с адресом, а потом вырвал чистый листок из блокнота.
Дорогая Фрэнни,  — написал он на самом верху.
Он сообщил ей все, что происходило, пока он не сломал ногу. Он написал, что надеется снова увидеть ее, но сомневается, что судьбе это будет угодно. Ему оставалось рассчитывать в лучшем случае только на то, что Коджак сумеет отыскать обратную дорогу в Зону. Он рассеянно вытер слезы с лица тыльной стороной ладони и написал, что любит ее. Я надеюсь, что ты погорюешь обо мне, а потом справишься с этим, —  на-2  писал он. — Ты и малыш должны жить. Сейчас это самое важное.  Он поставил свое имя в конце, сложил листок в несколько раз, сунул записку в чехольчик для карточки с адресом, а потом ад прикрепил кольцо от ключей к ошейнику Коджака.
— Хороший пес, — сказал он, когда с этим было покончено. — Не хочешь сходить поискать чего-нибудь? Найти зайца или еще кого, а?
Коджак вскарабкался по склону, на котором Стю сломал себе ногу, и пропал. Стю следил за ним одновременно с горечью и восхищением, пока он не скрылся из виду, а потом взял консервную банку, которую Коджак притащил ему вчера вместо сухой ветки после одной из своих прогулок. Он набрал в нее грязную воду из канавки. Когда вода отстоялась немного, грязь осела на дно. Получилось поганое питье, но, как сказала бы его мать, гораздо поганее, когда нет никакого. Он медленно пил воду, понемногу утоляя жажду. Глотать было больно.
— Жизнь все-таки большая сука, — пробормотал он, а потом рассмеялся над собой. На одну-две секунды он приложил пальцы к опухшему горлу, прямо под нижней челюстью, желая унять боль. Откинулся на спину, вытянул ногу перед собой и погрузился в дремоту.

Он резко очнулся где-то через час, цепляясь от бессознательного страха за песчаную почву. Ему что, снился кошмар? Если так, кажется, он еще продолжается. Земля медленно двигалась под его ладонями.
«Землетрясение? У нас тут землетрясение?» 
На мгновение он склонился к мысли, что это, должно быть, бред, что у него вновь начался жар, пока он дремал. Но, оглянувшись на склоны, он увидел, что грунт сползает вниз небольшими мутными слоями. Перед его изумленным взором, подпрыгивая, проносились камушки, искрясь вкраплениями слюды и кварца. А потом послышался отдаленный грохот, похожий на глухой удар, казалось, он протолкнулся  прямо в его уши. Мгновение спустя он уже задыхался, словно почти весь воздух неожиданно выкачали из рытвины, прорезанной водным потоком.
Над ним раздался воющий звук. Силуэт Коджака застыл на западном краю рытвины, пес припал к земле, поджав хвост и уставясь на запад, в сторону Невады.
— Коджак! — в панике закричал Стю. Звук глухого удара вселил в него ужас — это было так, словно Бог неожиданно ступил ногой на поверхность пустыни где-то неподалеку.
Коджак, скуля, сполз вниз по склону и подбежал к нему. Проведя рукой по спине пса, Стю почувствовал, что тот дрожит. Ему надо было увидеть, он должен  был. К нему неожиданно пришла уверенность: то, чему суждено было произойти, происходило.  Прямо сейчас.
— Мне нужно выбраться, малыш, — пробормотал Стю.
Он пополз к восточному склону рытвины. Тот вздымался чуть круче, но там было больше уступов и выбоин, чтобы цепляться за них. Последние три дня он думал, что, возможно, сумеет взобраться по нему наверх, но не видел в этом смысла. На дне рытвины склоны худо-бедно укрывали его от сильного ветра, и там была вода. Но теперь он должен был взобраться наверх. Он должен увидеть. Стю тащил сломанную ногу за собой как деревяшку. Он привстал на руках и вытянул шею, чтобы увидеть верх рытвины. Тот показался очень высоким и очень далеким.
— Не смогу одолеть, малыш, — пробормотал он Коджаку, но все равно снова пополз вперед.
Новая груда мелких камней образовалась на дне от… землетрясения. Или что это там было. Стю переполз через нее и начал дюйм за дюймом продвигаться вверх по склону, отталкиваясь руками и левым коленом. Он одолел двенадцать ярдов, а потом сполз на шесть, прежде чем сумел ухватиться за выступающий кусок кварца и затормозить скольжение.
— Нет, никогда не одолеть, — тяжело выдохнул он и сделал остановку.
Через десять минут он снова пополз и одолел еще десять ярдов. Передохнул. Двинулся дальше. Добрался до места без выступов и вынужден был ползти влево, пока не отыскал, за что ухватиться. Коджак следовал за ним, наверняка удивляясь, зачем этот дурак лезет вверх, бросив свою воду и свой чудесный теплый огонь.
«Тепло. Слишком тепло». 
Должно быть, возвращается жар, но по крайней мере хоть дрожь унялась. Пот струился по его лицу и рукам. Волосы, пыльные и сальные, лезли ему в глаза.
«Боже, я весь горю! Наверняка уже под сорок…» 
Он случайно бросил взгляд на Коджака. Ему понадобилась почти минута, чтобы осознать то, что он увидел. Коджак тяжело дышал. Дело было не в лихорадке или не только  в ней, потому что Коджак тоже страдал от жары.
Над головой неожиданно пронеслась стая птиц и бесцельно закружила в воздухе, издавая резкие крики.
«Они тоже это чувствуют. Чем бы это ни было, птицы тоже почуяли это». 
Он снова пополз, и страх придавал ему силы. Прошел час. Два. Он сражался за каждый фут, за каждый дюйм. К часу дня он оказался лишь в шести футах от верха. Ему уже стали видны куски асфальтового покрытия, торчавшие над ним. Всего шесть футов, но склон тут был очень крутой и гладкий. Один раз он попытался поползти, извиваясь как червяк, но рыхлый гравий, находящийся под слоем асфальта, начал осыпаться под Стю, и теперь он боялся, что стоит ему шевельнуться, как он снова рухнет прямо на самое дно, скорее всего сломав при этом вторую проклятущую ногу.
— Приехали, — пробормотал он. — Красивенькое зрелище, твою мать. Что теперь?
Что теперь — выяснилось очень быстро. Хоть он и не шевелился, грунт начал уходить из-под него. Он соскользнул на дюйм и скрюченными пальцами вцепился в землю. Его сломанная нога пульсировала от боли, а таблетки Глена он забыл сунуть в карман.
Он соскользнул еще на два дюйма. Потом на пять. Левая нога повисла без опоры. Он держался только руками и тут увидел, что они начали соскальзывать, оставляя за собой десять маленьких бороздок в сырой почве.
— Коджак!  — отчаянно вскрикнул он, уже ни на что не надеясь. Но вдруг Коджак оказался рядом. Стю вслепую обхватил его за шею, не рассчитывая на спасение, а лишь, как утопающий, цепляясь за то, что оказалось под руками. Коджак не сделал ни единой попытки стряхнуть его с себя. Он впился в землю когтями. На мгновение Стю с Коджаком застыли как живая скульптура. Потом Коджак двинулся вперед, дюйм за дюймом. Из-под его лап вырывались мелкие камушки и фонтаны песка. Они летели прямо в лицо Стю, и он закрыл глаза. Коджак волок Стю, дыша ему в правое ухо как воздушный компрессор.
Он чуть приоткрыл глаза и увидел, что они уже почти наверху. Голова Коджака была опущена вниз. Задние ноги яростно рыли землю. Он одолел еще четыре дюйма, и этого оказалось достаточно. С отчаянным криком Стю отпустил шею Коджака и схватился за выступающий кусок асфальта. Тот раскрошился у него в руках. Он ухватился за другой. Два ногтя слетели с пальцев, как сырая штукатурка, и он закричал. Боль была жуткой, невыносимой. Он вскарабкался наверх, отталкиваясь здоровой ногой, и в конце концов каким-то чудом умудрился выбраться на поверхность шоссе 1–70 и теперь лежал там, тяжело дыша и закрыв глаза.
Потом рядом с ним очутился Коджак. Он заскулил и облизал лицо Стю.
Стю медленно сел и посмотрел на запад. Он смотрел долго, не замечая жара, все еще обдававшего его лицо горячими широкими волнами.
— О Боже мой, — наконец слабым, прерывистым голосом произнес он. — Погляди туда, Коджак. Ларри. Глен. Их больше нет. Господи, ничего  больше нет. Все исчезло.
Грибовидное облако вздымалось на горизонте, как сжатый кулак на конце длинной серой руки. Размытое по краям, оно дрожало, начиная распадаться. Оно светилось изнутри зловещим оранжево-красным светом, словно солнце решило зайти ранним полуднем.
«Ядерный взрыв», —  подумал он.
Они все были мертвы в Лас-Вегасе. Кто-то дернул не за ту веревку, и взорвался ядерный заряд… причем здоровенный, судя по размерам облака и звуку. Может быть, взорвался целый склад. Глен, Ларри, Ральф… даже если они еще не успели добраться до Вегаса, наверняка они были достаточно близко, чтобы изжариться заживо.
Рядом с ним горестно скулил Коджак.
«Радиоактивные осадки. Куда разнесет их ветер?» 
Имеет ли это значение?
Он вспомнил о своей записке Фрэн. Необходимо дописать ее — рассказать о том, что случилось. Если ветер понесет осадки на восток, у них могут возникнуть проблемы… но еще важнее, чтобы они узнали: если Лас-Вегас был плацдармом темного человека, теперь он исчез. Люди испарились вместе со всеми смертоносными игрушками, которые валялись повсюду и ждали лишь, когда их кто-нибудь подберет. Он должен приписать все это к своему посланию.
Но не сейчас. Сейчас он слишком устал. Подъем отнял все его силы, а жуткий вид этого тающего громадного грибовидного облака истощил его еще больше. Он испытывал не ликование, а лишь тупую, мучительную усталость. Он улегся на асфальт, и последней его мыслью перед тем, как он погрузился в сон, было: «Сколько мегатонн?»  Он не думал, что кто-нибудь когда-либо это узнает. Или захочет узнать.

Он проснулся после шести. Грибовидное облако исчезло, но небо на западе было какого-то злобного розово-красного цвета, как яркий рубец от ожога. Стю дотащился до разделительной полосы и снова растянулся без сил. Вернулась дрожь. И жар. Он дотронулся запястьем до лба, попытался определить температуру и прикинул, что она явно переваливает за тридцать девять.
Коджак выскочил из темноты спускавшегося вечера с зайцем в зубах. Он положил его у ног Стю и помахал хвостом, ожидая похвалы.
— Хороший пес, — устало сказал Стю. — Вот молодец.
Хвост Коджака завилял быстрее. «Да,  — казалось, соглашался он, — я очень неплохой пес».  Но он по-прежнему глядел на Стю, похоже, ожидая чего-то. Часть ритуала не была завершена. Стю попытался вспомнить, какая именно. Мозг работал очень медленно: словно, пока он спал, кто-то залил патокой все его внутренние переключатели.
— Хороший пес, — повторил он и взглянул на мертвого зайца. Потом он вспомнил, хотя даже не был уверен, остались ли у него еще спички.
— Тащи, Коджак, — сказал он, скорее чтобы доставить удовольствие собаке. Коджак унесся прочь и вскоре вернулся со здоровым куском сухого дерева.
Спички у Стю были, но поднялся довольно сильный ветер, а руки его здорово дрожали. Потребовалось много времени, чтобы развести костер. С десятой спички он разжег лучину, которую настругал, но тут резко дунул ветер и погасил огонь. Стю заново аккуратно сложил лучину, заслоняя ее своим телом и ладонями. В спичечном коробке с этикеткой, рекламирующей заочную школу «Ла Салль», осталось всего восемь спичек. Он поджарил зайца, половину дал Коджаку, сам же сумел съесть лишь маленький кусочек своей доли. Он бросил Коджаку остатки. Коджак не подобрал их. Он глянул на мясо, а потом тревожно заскулил, уставясь на Стю.
— Давай, малыш. Я не могу.
Коджак доел мясо. Стю смотрел на него, дрожа с ног до головы. Два его одеяла, разумеется, остались внизу.
Солнце зашло, и небо на западе окрасилось в неестественный цвет. Это был самый потрясающий закат, какой Стю доводилось видеть в жизни… но он был ядовитым. Он вспомнил, как в начале шестидесятых диктор журнала киноновосгей «Муви-Тон» с энтузиазмом рассказывал, какие бывают красочные закаты в течение нескольких недель после ядерных испытаний. И, конечно, после землетрясений.
Коджак взобрался наверх из рытвины, волоча что-то в зубах — одно из одеял Стю. Он положил его Стю на колени.
— Эй, — сказал Стю, слабо обняв его, — тебе известно, что ты тот еще пес, а?
Коджак повилял хвостом, давая понять, что ему это известно.
Стю закутался в одеяло и пододвинулся ближе к огню. Коджак улегся рядом, и вскоре они оба заснули. Но сои Стю был неглубоким и тревожным: он то выныривал из горячечного бреда, то снова погружался в него. Где-то после полуночи он разбудил Коджака криками во сне.
— Хэп! — кричал Стю. — Отключи колонки! Он идет! Темный человек идет за тобой! Лучше отключи колонки! Он в той старой тачке, ты что, не видишь!
Коджак тревожно заскулил. Человек был болен. Пес чуял болезнь, и к этому запаху примешивался еще один. Черный. Так пахли зайцы, когда он бросался на них. Так пах волк, которому он выпустил кишки под домом Матушки Абагейл, в Хемингфорд-Хоуме. Так пахли городки, через которые он пробегал на пути к Боулдеру и Глену Бейтману. Это был запах смерти. Если бы он мог наброситься на него и вытащить его из этого Человека, он бы сделал это. Но запах был внутри  Человека. Человек вдыхал в себя чистый хороший воздух, а выдыхал запах подступающей смерти, и ничего нельзя было поделать — только ждать и смотреть на это до конца. Коджак опять тихо заскулил, а потом уснул.
На следующее утро Стю проснулся в еще большем жару. Шейные железки распухли до размеров мячиков для гольфа. Глаза были словно раскаленные камни.
«Я умираю… да, это точно». 
Он подозвал Коджака, снял цепочку от ключей и вытащил свою записку из чехольчика от карточки с адресом. Аккуратно выводя буквы, он дописал на листке все, что ему довелось увидеть, и положил записку обратно. Потом лег и заснул. А потом каким-то образом опять стемнело. Еще один дивный, жуткий закат пылал и трепетал на западе. Коджак притащил на ужин суслика.
— И это все, на что ты способен?
Коджак завилял хвостом и стыдливо ухмыльнулся.
Стю поджарил суслика, разделил его пополам и ухитрился съесть всю свою долю. Мясо было жестким, с каким-то ужасным диким привкусом, и когда он доел, у него начались отвратительные спазмы в желудке.
— Когда я умру, я хочу, чтобы ты вернулся в Боулдер, — сказал он псу. — Возвращайся и отыщи Фрэн. Найди Фрэнни. Понял, ты, старая немая псина?
Коджак нерешительно повилял хвостом.
Час спустя желудок Стю снова предупредительно заурчал. Он едва успел перевернуться на локте, чтобы не обделать себя, прежде чем его доля суслика исторглась наружу.
— Черт, — горестно пробормотал он и задремал.
Он проснулся до рассвета и приподнялся на локтях с гудящей от жара головой. Он увидел, что костер потух. Это не имело значения. Все равно ему скоро конец.
Его разбудил какой-то звук в темноте. Хруст гравия и камней. Коджак взбирался по склону, вылезая из рытвины, вот и все…
Только Коджак лежал рядом и мирно спал.
Стоило Стю взглянуть на него, как пес проснулся. Он поднял голову с передних лап, а уже в следующее мгновение вскочил и уставился на рытвину; из глубин горла у него вырывалось рычание.
Шорох осыпающихся камней и гальки. Кто-то — что-то  — приближается.
Стю с усилием сел. «Это он, —  пришло ему в голову. — Он был там, по каким-то образом ему удалось ускользнуть. Теперь он здесь и хочет прикончить меня, прежде чем это успеет сделать грипп». 
Рычанье Коджака стало громче. Шерсть на его загривке встала дыбом, голова пригнулась к земле. Шуршащий звук был уже ближе. До Стю донесся тяжелый вздох. Потом возникла пауза, достаточно долгая, чтобы Стю успел утереть пот со лба. Через секунду над краем рытвины навис темный силуэт, плечи и голова закрывали звезды.
Коджак приблизился к нему на негнущихся лапах, все еще рыча.
— Эй! — раздался удивленный, но знакомый голос. — Эй, это что, Коджак? Да?
Рычание тут же оборвалось. Коджак радостно бросился вперед, махая хвостом.
— Нет! — прохрипел Стю. — Это западня! Коджак!.. 
Но Коджак прыгал вокруг фигуры, выбравшейся наконец на шоссе. И этот силуэт… в нем тоже было что-то знакомое. Он приблизился к Стю с Коджаком, следующим за ним по пятам. Коджак заливался радостным лаем. Стю облизал губы и приготовился драться, если придется. Он надеялся, что один раз сумеет как следует врезать, а может, и два.
— Кто это? — позвал он. — Кто там есть?
Темная фигура остановилась, а потом заговорила:
— Ну, это Том Каллен, вот кто, в натуре, да. Ну и дела, стало быть, Том Каллен. А кто там ?
— Стю, — сказал он, и ему показалось, что его голос идет откуда-то издалека. Вообще все отодвинулось Куда-то далеко. — Привет, Том, я рад тебя видеть.
Но он не увидел его — этой ночью он его не увидел. Стю потерял сознание.

Он пришел в себя в десять утра 2 октября, хотя ни он, ни Том не знали, какое было число. Том развел громадный костер и закутал Стю в свой спальный мешок и в свои одеяла. Сам он сидел у огня и жарил зайца. Умиротворенный, Коджак лежал на земле между ним и Стю.
— Том, — выдавил Стю.
Том подошел к нему. Стю увидел, что у него отросла борода; он мало походил на того человека, который ушел из Боулдера на запад пять недель назад. Его голубые глаза весело блестели.
— Стю Редман! Ты уже проснулся, ну и дела, да! Я рад! Да, как здорово повидать тебя. Что ты сделал со своей ногой? Ушиб, наверно. Я однажды ушиб свою. Спрыгнул со стога сена и сломал, наверно. Папаша задал мне трепку! В натуре, да! Это было еще до того, как он сбежал с Диди Пакалоттой.
— Моя тоже сломана. Еще как. Том, мне ужасно хочется пить…
— О-о, вода есть. Сколько хочешь! Вот.
Он вручил Стю пластиковую бутылку, где когда-то могло быть молоко. Вода была чистой и вкусной. Совсем без песка. Стю жадно отпил, поперхнулся, и тут же все вышло обратно.
— Медленно и потихоньку — получится, — сказал Том. — Вот где ключик. Медленно и потихоньку. Да, как здорово встретить тебя. Ушиб ногу, верно?
— Да, я сломал ее. Неделю назад, а может, и раньше. — Он выпил еще воды, и на этот раз она прошла внутрь. — Но дело не только в ноге. Я здорово болен, Том. Высокая температура. Послушай меня.
— Точно! Том слушает. Ты только скажи мне, что надо делать. — Том наклонился к нему, и Стю подумал: «Да ведь он как будто поумнел. Возможно такое?»  Где побывал Том? Знает ли он что-нибудь о. Судье? О Дайне? О стольком нужно поговорить, но сейчас нет времени. Ему становилось все хуже. Из груди вырывались хрипы. Симптомы так похожи на супергрипп. Вот уж и впрямь забавно.
— Мне нужно сбить температуру, — сказал он Тому. — Это первое. Мне нужен аспирин. Знаешь, что такое аспирин?
— Конечно. Аспирин. Для скорого-скорого-скорого облегчения.
— Точно, именно так. Иди вверх по шоссе, Том. Заглядывай в бардачок каждой тачки, какая попадется на пути. Ищи там аптечку для оказания первой помощи — скорей всего это будет такая коробка с красным крестом. Когда найдешь в такой коробке аспирин, притащи его сюда. А если отыщешь в какой-нибудь машине походный скарб, притащи сюда палатку. Понял?
— Конечно. — Том встал. — Аспирин и палатка, тогда тебе снова станет лучше, верно?
— Ну это для начала.
— Слушай, — сказал Том, — а как Ник? Он мне снился. Во сне он говорит мне, куда идти, потому что во сне он может говорить. Сны — забавная штука, правда? Но когда я пытаюсь поговорить с ним, он всегда уходит. Он в порядке, так ведь? — Том тревожно взглянул на Стю.
— Не сейчас, — сказал Стю. — Я… я не могу сейчас разговаривать. Только не про это. Ты достань мне аспирин, ладно? Тогда мы поговорим.
— Ладно… — Но тень страха скользнула по лицу Тома. — Коджак, хочешь пойти с Томом?
Коджак хотел. Они ушли вдвоем, держа путь на восток. Стю лег и прикрыл глаза локтем.
Когда Стю вновь пришел в себя, уже наступили сумерки. Его тряс Том.
— Стю! Проснись! Проснись, Стю!
Стю пугало то, что время протекало какими-то рывками, исчезало в провалах, словно зубцы в механизме его собственной реальности стали снашиваться. Тому пришлось помочь ему сесть, а когда он уселся, то вынужден был свесить голову между колен и откашляться. Он кашлял так долго и сильно, что едва снова не потерял сознание. Том смотрел на него с тревогой. Мало-помалу Стю удалось справиться с кашлем. Он поплотнее закутался в одеяла. Его опять била дрожь.
— Что ты нашел, Том?
Том протянул ему аптечку. Там были пластыри, антисептическая жидкость и большая бутылочка анацина. Стю застыл в шоке, когда понял, что не может справиться с крышкой с секретом от детей. Ему пришлось дать бутылочку Тому, который в конце концов сумел ее открыть. Стю запил три таблетки анацина водой из пластиковой бутылки.
— И я отыскал вот это, — сказал Том. — Это было в машине, набитой походным барахлом, но палатки там не нашлось.
Этим оказался огромный двойной утепленный спальник с ярко-оранжевой лицевой стороной и броской узорчатой подкладкой.
— Ага, здорово. Ничуть не хуже палатки. Ты отлично справился, Том.
— И вот еще. Они были в той же машине. — Том полез в карман куртки и достал с полдюжины пакетов из фольги. Стю с трудом верил своим глазам. Сушено-мороженые концентраты. Яйца. Бобы. Растворимый сок. Сушеная говядина. — Еда, да, Стю? На них картинки с едой, в натуре, да.
— Это еда, — благодарно кивнул Стю. — Наверно, я только такую и могу сейчас есть. — Голова у него гудела, и где-то далеко, в самой глубине мозга, беспрерывно звенела высокая, тошнотворно-сладкая нота до. — Мы можем вскипятить немного воды? У нас нет ни кастрюли, ни чайника.
— Я отыщу что-нибудь.
— Ага, отлично.
— Стю…
Стю заглянул в это встревоженное, печальное лицо — все еще мальчишеское, несмотря на бороду, и медленно покачал головой.
— Мертв, Том, — мягко сказал он. — Ник умер. Почти месяц назад. Это было… политическое убийство. Я бы сказал, политический террор. Мне очень жаль.
Том опустил голову, и при свете недавно разведенного костра Стю увидел, как слезы падают на его колени. Они падали тихим серебряным дождем. Но Том не издавал ни звука. Наконец он поднял голову, в его голубых глазах светилось больше разума, чем когда-либо раньше. Он вытер их рукой и сказал хриплым голосом:
— Я знал, что он умер. Я не хотел думать, что знаю, но знал. В натуре, да. Он все время поворачивался спиной и уходил. Он был главным человеком для меня, Стю, ты знал это?
Стю потянулся и стиснул большую руку Тома.
— Я знал, Том.
— Да, он был моим главным человеком. Я ужасно скучаю по нему. Но я увижу его на небесах. Том Каллен встретит его там. И он сможет разговаривать, а я смогу думать. Ведь это правда, да?
— Я совсем не удивлюсь, если так, Том.
— Это плохой человек убил Ника. Том знает. Но Бог разобрался с тем плохим человеком. Я видел это. Рука Бога спустилась с неба. — Холодный ветер просвистел по бесплодной земле Юты, и Стю бросило в дрожь от его порыва. — Разобрался с ним за то, что он сделал с Ником и с бедным Судьей. В натуре, да.
— Что ты знаешь про Судью, Том?
— Умер! Там, в Орегоне! Его застрелили!
Стю устало кивнул.
— А Дайна? Ты знаешь что-нибудь о ней?
— Том видел ее, но он не знает. Они дали мне работу. По уборке. И когда я однажды возвращался, я видел, как она делает свою  работу. Она была там, наверху, меняла лампу в уличном фонаре. Она посмотрела на меня и… — Он на мгновение умолк, а когда продолжил, то заговорил скорее сам с собой, чем со Стю: — Она видела Тома? Она узнала Тома? Том не знает. Том… думает…  она узнала. Но Том больше ее никогда не видел.
Вскоре после этого Том отправился искать посуду, взяв с собой Коджака, а Стю задремал. Том вернулся не с вместительной консервной банкой (это было самое большее, на что рассчитывал Стю), а с кастрюлей такого размера, что в ней можно было приготовить рождественскую индейку. Пустыня явно таила в себе сокровища. Стю ухмыльнулся, несмотря на болезненные волдыри на губах от лихорадки. Том рассказал ему, что достал кастрюлю из оранжевого фургона с огромным значком U на нем, — кто-то удирал от супергриппа, собрав все свои пожитки, подумал Стю. Не очень-то помогло, а?
Через полчаса еда была готова. Стю ел осторожно, налегая на овощи, добавляя столько воды, что получалась жидкая кашица. Он сумел удержать все в желудке и почувствовал себя немного лучше, по крайней мере на данный момент. Вскоре после ужина они с Томом легли спать, Коджак улегся между ними.

— Том, послушай меня.
Том присел у большого пухового спальника Стю. Это было на следующее утро. Стю сумел поесть лишь чуть-чуть; горло саднило, и оно здорово отекло, все суставы болели. Кашель стал сильнее, а анацин не очень-то помог сбить температуру.
— Мне нужно укрыться в доме и впихнуть в себя кое-какие лекарства, иначе я помру. И это надо сделать сегодня. Итак, ближайший к нам город — Грин-Ривер; это в шестидесяти милях к востоку отсюда. Нам придется ехать.
— Том Каллен не умеет водить машину, Стю. В натуре, нет!
— Да, я знаю. Мне предстоит работенка не из легких, поскольку, кроме того, что я болен как собака, я еще сломал не ту чертову ногу.
— Что ты хочешь сказать?
— Ну… сейчас это не важно. Слишком трудно объяснить. Мы даже не станем забивать себе голову этим, потому что это не главный вопрос. Главное — завести машину. Большинство из них торчит здесь месяца три, а то и больше. Аккумуляторы у них совсем сели. Поэтому нам нужно немножко удачи. Мы должны отыскать тачку со стандартным управлением, стоящую на вершине какого-нибудь холма. Может, нам повезет. Тут довольно холмистая местность.
Он не стал уточнять, что машина должна быть в исправном состоянии, что в ней должно быть хоть сколько-нибудь бензина и… ключ зажигания. Все те крутые парни в фильмах, которые показывали по телику, может, и знал, как замыкать провода и угонять тачки без ключа зажигания, но Стю понятия об этом не имел.
Он взглянул на небо, затягивавшееся облаками.
— Почти все придется делать тебе, Том. Ты должен стать моими ногами.
— Хорошо, Стю. А когда мы достанем машину, тез поедем обратно в Боулдер? Том хочет ехать в Боулдер, а ты?
— Больше всего на свете, Том. — Он посмотрел в сторону Скалистых гор, вздымавшихся смутной тенью на горизонте. Выпал ли уже снег на перевалах? Почти наверняка. А если и нет, то скоро выпадет. Зима рано приходит в эту высокогорную и заброшенную часть света. — Но на это может уйти немало времени, — сказал он.
— С чего мы начнем?
— Смастерим повозку.
— По…
Сио протянул Тому свой карманный нож.
— Ты должен сделать дырки в дне этого спальника. По одной с каждой стороны.
На повозку у них ушел час. Том отыскал пару более менее прямых палок, которые они просунули в спальник сквозь дырки. Потом Том раздобыл веревку — в том же фургоне, где нашел большую кастрюлю, и Стю с ее помощью прикрепил спальный мешок к шестам. Когда все было готово, это напоминало Стю скорее какую-то идиотскую коляску рикши, чем повозку вроде тех, которыми пользовались индейцы в прериях.
Том повернулся спиной к их творению, поднял шесты и неуверенно оглянулся через плечо.
— Ты залез туда, Стю?
— Ага. — Он прикинул, сколько времени выдержат швы, прежде чем разойдутся по бокам спальника. — Я здорово тяжелый, а, Том?
— Не очень. Я могу тащить тебя далеко. Поехали!
Они двинулись вперед. Рытвина, в которой Стю сломал ногу и где, он был уверен, ему предстояло умереть, потихоньку отдалялась. При всей слабости Стю ощутил какую-то безумную радость. Во всяком случае, это случится не там. Он где-нибудь умрет, и, наверное, скоро, но не в одиночестве и не в той грязной канаве. Спальный мешок раскачивался из стороны в сторону, убаюкивая его. Он задремал. Том тащил его вперед под сгущающимися гроздьями туч. Коджак трусил рядом с ними.

Стю проснулся, когда Том опустил его на землю.
— Прости, — извиняющимся тоном сказал Том. — Руки устали, должны отдохнуть. — Он повертел руками, потом согнул их в локтях.
— Отдыхай сколько влезет, — сказал Стю. — Тише едешь — дальше будешь. — Голова у него гудела. Он нашел анацин и всухую проглотил две таблетки. Ощущение при этом было такое, будто горло у него выстлано наждачной бумагой и какая-то садистская душонка чиркает о нее спичками. Он проверил швы на спальном мешке. Как он и боялся, они уже начали расходиться. Они добрались до подножия большого холма с долгим пологим склоном — как раз то, что он искал. На таком склоне протяженностью больше двух миль машина с севшим аккумулятором сумеет как следует разогнаться. И можно попробовать завести стартер на второй, а может, и на третьей передаче.
Он жадно смотрел влево, где на аварийной полосе чуть криво стоял фиолетовый «триумф». Что-то похожее на скелет в ярком шерстяном свитере склонилось над рулем. «Триумф» должен был иметь ручной; переключатель передач, но никогда в жизни ему не удастся засунуть свою переломанную ногу в такую маленькую кабину.
— Сколько мы прошли? — спросил он Тома, но тот только пожал плечами.
В любом случае кусок одолели порядочный, подумал Стю. Том тащил его по меньшей мере часа три, прежде чем остановился передохнуть. Это свидетельствовало о его феноменальной силе. Прежний пейзаж остался далеко позади. Том, сложенный как молодой бык, протащил его шесть, а то и восемь миль, пока он дремал.
— Отдыхай сколько влезет, — повторил он. — Смотри не надорвись.
— У Тома все о’кей. О и кей значит о’кей, в натуре, да, кто ж этого не знает.
Том проглотил обильный ленч, и Стю умудрился тоже немного поесть. Потом они двинулись дальше. Дорога продолжала виться вверх, и Стю начал понимать, что этот холм — его последний шанс. Если они минуют его, не найдя подходящей машины, им понадобится часа два, чтобы добраться до следующего. Уже будет темно. Судя по небу, пойдет дождь или снег. Приятная холодная ночка на сырой земле. И прощай, Стю Редман.
Они подошли к «шевроле-седану».
— Стой, — прохрипел он, и Том опустил шесты. — Подойди к той тачке и загляни внутрь. Сосчитай педали на полу. Скажи мне, две там или три.
Том рысью подбежал к машине и открыл дверцу. Мумия в платье с цветочками выпала оттуда, как чей-то неудачный сюрприз. Ее сумочка упала рядом, и из нее высыпались косметика, салфетки и деньги.
— Две! — крикнул Том.
— Ладно. Надо двигать дальше.
Том вернулся, глубоко вдохнул и схватился за шесты повозки. Через четверть мили они наткнулись на микроавтобус «фольксваген».
— Хочешь, чтоб я сосчитал педали? — спросил Том.
— Нет, в другой раз. — У микроавтобуса было три спущенных колеса.
Ему начало казаться, что они так и не найдут ничего подходящего; просто удача отвернулась от них. Они набрели на фургон лишь с одним спущенным колесом, которое можно было заменить, но Том доложил, что, как и у «шеви-седана», там только две педали. Это означало, что коробка автоматическая, а стало быть, не годится им. Дорога уже почти выровнялась, подъем заканчивался. Стю заметил впереди еще одну машину — последний шанс. Сердце Стю дрогнуло. Это был очень старый «плимут», в лучшем случае 70-го года. Каким-то чудом он стоял на всех четырех накачанных шинах, но был весь изъеден ржавчиной и потрепан. Давно уже никто не занимался ремонтом этого драндулета; Стю прекрасно знал эту модель еще по Арнетту. Аккумулятор старый и скорее всего треснувший; масло — чернее полночи в угольной шахте, но на рулевом колесе обязательно будет розовенький чехол, и скорее всего на полке перед задним стеклом — плюшевый пудель с хрустальными глазками и кивающей головкой.
— Хочешь, чтобы я проверил? — спросил Том.
— Ага, проверь. Нищие не выбирают, верно? — На землю стал опускаться холодный туман.
Том пересек шоссе и заглянул в машину, оказавшуюся пустой. Стю дрожа лежал в спальном мешке. Наконец Том вернулся.
— Три педали, — сказал он.
Стю попытался осмыслить сказанное. Высокий звон в голове, от которого во рту оставался кисло-сладкий привкус, старался помешать этому.
Почти наверняка старый «плимут» — битая карта. Они могут перебраться на другую сторону холма, но тогда все тачки будут развернуты в обратную сторону, мордой к подъему, если только они с Томом не преодолеют разделительную полосу… которая здесь была шириной в полмили скалистой почвы. Может, им и удастся отыскать там тачку с ручным переключателем передач, но… к тому времени станет уже темно.
— Том, помоги мне подняться.
Кое-как Том помог ему встать, не слишком потревожив его сломанную ногу. В голове у него стоял гул и звон. Черные круги поплыли перед глазами, и он чуть не потерял сознание. Потом одной рукой он обвил Тома за шею.
— Передохнем, — пробормотал он. — Передохнем…
Он понятия не имел, сколько они простояли так; Том терпеливо поддерживал его, пока он плавал в сером мареве полуобморочного состояния. Когда мир наконец обрел ясность, Том по-прежнему невозмутимо стоял на месте, не давая ему упасть. Туман сгустился и превратился в холодный, нудно моросящий дождик.
— Том, помоги мне добраться до машины.
Том обхватил Стю за талию, и они заковыляли к аварийной полосе, где стоял «плимут».
— Запор капота, — пробормотал Стю, прислонясь к решетке радиатора «плимута». Пот струился по его лицу. Его била дрожь. Он отыскал запор, но не смог справиться с ним. Он подтащил руку Тома к нему, и в конце концов капот поднялся.
Двигатель оказался примерно таким, как и ожидал Стю, — грязным и неухоженным. Но аккумулятор был не так плох, как он боялся, — «Сиерз», не самый блеск, но с гарантией до февраля 1991-го. Борясь с сумбуром в голове, Стю произвел несложные вычисления и прикинул, что батарею подзаряжали где-то в мае.
— Поди попробуй гудок, — сказал он Тому и прислонился к машине, пока Том забирался внутрь. Он слышан про утопающих, хватавшихся за соломинку, и теперь ему казалось, он понимает их. Его последний шанс выжить — эта дребезжащая рухлядь, сбежавшая с мусорной свалки.
Раздался громкий гудок. Это неплохо. Если там есть ключ, тогда вперед. Может, ему следовало первым делом сказать Тому, чтобы тот проверил ключ, но если подумать, то это не имело большого значения. Есть ключ или нет, так или иначе, все равно ему крышка.
Он опустил капот и защелкнул его, навалясь всем телом. Потом он допрыгал до дверцы водителя и заглянул внутрь, твердо уверенный в том, что сейчас увидит пустое гнездо зажигания. Но ключи были там, с болтающимся на конце футляром из кожзаменителя, на котором виднелись инициалы А. С. Осторожно наклонясь, он повернул ключ в положение включения приборного щита. Стрелка показателя горючего медленно передвинулась чуть дальше отметки четверти бака. Тут скрывалась какая-то тайна Зачем владельцу машины… Зачем этому А.С. понадобилось останавливаться и идти пешком, когда он мог еще ехать?
В каком-то полубреду Стю вспомнил Чарльза Кампьона, почти мертвого, врезающегося в колонки Хэпа. У старины А.С. был супергрипп, который приканчивал его. Последняя стадия. Он тормозит, выключает мотор — не потому что подумал об этом, а по давным-давно выработавшейся привычке — и вылезает. Он в бреду, возможно, у него галлюцинации. Он плетется по бесплодной земле Юты, смеясь, распевая, бормоча и хрипя, и умирает там. Четыре месяца спустя Стю Редман и Том Каллен оказываются здесь, и ключи на месте, аккумулятор относительно свежий, и есть бензин…
«Рука Господа ».
Так сказал Том про Вегас? «Рука Господа спустилась с неба».  И быть может, Бог ниспослал им этот покореженный «плимут» 70-го года как манну небесную в пустыне. Это была безумная идея, но не безумнее, чем мысль о столетней негритянке, ведущей горстку беженцев к земле обетованной.
— И она все еще оставалась независимой, — прохрипел он. — До самого конца она все еще оставалась независимой.
— Чего, Стю?
— Ничего. Залезай, Том.
Том забрался в машину.
— Мы сможем ехать? — с надеждой спросил он.
Стю нагнул вниз спинку кресла водителя, чтобы Коджак смог запрыгнуть в машину, что тот и сделал, предварительно осторожно понюхав воздух внутри.
— Я не знаю. Ты лучше молись, чтобы эта хреновина завелась.
— Ладно, — согласно кивнул Том.
Пять минут ушло у Стю только на то, чтобы сесть за руль. Он уселся в наклонном положении, почти на место среднего пассажира на переднем сиденье. Коджак осторожно забрался на заднее сиденье и тяжело дышал там. Машина была захламлена коробками от «Макдоналдса» и обертками «Тако Белл» и пахла внутри, как старые кукурузные чипсы.
Стю повернул ключ зажигания. Старый «плимут» легонько потрясся секунд двадцать, а потом стартер начал затихать. Стю еще раз нажал на гудок, но сейчас раздался лишь слабый хрип. Лицо Тома вытянулось.
— Мы еще не закончили с ней, — сказал Стю. У него появилась надежда. В аккумуляторе «Сиерз» еще оставались какие-то соки. Он выжал сцепление и врубил вторую передачу. — Открой свою дверцу и разгони машину вручную. А потом запрыгивай внутрь.
— Но ведь она покатится в обратную сторону, а? — с сомнением протянул Том.
— Сейчас да. Но если мы сумеем завести эту старую кучу дерьма, то без труда развернем ее в нужном направлении.
Том вылез и стал толкать машину, упираясь в дверную панель. «Плимут» покатился вперед. Когда спидометр достиг отметки пять миль в час, Стю сказал:
— Запрыгивай, Том.
Том вскочил в машину и захлопнул дверцу. Стю вновь повернул ключ зажигания и стал ждать. С неработающим двигателем управлять рулем было очень тяжело, и почти все его быстро тающие силы уходили на то, чтобы удерживать нос «плимута» повернутым прямо вниз. Стрелка спидометра подползла к десяти, к пятнадцати, к двадцати. Они бесшумно катились вниз по склону холма, на который Том втаскивал Стю почти все утро. Ветровое стекло стало влажным. Слишком поздно до Стю дошло, что они оставили свою самодельную повозку на шоссе. Двадцати пяти миль в час.
— Она не заводится, Стю, — тревожно сказал Том.
Тридцать миль. Вполне достаточно.
— Теперь помоги нам Бог, — сказал Стю и отпустил сцепление. «Плимут» резко дернуло и бросило вперед. Двигатель кашлянул, затарахтел, дал холостой оборот и заглох. Стю издал стон — от ярости и вспышки боли, пронзившей его сломанную ногу.
— А, черт ! — крикнул он и снова выжал сцепление. — Покачай педаль газа, Том! Рукой!
— Какая из них? — тревожно выкрикнул Том.
— Та, что длиннее!
Том сполз на пол и дважды нажал на педаль газа. Машина вновь набирала скорость, и Стю пришлось заставить себя выждать. Они проехали больше половины спуска с холма.
— Сейчас!  — заорал он и снова отпустил сцепление.
«Плимут» с ревом ожил. Коджак залаял. Черный клуб дыма вырвался из ржавой выхлопной трубы, однако тут же Сменился голубым. Мотор работал с перебоями (два цилиндра отказали), но все-таки работал. Стю врубил третью передачу и снова отпустил сцепление, орудуя всеми педалями левой ногой.
— Мы едем, Том! — прокричал он. — Теперь мы на колесах!
Том заорал от радости. Коджак залаял и завилял хвостом. В своей прежней жизни, до Капитана Скорохода, когда он был Большим Стивом, он часто ездил в машине со старым хозяином. Это было здорово — снова прокатиться со своими новыми хозяевами.

Они подъехали к развороту мили через четыре. ТОЛЬКО ДЛЯ ГОСУДАРСТВЕННЫХ АВТОМОБИЛЕЙ, предупреждал строгий знак. Стю сумел справиться со сцеплением и, сделав разворот, выехал на восточные ряды, пережив лишь одно неприятное мгновение, когда старая тачка дрогнула, остановилась и чуть не заглохла. Но двигатель уже разогрелся, и машина покатила дальше. Он снова включил третью передачу и слегка расслабился, надсадно дыша и пытаясь унять частое, хотя и едва слышное сердцебиение. Сумрак хотел вновь вернуться и поглотить его, но он не долетит этого. Через несколько минут Том заметил ярко-оранжевый спальник, служивший ручной повозкой для Стю.
— Пока-пока! — весело крикнул ему Том. — Пока-пока, мы едем в Боулдер, в натуре, да!
«Мне бы доехать сегодня хоть до Грин-Ривер », — подумал Стю.
Они добрались туда уже затемно; Стю осторожно вел «плимут» на низкой скорости по темным улицам, усеянным застывшими машинами. Он припарковался на главной стоянке, перед зданием с вывеской, объявлявшей, что это — ОТЕЛЬ «ЮТА». Это было мрачное трехэтажное строение, и Стю подумал, что «Уолдорф-Астории» не стоит пока опасаться конкуренции. У него снова гудела голова, и он временами терял чувство реальности. Последние двадцать миль машина, казалось, была набита людьми. Фрэн. Ник Андрос. Норм Брюетт. Один раз он оглянулся, и ему почудилось, что Крис Ортега, бармен из таверны «Голова индейца», едет следом, охраняя их.
Устал. Доводилось ли ему когда-нибудь так уставать?
— Туда, — пробормотал он. — Надо заночевать здесь, Никки. Я выдохся.
— Это Том, Стю. Том Каллен. В натуре, да.
— Ага… Том. Нам надо передохнуть. Поможешь мне зайти внутрь?
— Конечно. Завести эту старую тачку — вот это было здорово.
— Мне еще одно пиво, — сказал ему Стю. — И сигаретки у тебя нет? До смерти курить охота. — Он наклонился вперед и навалился на руль.
Том вылез из машины и затащил его в отель. В вестибюле было сыро и темно, но зато имелся камин и рядом с ним ящик, наполовину заполненный дровами. Том уложил Стю на потертый диван под огромным чучелом головы лося, а потом принялся разжигать огонь в камине, пока Коджак шнырял вокруг, обнюхивая все предметы. Дыхание Стю стало шумным и хриплым. Он порой начинал бормотать и то и дело выкрикивал что-то невразумительное, от чего у Тома кровь стыла в жилах.
Том развел огромный костер в камине, а потом пошел осматривать помещение. Он отыскал одеяла и подушки для себя и для Стю. Пододвинул диван, на котором лежал Стю, поближе к огню и улегся рядом с ним. Коджак лег с другой стороны, так что они согревали больного своим теплом.
Том лежал, глядя в потрескавшийся потолок, украшенный по углам паутиной. Стю был сильно болен. Это очень нехорошо. Если он снова проснется, Том спросит его, что делать с его болезнью.
Но что, если… Что, если он не проснется?
Снаружи поднялся ветер и, завывая, пронесся мимо отеля. В окна забарабанил дождь. Около полуночи, когда Том уже заснул, температура упала еще на четыре градуса, и шум дождя сменился шорохом падающих снежных крупинок. Далеко на западе ветер подхватил огромное облако радиоактивных осадков и понес его к Калифорнии, где еще многим предстояло умереть.
Где-то после двух часов ночи Коджак поднял голову и тревожно заскулил. Том Каллен встал. Его глаза были широко раскрыты и пусты. Коджак поскулил снова, но Том не обратил на него никакого внимания. Он открыл входную дверь и вышел на улицу, в воющую ночь. Коджак подбежал к окну в вестибюле отеля, положил лапы на подоконник и выглянул наружу. Некоторое время он смотрел в окно, издавая низкие, заунывные гортанные звуки, потом вернулся к дивану и снова улегся рядом со Стю.
Снаружи зловеще завывал и стонал ветер.

Глава 75

Знаешь, я чуть не умер, — сказал Ник.
Они вместе с Томом брели по безлюдному тротуару. Ветер выл не переставая, словно бесконечный поезд-призрак несся по черному небу. Он низко, зловеще улюлюкал в аллеях и боковых улочках. «Кто-то гоооонится», —  сказал бы Том наяву и убежал бы подальше. Но это было не наяву — вернее, не совсем наяву, — и с ним был Ник. Снежные крупинки холодными иглами кололи ему щеки.
— Правда? — спросил Том. — В натуре!
Ник рассмеялся. Его тихий голос звучал как музыка — хороший голос. Том любил слушать, как Ник говорит.
— Конечно, правда. Еще как, в натуре. Грипп меня не достал, но маленькая царапина на ноге чуть не прикончила. Вот, посмотри сюда.
Кажется, совсем позабыв про холод, Ник расстегнул джинсы и опустил их вниз. Том с любопытством наклонился, ничем не отличаясь от маленького мальчика, которому предложили взглянуть на бородавку с растущими из нее волосами, или на необычную ранку, или на след от укола. По ноге Ника тянулся некрасивый, едва затянувшийся рубец. Он начинался чуть ниже мошонки, спускался по внутренней стороне бедра к колену, а от него по спирали — к голени, где в конце концов сходил на нет.
— И это чуть не убило  тебя?
Ник натянул джинсы и застегнул ремень.
— Рана была неглубокой, но туда попала инфекция, — сказал он. — Инфекция означает, что туда попали болезнетворные микробы. Инфекция — это самая опасная штука, Том. Инфекция заставила вирус супергриппа убить всех людей. И инфекция главным образом заставила людей вывести этот вирус. Инфекция разума.
— Инфекция, — пораженный, прошептал Том. Они снова шли, почти плыли вдоль тротуара.
— Том, Стю тоже теперь подхватил инфекцию.
— Нет… не говори так, Ник… ты пугаешь Тома Каллена, в натуре, да, пугаешь!
— Я знаю, Том, и мне очень жаль. Но ты должен знать. У него воспаление обоих легких. Он спал под открытым небом почти две недели. Ты кое-что должен сделать для него. И все равно он почти наверняка умрет. Ты должен быть готов к этому.
— Нет, не на…
— Том. — Ник положил руку Тому на плечо, но Том ничего не почувствовал, словно… словно рука Ника была лишь дымом. — Если он умрет, ты и Коджак должны идти дальше. Ты должен вернуться обратно в Боулдер и сказать им, что ты видел руку Бога в пустыне. Если будет на то воля Божья, Стю пойдет с тобой… через какое-то время. Если Божьей волей Стю должен умереть, тогда он умрет. Как я.
— Ник, — попросил Том, — пожалуйста…
— Я не зря показал тебе свою ногу. Есть таблетки от инфекции. В местах вроде этого.
Том огляделся и с удивлением увидел, что они уже не на улице. Они очутились в темном магазине. В аптеке. Кресло на колесиках свисало с потолка на струне от пианино, как призрачный механический труп. Вывеска справа от Тома гласила: АНТИБИОТИКИ.
— Да, сэр? Могу я вам помочь?
Том резко обернулся. За прилавком стоял Ник в белом халате.
— Ник?
— Да, сэр. — Ник начал выставлять маленькие бутылочки с таблетками перед Томом. — Это пенициллин. Очень хорош при пневмонии. Это ампициллин, а вот это — амоксициллин. Тоже неплохие штучки. А это вициллин, чаще всего его дают детям, и он может помочь, если остальные не подействуют. Ему нужно пить много воды. А еще много соков, но их может не оказаться. Поэтому дай ему вот это. Это витамин С. Еще он должен двигаться…
— Я не могу все это запомнить!  — проскулил Том.
— Боюсь, тебе придется. Потому что больше никого нет. Теперь ты остался один.
Том заплакал.
Ник подался вперед. Размахнулся и… Это был не удар: снова возникло такое чувство, что Ник — это дым, окутавший его, возможно, прошедший сквозь него. Но все равно Том почувствовал, как его голова откинулась назад, И что-то у него в голове как будто треснуло.
— Прекрати! Том, ты не можешь сейчас быть младенцем! Будь мужчиной! Ради Бога, будь мужчиной!
Держась рукой за щеку, Том широко вытаращенными глазами уставился на Ника.
— Води его, — сказал Ник. — Поставь его на здоровую ногу. Тащи волоком, если придется. Но не давай ему долго лежать на спине, иначе он задохнется.
— Он будто не в себе, — сказал Том. — Он кричит… зовет людей, которых там нет.
— У него бред. Как бы там ни было, води его. Сколько можешь. Заставляй его принимать пенициллин, каждый раз по одной таблетке. Давай ему аспирин. Держи его в тепле. Молись. Вот все, что ты можешь сделать.
— Хорошо, Ник. Хорошо, я постараюсь быть мужчиной.
Я постараюсь запомнить. Но я так хочу, чтобы ты был здесь, в натуре, да!
— Ты делай все, что можешь, Том. Это все.
Ник пропал. Том проснулся и обнаружил, что стоит в пустынной аптеке перед прилавком. На стекле стояли четыре бутылочки с таблетками. Том долго смотрел на них, а потом сложил все в пакет.

Том вернулся в четыре утра. Его плечи были усыпаны снегом. Метель уже стихала, и на востоке забрезжила узкая чистая полоска рассвета. Коджак залаял, бурно приветствуя его, и Стю застонал и проснулся. Том склонился над ним.
— Стю?
— Том? Трудно… дышать.
— Я принес лекарства, Стю. Ник объяснил мне. Ты принимай их и избавишься от инфекции. Ты должен принять одну прямо сейчас. — Из пакета, который он притащил с собой, Том вытащил четыре пластиковые бутылочки с таблетками и большую бутылку сока. Ник ошибся насчет сока. В супермаркете в Грин-Ривер нашлось полно сока в бутылках.
Стю посмотрел на таблетки, поднеся их к самым глазам.
— Том, где ты их взял?
— В аптеке. Ник дал их мне.
— Да нет, правда, где?
— Правда! Правда! Ты должен сначала принять пенициллин и посмотреть, подействует ли он. На каком написано пенициллин?
— Вот на этом… Но, Том…
— Нет. Ты должен. Ник так сказал. И тебе надо ходить.
— Я не могу ходить. У меня сломана нога. И я болен. — Голос Стю стал сердитым и капризным. Это был голос болезни.
— Ты должен. Или я буду таскать тебя, — сказал Том.
Стю потерял свою зыбкую связь с реальностью. Том засунул ему в рот одну капсулу пенициллина, и Стю рефлекторно проглотил ее вместе с соком, который подсунул ему Том, чтобы он не поперхнулся. Тем не менее он жутко раскашлялся, и Том хлопнул его по спине словно младенца. Потом он силой поднял Стю, поставил его на здоровую ногу и начал таскать по вестибюлю; Коджак тревожно ходил за ними по пятам.
— Пожалуйста, Боже, — сказал Том. — Пожалуйста, Боже, пожалуйста, Боже.
— Я знаю, где взять для нее стиральную доску, Глен! Они есть там, в музыкальном магазине! Я видел одну в витрине! — кричал Стю.
— Пожалуйста, Боже. — Том тяжело дышал. Голова Стю свесилась ему на плечо. Она была горячей как печка. Его сломанная нога беспомощно волочилась сзади.
Никогда Боулдер не казался ему таким далеким, как в то мрачное утро.

Борьба Стю с пневмонией длилась две недели. Он выпил кварты грейпфрутового, виноградного и разных сортов апельсинового сока. Он редко понимал, что пьет. Моча у него шла темная, с резким кислотным запахом. Он ходил под себя как младенец, и стул у него, как у младенца, был желтый, жидкий и абсолютно непроизвольный. Том обмывал его. Том таскал его по вестибюлю отеля «Юта». И Том ждал ночи, когда он проснется не оттого, что Стю бредит, а оттого, что затрудненное дыхание Стю наконец прервется навсегда.
От пенициллина у Стю на второй день выступила отвратительная красная сыпь, и Том перешел на ампициллин. Стало чуть лучше. Утром 7 октября Том проснулся и обнаружил, что Стю спит более глубоким сном, чем в прежние дни. Все его тело взмокло от пота, но лоб был прохладным. Ночью температура у него значительно понизилась. Следующие два дня Стю только и делал, что спал. Тому приходилось насильно будить его, чтобы он глотал таблетки и сосал кусочки сахара, которые Том притащил из ресторана, примыкавшего к отелю «Юта».
11 октября наступило ухудшение, и Том жутко испугался, что это конец. Но температура не поднялась слишком высоко, и дыхание не было таким тяжелым и прерывистым, как в те два кошмарных утра 5-го и 6-го.
13 октября Том очнулся от полудремы в одном из кресел вестибюля и увидел, что Стю сидит и оглядывается вокруг.
— Том, — прошептал он. — Я жив.
— Да, — радостно сказал Том. — В натуре, да!
— Я хочу есть. Том, ты не мог бы раздобыть немного супа? Может, с лапшой.
К 18-му силы стали понемногу возвращаться к нему. Он уже мог минут пять без передышки ковылять по вестибюлю на костылях, которые Том притащил ему из аптеки. Его стал мучить постоянный, сводящий с ума зуд в сломанной ноге, когда кости начали срастаться. 20 октября он первый раз вышел на улицу, надев теплое нижнее белье и закутавшись в огромный тулуп из овчины.
День выдался солнечный и теплый, но в нем все же чувствовалось дыхание зимы. В Боулдере осень могла быть еще в самом разгаре, а осины, наверное, едва стали покрываться золотом, но здесь до настоящих холодов было уже рукой подать.
Он видел покрытые пористой снежной коркой островки, белеющие в тени зданий, куда не могло проникнуть солнце.
— Не знаю, Том, — сказал он. — Думаю, мы сможем добраться до Гранд-Джанкшена, но дальше… Я просто не знаю. В горах будет много снега. И к тому же я еще пока боюсь ехать. Я должен дождаться, когда снова смогу ходить на двух ногах.
— А сколько пройдет времени, прежде чем ты встанешь на ноги, Стю?
— Не знаю, Том. Нам остается лишь ждать, чтобы выяснить это.

Стю твердо решил не спешить, не гнать лошадей: он был достаточно близко к смерти, чтобы теперь наслаждаться своим выздоровлением. И он хотел, чтобы оно было таким полным, насколько это возможно. Они перебрались из вестибюля отеля в две смежные комнаты на первом этаже. Комнатка напротив стала временной собачьей конурой Коджака. Нога у Стю действительно срасталась, но из-за невыправленных костей она уже никогда не сможет стать такой же прямой, как раньше, если только он не заставит Джорджа Ричардсона снова сломать ее и выправить кости. Он будет хромать, когда избавится от костылей.
Тем не менее он начал делать упражнения, чтобы поскорее вернуть ее к жизни. Понадобится много времени, чтобы восстановить ее функции хотя бы на три четверти, но, насколько он мог судить, в его распоряжении еще целая зима.
28 октября в Грин-Ривер выпало почти пять дюймов снега.
— Если мы в ближайшие дни не тронемся, — сказал Стю Тому, глядя на снег, — нам придется провести всю эту чертову зиму в отеле «Юта».
На следующий день они завели «плимут» и поехали на заправочную станцию на окраине города. Часто прерываясь, чтобы передохнуть, и используя Тома для самой тяжелой части работы, Стю поменял лысые задние шины на новые — с шипами. Он подумывал о том, чтобы взять машину с приводом на четыре колеса, но в конце концов решил — чисто импульсивно, без какой бы то ни было логической причины, — что им не стоит искушать судьбу. Том завершил дело, загрузив для устойчивости четыре пятидесятифунтовых мешка с песком в багажник «плимута». Они выехали из Грин-Ривер в канун Дня всех святых и покатили на восток.

Они добрались до Гранд-Джанкшена 2 ноября к полудню, имея в резерве, как оказалось, не больше трех часов времени. Перед полуднем все небо стало свинцово-серым, и, когда они свернули на главную улицу, первые хлопья снега начали падать на капот «плимута». Раз шесть за время их пути принимался идти легкий снежок, но сейчас они поняли, что на этот раз дела обстоят куда серьезнее. Небо обещало сильный снегопад.
— Выбирай место, — сказал Стю. — Мы можем надолго застрять здесь.
— Туда! — указал Том. — Мотель со звездой!
Мотель со звездой оказался «Праздничной гостиницей». Под вывеской и манящей звездочкой тянулся тент, на котором большими красными буквами было написано: ЖАЛОВАТЬ В ГР ДЖАНК ЛЕТ ЗДНИК’90! 12 ИЮНЯ — 4 И ЛЯ!
— Ладно, — сказал Стю. — Пусть будет «Праздничная гостиница».
Он подъехал к гостинице, заглушил мотор «плимута», который, судя по всему, больше никогда не заведется. К двум часам дня хлопья снега превратились в плотную белую завесу, падавшую беззвучно и, казалось, бесконечно. К четырем часам легкий ветерок перерос в пургу, вздымавшую клубы снега и наметавшую сугробы, которые росли с фантастической быстротой. Снег шел всю ночь. Когда на следующее утро Стю и Том встали, Коджак сидел перед большими двойными дверями в вестибюле и смотрел на почти неподвижный мир белизны. Застыло все, кроме одной-единственной сойки, гордо вышагивающей по оборванным останкам летнего тента у здания напротив.
— Вот это да, — прошептал Том. — Нас засыпало снегом, так ведь, Стю?
Стю кивнул.
— Как же мы теперь сможем вернуться в Боулдер?
— Подождем весны, — сказал Стю.
— Так долго?
Том выглядел расстроенным, и Стю обнял этого большого ребенка за плечи.
— Время пролетит быстро, — сказал он, хотя был вовсе не уверен в том, что они оба сумеют столько ждать.

Некоторое время Стю тяжело дышал и стонал в темноте. Потом он вскрикнул так громко, что проснулся, резко приподнялся на локтях и уставился в пустоту, возвращаясь из сна в свою комнату в «Праздничной гостинице». Он испустил долгий дрожащий вздох и потянулся к лампе на ночном столике. Дважды щелкнул выключателем, прежде чем все вспомнил. Забавно, с каким трудом умирает вера в электричество. Он отыскал на полу газовый фонарь и зажег его. Потом сел в кресло возле письменного стола, посмотрел на часы и увидел, что было четверть четвертого утра.
Снова этот сон. Сон о Фрэнни. Ночной кошмар.
Он всегда был один и тот же. Фрэнни терзает боль, лицо ее взмокло от пота. Ричардсон стоит у нее между ног, а рядом — Лори Констабл, которая ассистирует ему. Ноги Фрэн задраны вверх, поддерживаемые стальными подпорками.
«Поднатужься, Фрэнни. Толкай вниз. У тебя отлично получается». 
Но, глядя на мрачные глаза Джорджа над его марлевой повязкой, Стю понимал, что Фрэнни справлялась совсем не отлично. Что-то было не так. Лори обтерла ее потное лицо и убрала слипшиеся волосы со лба.
«Неправильное положение плода». 
Кто это сказал? Голос был зловещим, безликим, низким и растянутым, как звук пластинки-сорокапятки, проигрываемой на скорости 33,3.
«Неправильное положение плода». 
Голос Джорджа: «Тебе лучше позвать Дика. Скажи ему, что нам, быть может, придется…» 
Голос Лори: «Доктор, у нее большая потеря крови…» 
Стю закурил сигарету. Табак совсем выдохся, но после этого сна все приносило облегчение. «Это просто тревожный сон, вот и все. Ты забрал себе в голову типично мужицкую идею, что, раз тебя там нет, все пойдет плохо. Ну так выкинь это из головы, Стюарт; с ней все нормально. Не все сны сбываются». 
Но слишком много снов сбылось  за последние полгода. Его не покидало ощущение, что ему показывают будущее в этом постоянно возвращающемся сне про роды Фрэн.
Он затушил наполовину недокуренную сигарету и отсутствующим взглядом уставился на тусклое мерцание газовой лампы. Было 29 ноября; они торчали в «Праздничной гостинице» около четырех недель. Время тянулось медленно, но они ухитрялись находить себе развлечения в городе, предоставленном в их полное распоряжение со всеми своими забавами.
В магазине на Гранд-авеню Стю отыскал средних размеров генератор электроэнергии фирмы «Хонда», и они с Томом притащили его в Зал заседаний, находящийся прямо напротив «Праздничной гостиницы», уложив на санки с помощью подъемника, а потом прицепив сани к снегоходу, то есть примерно тем же способом, каким Мусорщик тащил свой последний подарок Рэндаллу Флаггу.
— Что мы будем с ним делать? — спросил Том. — Запустим электричество в мотеле?
— Для этого он маловат, — ответил Стю.
— Тогда что? Зачем  он нужен? — Том слегка приплясывал от нетерпения.
— Увидишь, — сказал Стю.
Они установили генератор в щитовой рубке Зала заседаний, и Том вскоре забыл про него — на что Стю и рассчитывал. На следующий день он съездил на снегоходе в магазин видеотехники Гранд-Джанкшена и на этот раз сам с помощью санок и подъемника спустил вниз старый тридцатипятимиллиметровый кинопроектор с витрины на втором этаже складского помещения, где заметил его еще раньше, в одну из своих поездок на разведку по городу. Тот был упакован в пластик, а потом… о нем просто забыли, судя по ныли, скопившейся на защитном покрытии.
Нога двигалась уже неплохо, но все равно у него ушло почти три часа на то, чтобы дотащить проектор от дверей до середины Зала заседаний. Устанавливая его, он все время опасался, что в любой момент появится Том, разыскивая его. Будь Том здесь, работа пошла бы быстрее, по это испортило бы весь сюрприз. Однако Том явно мотался по городу по каким-то своим делам, и Стю не видел его весь день. Когда он вернулся в «Праздничную гостиницу», закутанный в шарф, с раскрасневшимися от мороза щеками, сюрприз был готов.
Стю притащил в Зал заседаний все шесть фильмов, которые крутили раньше в кинокомплексе Гранд-Джанкшена. Вечером после ужина Стю небрежно сказал:
— Том, пойдем сходим в Зал заседаний.
— Зачем?
— Увидишь.
Они перешли через заснеженную улицу, и у входа в Зал заседаний Стю вручил Тому пакетик кукурузных хлопьев.
— А это для чего? — спросил Том.
— Кто ж смотрит кино без кукурузы, дубина ты здоровенная, — ухмыльнулся Стю.
— КИНО? 
— Конечно.
Том ринулся в Зал заседаний. Там он увидал большой, заряженный лентой кинопроектор, спущенный вниз киноэкран и два складных стула, стоявших в центре огромного пустого зала.
— Ух ты, — прошептал он, и выражение жуткого изумления на его лице с лихвой оправдало все, на что только мог надеяться Стю.
— Три лета подряд я работал киномехаником в автокиношке «Старлайт» в Брейнтри, — сказал Стю. — Надеюсь, я не забыл, как налаживать эту хреновину, если оборвется лента.
— Ух ты, — снова сказал Том.
— Нам придется ждать, пока я буду менять ролики. Мне не хотелось надрываться и притаскивать второй проектор.
Стю перешагнул через груду проводов, тянувшихся от проектора к генератору «Хонда», в щитовую комнатку и дернул пусковой привод. Генератор весело зажужжал. Стю прикрыл дверь, насколько позволяли провода, чтобы заглушить звук мотора, и потушил огни. И через пять минут они сидели рядышком, следя за тем, как Сильвестр Сталлоне убивает сотни дельцов наркобизнеса в «Рэмбо V. Борьба с огнем». Звук системы «Долби» ревел из шестнадцати динамиков Зала заседаний, порой становясь таким громким, что трудно было разобрать диалоги (даже те немногие, какие там были)… но им обоим жутко нравилось.
Теперь, думая об этом, Стю улыбнулся. Кто-нибудь, не очень разбиравшийся в этом, обозвал бы его тупицей: он мог подключить видеомагнитофон с теликом к намного менее мощному генератору и просмотреть с Томом сотни видеокассет таким образом прямо в гостинице. Но фильмы по телику — это совсем не то, и, на его взгляд, им никогда не сравниться с настоящим кино. Хотя в действительности дело заключалось не только в этом: им просто надо было убить время… А некоторые дни тянулись так невыносимо долго.
Впрочем, на одной из пленок оказался сборник последних мультфильмов Диснея — «Оливер и его друзья», который не успели записать на видеокассеты. Том смотрел его снова и снова, хохоча как ребенок над ужимками Оливера, Артфула Доджера и Фэшна, которые в мультике жили на старой барже в Нью-Йорке и спали в украденном из самолета кресле.
Кроме киношной затеи Стю еще собрал около двадцати моделей автомобилей, включая «роллс-ройс», состоявший из двухсот сорока деталей и стоивший до супергриппа шестьдесят пять долларов. Том смастерил странный, но вместе с тем любопытный рельефный ландшафт, занявший почти половину пола в главном банкетном зале «Праздничной гостиницы»; он пустил в ход папье-маше, гипс, разноцветные пищевые красители и назвал все это «Лунная база „Альфа“». Да, они находили себе занятия, но…
«То, о чем ты думаешь, просто безумие». 
Он разрабатывал ногу. Ее состояние было намного лучше, чем он мог даже мечтать, отчасти благодаря спортзалу в «Праздничной гостинице» и тренажерам. Какая-то одеревенелость и боль еще оставались, но он, хотя и прихрамывал, уже был в состоянии ходить без костылей. Они могли бы потихоньку двинуться в путь. Он почти не сомневался, что сумел бы научить Тома управлять одним из снегоходов «Арктическая кошка», которые почти все здесь держали в своих гаражах. Делать двадцать миль в день, взять с собой две мини-палатки, большие спальники, вдоволь сухих концентратов…
«Ну конечно, а когда в Вейл-Пасс обрушится снежная лавина, вы с Томом взмахнете пакетиком сушеной морковки и велите ей убираться прочь. Это безумие!» 
И все-таки…
Он потушил сигарету и выключил газовый фонарь. Но прошло много времени, прежде чем он сумел заснуть.

За завтраком он сказал:
— Том, ты очень хочешь вернуться обратно в Боулдер?
— И повидать Фрэн? И Дика? И Сэнди? В натуре, я больше всего на свете хочу вернуться в Боулдер, Стю. Как ты думаешь, они никому не отдали мой маленький домик?
— Нет, конечно. Я уверен, не отдали. Я хочу сказать, ты не против рискнуть?
Том озадаченно уставился на него. Стю приготовился уже объяснять дальше, когда Том сказал:
— В натуре, ведь риск, он во всем, разве нет?
И вот так просто все было решено. В последний день ноября они выехали из Гранд-Джанкшена.

Тома не надо было учить основам езды на снегоходе. Стю отыскал громадную машину в гараже Колорадского департамента шоссейных дорог, меньше чем в миле от «Праздничной гостиницы». У нее был мощный двигатель, обтекатель для защиты от сильного ветра и, что важнее всего, вместительный открытый грузовой отсек. Когда-то в нем наверняка держали всевозможное аварийное оборудование. Места там вполне хватало, чтобы удобно устроить одного большого пса. При том количестве магазинов в городе, которые торговали походным снаряжением, у них не возникло никаких проблем с экипировкой для путешествия, несмотря на то, что супергрипп разразился в начале лета. Они взяли легкие мини-палатки и тяжелые утепленные спальники, по паре лыж на каждого (хотя при мысли о том, что Тома, возможно, придется учить основам лыжного спорта, у Стю кровь стыла в жилах), большую газовую печь, фонари, баллоны с газом, запасные аккумуляторы, концентраты и здоровенную винтовку «гаранд» с оптическим прицелом.
К двум часам первого дня пути Стю увидел, что его страх застрять в снегах и умереть с голоду оказался безосновательным. В лесах было полным-полно живности; он в жизни не видел ничего подобного. Позже, этим днем, он подстрелил оленя — первого своего оленя со времен учебы в девятом классе, когда он прогулял уроки в школе, чтобы пойти поохотиться со своим дядюшкой Дейлом. Тот олень оказался тощей самкой с невкусным и горьковатым мясом… Это оттого, что она ела крапиву, сказал дядя Дейл. На этот раз ему попался красивый самец, крупный и широкогрудый.
Но тогда, подумал Стю, вспарывая ему брюхо большим ножом, который позаимствовал в магазине спорттоваров в Гранд-Джанкшене, зима еще только начиналась. У природы есть свой способ борьбы с перенаселением.
Том развел костер, а Стю принялся свежевать оленя, как умел, очень скоро вымочив рукава своей тяжелой куртки в крови, от чего они задубели и стали липкими. К тому времени, когда он закончил возиться с оленем, уже три часа, как стемнело, и его больная нога исполняла «Аве Марию». Олень, которого они подстрелили с дядей Дейлом, отправился тогда к старику по имени Скоуи, жившему в лачуге прямо за городской чертой Брейнтри. Тот освежевал и разделал оленя за три доллара и десять фунтов оленины.
— Как жаль, что старика Скоуи нет здесь сегодня, — вздохнув, пробормотал Стю.
— Кого? — спросил Том, очнувшись от полудремы.
— Никого, Том. Просто болтаю сам с собой.
Как оказалось, усилия того стоили. Мясо было сладким и вкусным. Когда они наелись до отвала, Стю зажарил еще около тридцати фунтов и на следующее утро уложил их в один из небольших наружных грузовых отсеков снегохода. В тот первый день они одолели лишь шестнадцать миль.

Этой ночью сон изменился. Он снова очутился в родильной палате. Все было забрызгано кровью. Рукава его белого халата вымокли в крови и стали заскорузлыми и клейкими. Простыня, накрывавшая Фрэнни, насквозь пропиталась кровью. Она кричала.
— Он выходит,  — выдохнул Джордж. — Фрэнни, его время наконец-то подошло, он хочет родиться, так подтолкни же! ПОДТОЛКНИ! 
И он вышел. Он вышел вместе с последним фонтаном крови. Джордж вытащил младенца, ухватив его за бедрышки, потому что он шел ножками вперед.
Лори начала вопить. Стальные инструменты разлетелись по палате…
Потому что это был волк со свирепо усмехавшимся человеческим лицом, его  лицом, это был Флагг, его время снова пришло, он не умер, еще не сдох, он еще бродил по свету, Фрэнни дала жизнь Рэндаллу Флаггу…
Стю проснулся, у него в ушах отдавалось собственное тяжелое дыхание. Он кричал во сне?
Том по-прежнему спал, так глубоко забравшись в свой спальный мешок, что Стю был виден лишь его чуб. Коджак свернулся под боком у Стю. Все было нормально, это всего лишь сон…
А потом в ночи раздался одинокий вой — звучавший на все более высокой ноте серебряный звон, полный отчаяния и ужаса… вой волка или, быть может, вопль призрака какого-то убийцы.
Коджак поднял голову.
Мурашки пробежали по рукам Стю, потом по бедрам и добрались до мошонки.
Вой не повторялся.
Стю заснул. Утром они собрались и поехали дальше. Первым, кто заметил и указал на то, что внутренности оленя исчезли, был Том. На снегу, на том месте, где они остались лежать, виднелось множество беспорядочных следов и ставшее тускло-розовым кровавое пятно от жертвы выстрела Стю… но больше ничего.

За пять дней хорошей погоды они добрались до Райфла. На следующее утро, когда они проснулись, их встретила усиливающаяся вьюга. Стю сказал, что, по всей видимости, им лучше переждать ее здесь, и они подъехали К местному мотелю. Том держал двери в вестибюль нараспашку, и Стю завел снегоход прямо внутрь. Как он пояснил Тому, тут для него получится отличный гараж, хотя тяжелые гусеницы снегохода изрядно изодрали мягкий ворсистый ковер в вестибюле.

Снег шел три дня. Когда утром 10 декабря они проснулись и выбрались на улицу, там ярко светило солнце, и температура поднялась до минус двух градусов. Снег теперь был намного глубже, и стало труднее следить за всеми изгибами и поворотами 1–70. Но не опасность съехать с шоссе тревожила Стю в теплый и ясный солнечный день. Далеко за полдень, когда голубые тени начали удлиняться, Стю притормозил, а потом выключил двигатель снегохода и склонил голову, казалось, всем своим телом вслушиваясь во что-то.
— Что это, Стю? Что там та… — Тут Том тоже услыхал это. Тихий грохочущий звук впереди слева от них. Он вырос до рева скоростного поезда, а потом затих. Вновь наступила тишина.
— Стю? — тревожно позвал Том.
— Не волнуйся, — ответил он и подумал: «Я поволнуюсь за нас обоих». 

Температура не падала. К 13 декабря они были уже недалеко от Шошони, все еще взбираясь вверх, к гребню Скалистых гор. Высшей точкой, которой им нужно было достичь, прежде чем начать спускаться вниз, был перевал Ловленд-Пасс.
Снова и снова до них доносился низкий грохот снежных лавин — иногда издалека, а порой так близко, что им ничего не оставалось делать, кроме как смотреть вверх и с надеждой ждать, что громады белой смерти не низвергнутся на них с небес. 12-го одна лавина обрушилась на то место, которое они проехали всего полчаса назад, похоронив следы снегохода под тоннами спрессованного снега. Стю все больше опасался, что в конце концов из-за вибрации, вызываемой шумом двигателя снегохода, они окажутся погребенными на глубине сорока футов под сорвавшейся с гор снежной лавиной, прежде чем успеют сообразить, что же произошло. Но все, что они могли сделать, — это двигаться дальше и надеяться на лучшее.
Потом температура снова упала, и угроза схода лавин отошла на второй план. Их застигла еще одна пурга, и они остановились на два дня. Потом выбрались и тронулись дальше… А по ночам выли волки. Иногда где-то вдали, а временами так близко, что, казалось, они подступили к самым палаткам, заставляя Коджака вскакивать, напрягшись как стальная пружина, и издавать глухое рычание, идущее из глубин груди. Но температура оставалась низкой, и лавины стали сходить реже, хотя 18-го они опять чуть не угодили под одну.
22 декабря неподалеку от городка Эйвона Стю съехал с шоссе. Еще секунду назад они мирно катили себе со скоростью десять миль в час, поднимая за собой тучи снега, вылетавшего из-под гусениц. Том как раз указал на маленькую деревушку внизу, застывшую, как на стереофотографии восьмидесятых, с торчащим шпилем одной-единственной белой церквушки и нетронутыми домишками, занесенными снегом аж под самые навесы крыш. И в следующее мгновение нос снегохода накренился вперед.
— Какого хера… — начал было Стю, но больше у него ни на что не хватило времени.
Снегоход накренился еще больше вперед. Стю включил задний ход, но было уже слишком поздно. Возникло странное ощущение невесомости — чувство, бывающее, когда только что оторвался от раскачивающейся доски на вышке для ныряния в воду и сила притяжения точно соответствует силе пружинистого броска вверх. Их вышвырнуло из машины вверх тормашками. Стю потерял из виду и Тома, и Коджака. Холодный снег набился ему в нос. Когда он раскрыл рот, чтобы крикнуть, снег набился ему в глотку. Потом за воротник его куртки. Он кубарем летел вниз и наконец приземлился в глубокий снежный сугроб.
Он стал пробиваться наружу, как пловец, ловя ртом горячий, обжигающий огонь. Горло его горело от снега, как от ожога.
— Том! — заорал он, приминая ногами снег. Странно, но отсюда ему ясно был виден край шоссе и то место, откуда они свалились, вызвав при этом маленькую снежную лавину. Зад снегохода торчал из снега футах в пятидесяти ниже по склону. Он походил на оранжевый бакен. Странно, что он никак не может избавиться от образа воды и… кстати, не утонул ли Том?
— Том! Томми! 
Из сугроба вынырнул Коджак, выглядевший так, словно его всего обсыпали сахарной пудрой, и начал грудью таранить снег пробиваясь к Стю.
— Коджак! — крикнул Стю. — Ищи Тома! Ищи Тома! 
Коджак залаял и с трудом развернулся в другую сторону.
Он направился к взрыхленному участку в снегу и снова залаял. Падая, задыхаясь, глотая снег, Стю добрался до этого места и стал шарить вокруг руками. Одна его рука в перчатке ухватилась за куртку Тома, и он сделал яростный рывок. Том взлетел вверх, задыхаясь и рыгая, и они оба упали на спину. Том ловил-ртом воздух и скулил:
— Мое горло! Оно все горит! Ох, в натуре, в нату…
— Это от холода, Том. Это пройдет.
— Я задыхался…
— Теперь все в порядке, Том. Все образуется.
Они лежали на спине, пока к ним не вернулось нормальное дыхание. Стю обнял Тома за плечи, чтобы унять дрожь этого верзилы. Вдалеке, набирая силу, а потом стихая, прогремел грохот еще одной лавины.

У них ушел весь остаток дня, чтобы добраться от того места, где они съехали с дороги, до городка Эйвона. О том, чтобы вытащить снегоход или хотя бы какие-то вещи из него, не могло быть и речи: он застрял слишком далеко внизу. И останется там по меньшей мере до весны, а может, и навсегда — при нынешних обстоятельствах.
Они добрались до города спустя полчаса после наступления сумерек. Они слишком замерзли и продрогли на ветру, у них хватило сил только на то, чтобы развести костер и отыскать сравнительно теплое местечко для сна. Той ночью ему не снились никакие сны — лишь сплошная чернота от дикой усталости.
Утром перед ними встал вопрос, как экипироваться заново. В маленьком городке Эйвоне это было намного труднее, чем в Гранд-Джанкшене. Стю снова задумался, не остаться ли здесь на зиму (скажи он, что так будет правильно, Том не стал бы возражать), ведь вчера они получили великолепный урок и наглядный пример того, что бывает с теми, кто искушает свою судьбу. Но в конце концов он отказался от этой мысли. Ребенок должен родиться в начале января. Когда это случится, он хотел быть там. Хотел своими глазами увидеть, что все в порядке.
В конце коротенькой главной улицы Эйвона они обнаружили торговый салон фирмы «Джон Дир» и в гараже за демонстрационным залом отыскали два подержанных дировских снегохода. Ни один из них не мог сравниться с большой машиной из департамента шоссейных дорог, которую Стю похоронил в снегу, но у одного был очень широкий разброс гусениц, и он решил, что этот сойдет. Концентратов они не нашли, и вместо них им пришлось набрать консервов. Вторую половину дня они провели, обшаривая дома в поисках походного снаряжения. Это дело им обоим было не по душе. Разложившиеся жертвы эпидемии, похожие на какие-то гротескные обледенелые выставочные экспонаты, валялись повсюду.
К концу дня они нашли почти все, что им было нужно, в одном месте — большом доме с меблированными комнатами прямо на краю спуска с главного холма. До атаки супергриппа он явно был набит молодыми людьми того сорта, что приезжали в Колорадо заниматься всеми теми вещами, о которых когда-то пел Джон Денвер. Том даже отыскал большой зеленый пакет для мусора в закутке под лестницей, набитый весьма сильнодействующим зельем.
— Что это такое? Это табак, Стю?
Стю усмехнулся.
— Ну, некоторые люди, похоже, так считали. Это отрава, Том. Оставь там, где нашел.
Они загрузили снегоход, аккуратно упаковав консервы и надежно привязав новые спальники и палатки. К тому времени в небе уже стали появляться первые звезды, и они решили провести еще одну ночь в Эйвоне.
Когда они медленно подъезжали по насту к дому, где нашли пристанище вчера, Стю пришла в голову мысль, поразившая его: завтра сочельник. Ему просто не верилось, что время могло пролететь так быстро, но наглядным доказательством тому служил календарь на циферблате его наручных часов. Они покинули Гранд-Джанкшен больше трех недель назад.
Подъехав к дому, Стю сказал:
— Вы с Коджаком идите в дом и разожгите камин. А мне надо сделать еще кое-что.
— Что сделать, Стю?
— Ну, это сюрприз.
— Сюрприз? А я узнаю про него?
— Когда? — Глаза Тома загорелись от любопытства.
— Через пару дней.
— Том Каллен не может ждать сюрприза пару дней, в натуре, нет.
— Тому Каллену придется подождать, — с ухмылкой сказал Стю. — Я вернусь через час. Ты приготовь чего-нибудь поесть.
— Ну… ладно.
У Стю ушло полтора часа на то, чтобы осуществить задуманное. Следующие два-три часа Том приставал к нему с расспросами насчет сюрприза. Стю крепко держал язык за зубами, и к тому времени, когда они легли, Том начисто позабыл об этом.
Уже лежа в темноте, Стю сказал:
— Ручаюсь, ты сейчас уже жалеешь, что мы не остались в Гранд-Джанкшене, а?
— В натуре, нет, — сонно ответил Том. — Я хочу как можно быстрее вернуться в свой маленький домик. Я только надеюсь, мы больше не свалимся с дороги и не упадем в снег. Том Каллен чуть не задохнулся!
— Нам просто нужно ехать медленнее и быть осторожнее, — сказал Стю, не упомянув о том, что скорее всего случится с ними, если такое и впрямь  повторится и… поблизости не окажется убежища, до которого можно будет дойти пешком.
— Когда, ты думаешь, мы доберемся туда, Стю?
— На это уйдет еще немало времени, старина. Но мы едем туда. И пожалуй, нам сейчас лучше немного поспать, верно?
— Еще бы.
Стю потушил свет.
Этой ночью ему приснилось, что Фрэнни и ее страшный младенец-волк умерли при родах. Издалека послышался голос Джорджа Ричардсона: «Это грипп. Из-за гриппа больше не будет никаких детей. Беременность — это смерть. Из-за гриппа. В каждом горшке по цыпленку, а в каждой утробе по волку. Из-за гриппа. С нами покончено. Человечеству конец. Из-за гриппа». 
А где-то поблизости, совсем рядом, раздался завывающий хохот темного человека.

В сочельник они тронулись в путь и ехали без осложнений почти до Нового года. От мороза верхний слой снега превратился в твердый наст. Ветер вздымал тучи ледяных кристалликов и сметал их в рыхлые дюны, похожие на рыбные скелеты, которые легко одолевал дировский снегоход. Они надели темные очки, чтобы защитить глаза от слепящей белизны снега.
Они разбили лагерь в тот сочельник прямо на насте в двадцати четырех милях от Эйвона, уже недалеко от Силверторна. Теперь они находились возле перевала Ловленд-Пасс, и где-то под ними, чуть дальше на восток, проходил засыпанный снегом туннель Эйзенхауэра. Ожидая, пока разогреется ужин, Стю сделал поразительное открытие. Рассеянно ковыряя топором наст и рукой разгребая рыхлый снег под ним, он наткнулся на кусок голубого металла. Он чуть было не поделился этим с Томом, но потом раздумал. Мысль о том, что всего в двух футах под ними находится кладбище машин с Бог знает сколькими мертвыми телами внутри, была не из приятных.

Когда Том проснулся в четверть седьмого утра 25-го, он увидел, что Стю уже поднялся и готовит завтрак. Это было немного странно: Том почти всегда вставал раньше Стю. Над костром висела кастрюля с уже закипавшим овощным супом. Коджак следил за ней с большим энтузиазмом.
— Доброе утро, Стю, — сказал Том, застегивая куртку и выползая из спальника и из палатки. Ему жутко хотелось отлить.
— Доброе утро, — ответил Стю и небрежно добавил: — С Рождеством тебя.
— Рождеством? — Том посмотрел на него и начисто позабыл о своем мочевом пузыре. — Рождеством?  — повторил он.
— С рождественским утром, — кивнул Стю и указал большим пальцем куда-то влево от Тома. — Все, что я сумел сделать.
Там стояла воткнутая в наст елочка фута два высотой. Она была украшена серебристыми сосульками, упаковку которых Стю отыскал в складском помещении магазинчика дешевых товаров «За пять и десять» в Эйвоне.
— Дерево, — благоговейно прошептал Том. — И подарки. Там ведь подарки, да, Стю?
На снегу под елочкой лежали три свертка, обернутые в светло-голубой пергамент с нарисованными на нем серебряными свадебными колоколами — рождественских упаковок в магазине «За пять и десять» не оказалось даже на складе.
— Правильно, там подарки, — сказал Стю. — Тебе. От Санта-Клауса, я полагаю.
Том с негодованием посмотрел на Стю.
— Том Каллен знает, что нет никакого Санта-Клауса! В натуре, нет! Они от тебя! — Он выглядел расстроенным. — А я совсем ничего тебе не приготовил! Я забыл… Я не знал, что сегодня Рождество… Я тупица! Тупица! — Он сжал кулак и ударил себя по лбу. Он чуть не плакал.
Стю присел на корточки возле него.
— Том, — сказал он, — ты вручил мне рождественский подарок раньше.
— Нет, сэр, я этого не сделал. Я забыл. Том Каллен так и остался дураком. В НАТУРЕ, я дурак. 
— Да нет же, ты сделал мне подарок. Самый лучший. Я все еще жив. А если бы не ты, я не выжил бы.
Том непонимающе уставился на него.
— Если бы ты не подоспел тогда, я бы умер в той рытвине, к западу от Грин-Ривер. И если бы не ты, Том, я бы умер от пневмонии, или гриппа, или что там я подхватил, в отеле «Юта». Не знаю, как ты умудрился отыскать нужные таблетки… будь то Ник, или Бог, или просто чистое везение, но в конечном итоге именно ты сделал это. И нет никакого смысла обзывать себя дураком. Если бы не ты, я бы никогда не встретил это Рождество. Я в долгу у тебя.
Том протянул:
— Да-а, но это не то же самое. — Однако сам весь цвел от удовольствия.
— Это то самое, — серьезно сказал Стю.
— Ну…
— Давай открывай свои подарки. Посмотри, что он принес тебе. Я точно слышал шум его саней среди ночи. Наверное, грипп не добрался до Северного полюса.
— Ты слышал? — Том подозрительно смотрел на Стю, опасаясь, что его дурачат.
— Что-то слышал.
Том взял первый сверток и бережно развернул его. Там оказался китайский бильярд в пластиковом корпусе, новинка, которую перед прошлогодним Рождеством с ревом требовали все ребятишки, с комплектом двухгодичных батареек-таблеточек. Глаза у Тома засверкали, когда он увидел его.
— Включи, — предложил Стю.
— He-а, я хочу поглядеть, что я еще получил.
Еще там был спортивный свитер с нарисованным на нем обессилевшим лыжником, отдыхавшим на выгнутых дугой лыжах, оперевшись на лыжные палки.
— Тут написано: Я ОДОЛЕЛ ЛОВЛЕНД-ПАСС, — пояснил Стю. — мы еще не одолели его, но я думаю, уже близки к тому.
Том быстро сбросил с себя аляску, натянул свитер и снова влез в аляску.
— Здорово! Как же здорово, Стю!
В последнем свертке, самом маленьком, лежал простенький серебряный медальон на красиво сплетенной серебряной цепочке. Тому он показался похожим на лежащую на боку восьмерку. Он поднял его и стал озадаченно, с интересом рассматривать.
— Что это, Стю?
— Это греческий символ. Я слышал о нем давным-давно в учебной программе, которая называлась «Бен Кейси». Он означает бесконечность, Том. Навсегда. — Стю подошел к Тому и стиснул руку, сжимавшую медальон. — Я думаю, мы, быть может, доберемся до Боулдера, Томми. Я думаю, нам с самого начала было назначено добраться туда. Я хочу, чтобы ты носил его, если ты не против. И если тебе когда-нибудь понадобится помощь и ты не будешь знать, кого попросить, ты взгляни на него и вспомни про Стю Редмана. Идет?
— Бесконечность, — произнес Том, переворачивая медальон в руке. — Навсегда.
Он надел медальон на шею.
— Я запомню это, — сказал он. — Том Каллен это запомнит.
— Черт! Чуть не забыл! — Стю полез в свою мини-палатку и вытащил еще один сверток. — С Рождеством тебя, Коджак! Дай я только открою. — Он снял обертку и вытащил коробку собачьих крекеров «Хартц-Маунтинс». Он швырнул пригоршню крекеров на снег, Коджак быстренько умял их и снова подошел к Стю, виляя хвостом в надежде на добавку.
— Попозже, — сказал ему Стю, пряча коробку в карман. — Веди себя пристойно и соблюдай правила приличия, как говорит… как сказал бы лысик.
Он услышал, как его голос стал хриплым, и почувствовал на глазах слезы. Вдруг ему стало страшно не хватать Глена, не хватать Ларри, не хватать Ральфа с его шляпой на затылке. Вдруг он ощутил тоску по ним всем, кого уже не вернешь, жуткую тоску. Матушка Абагейл говорила, что они будут купаться в крови, прежде чем все закончится, и она была права. И в сердце своем Стю Редман одновременно и проклял, и благословил ее.
— Стю? С тобой все в порядке?
— Ага, Томми, все отлично. — Он неожиданно крепко стиснул Тома в объятиях, и Том ответил ему тем же. — С Рождеством, старина.
— А можно я спою песню, прежде чем мы поедем? — робко спросил Том.
— Конечно, если хочешь.
Стю ожидал, что раздастся что-то вроде «Колокольчики звенят» или «Замерзай, снеговик», исполняемые нелепым детским голоском, перевирающим мелодию. Но неожиданно зазвучал приятный тенор, поющий «Рождественский гимн».
— Первое Рождество… — плыл среди белой пустыни голос Тома и слабым и приятным эхом возвращался назад, — как ангелы сказали… бедные пастухи… на своих полях… на своих полях собрали… свои стада… а холодная зимняя ночь… была так темна и глубока…
Стю присоединил свой голос к нему — не такой приятный, как у Тома, но все же вполне благозвучный, чтобы пение в унисон нравилось им обоим, — и старый добрый гимн разносился по снежной пустыне в глубокой соборной тишине рождественского утра:
— Рождество, Рождество, Рождество… родился младенец Христос… 
— Я  помню только этот кусок, — чуть извиняющимся тоном сказал Том, когда они пропели этот куплет.
— Отлично получилось, — кивнул Стю. Слезы снова подступили к его глазам. Еще немного, и он разревется, а это расстроит Тома. Он проглотил их. — Нам надо ехать. Уже светло и время не ждет.
— Конечно. — Он взглянул на Стю, сворачивавшего палатку. — Это лучшее Рождество, какое у меня только было, Стю.
— Я очень рад, Томми.
И вскоре они снова были в дороге, взбираясь вверх и держа путь на восток, под ярким холодным рождественским солнцем.

Той ночью они разбили лагерь недалеко от вершины Ловленд-Пасс, на высоте почти двенадцати тысяч футов над уровнем моря. Спать пришлось втроем в мини-палатке, поскольку температура упала до семи градусов ниже нуля. Ветер дул не смолкая, холодный, как гладкое лезвие острого кухонного ножа, и в высокой тени скал под раскинувшимся призрачным куполом зимнего звездного неба, до которого, казалось, можно было дотянуться рукой, выли волки. Мир казался одним гигантским склепом под ними — что на западе, что на востоке.
Рано утром, еще до рассвета, Коджак разбудил их лаем. Стю с винтовкой в руках подполз к выходу из палатки. Впервые волки были в поле зрения. Они спустились с гор и неровным кольцом уселись вокруг лагеря, теперь уже не воя, а только наблюдая. Их глаза мерцали зеленым огнем, и все они, казалось, безжалостно ухмылялись.
Стю сделал шесть беспорядочных выстрелов, распугав их. Один из волков высоко подпрыгнул и рухнул на снег бесформенной грудой. Коджак рысью подбежал к нему, понюхал, потом поднял заднюю лапу и помочился на труп.
— Волки все еще его, —  сказал Том. — Они всегда будут такими.
Том, казалось, еще не совсем очнулся от сна. Его глаза были туманными, полузакрытыми, мечтательными, и Стю вдруг понял, что это: Том снова впал в то жуткое состояние гипноза.
— Том… он мертв? Ты знаешь?
— Он никогда не умирает, — сказал Том. — Он в волках, в натуре, да. В воронах. В гремучих змеях. В тени совы среди ночи и в скорпионе при луне. Он повисает вместе с летучими мышами вниз головой. Он слеп, как они.
— Он вернется? — яростно спросил Стю. Его сковал холод.
Том не ответил.
— Томми…
— Том спит. Он пошел посмотреть слона.
— Том, ты можешь увидеть Боулдер?
Узкая белая полоска рассвета забрезжила в небе над зубчатыми, безжизненными горными вершинами.
— Да. Они ждут. Ждут какого-то известия. Ждут весны. В Боулдере все спокойно.
— Ты можешь увидеть Фрэнни.
Лицо Тома просветлело.
— Фрэнни — да. Она толстая. Я думаю, она ждет ребенка. Она живет с Люси Суонн. Люси тоже ждет ребенка. Но у Фрэнни ребенок родится первым. Только… — Лицо Тома потемнело.
— Том? Что только?
— Ребенок…
— Что с ребенком? 
Том неуверенно огляделся вокруг.
— Мы стреляли в волков, да? Я что, заснул, а, Стю?
Стю выдавил на лице улыбку.
— Чуть-чуть, Том.
— Мне снился сон про слона. Забавно, мм-м?
— Ага.
«Что с ребенком? Что с Фрэн?» 
Он начал подозревать, что они не поспеют вовремя; что бы ни видел Том, это случится до того, как они смогут добраться туда.

Погода испортилась за три дня до Нового года, и они остановились в городке под названием Киттредж. Они были уже достаточно близко к Боулдеру, чтобы задержка стала горьким разочарованием для них обоих; даже Коджак казался встревоженным и нетерпеливым.
— Мы сможем скоро ехать дальше, Стю? — с надеждой спросил Том.
— Не знаю, — сказал Стю. — Я надеюсь. Нам бы еще два денька хорошей погоды, и, наверно, этого бы хватило. Черт! — Он вздохнул и пожал плечами. — Ладно, может, все ограничится легкой метелью.
Но это оказалась самая сильная пурга за всю зиму. Снег шел пять дней и намел сугробы высотой в двенадцать, а то и в четырнадцать футов. Когда они выбрались на улицу 2 января, чтобы взглянуть на солнце, маленькое и тусклое, как старая медная монета, все приметы местности исчезли. Большая часть крохотного делового района города была не просто скрыта, а глубоко похоронена под снегом. Ветер придал снежным сугробам и дюнам какие-то дикие, нелепые формы. Казалось, они очутились на другой планете.
Они двинулись дальше, но ехать пришлось медленнее, чем за все их путешествие; усилия не сбиться с пути из нудного занятия превратились в серьезную проблему. Снегоход то и дело застревал, и, чтобы вытащить его, им приходилось копать снег. А на второй день 1991 года вновь стал раздаваться рокочущий грохот скорых поездов — опять начали сходить снежные лавины.
4 января они добрались до места, где шоссе 6, отделившись от большака, уходило к Голдену, и хотя никто из них не ведал о том — не было ни снов, ни знамений, — в этот день Фрэнни Голдсмит начала рожать.
— Отлично, — сказал Стю, когда они остановились у развилки. — Как бы там ни было, теперь нет никаких проблем с поисками шоссе. Оно проходит насквозь через скалу. Впрочем, нам чертовски повезло, что мы отыскали эту развилку.
Оставаться на шоссе стало сравнительно легко в отличие от проезда через туннели. Чтобы отыскать входы в них, им приходилось продираться то сквозь рыхлый рассыпчатый снег, то сквозь утрамбованные остатки старых снежных лавин. Внутри снегоход ревел и тяжко скрежетал по голому асфальту.
Что еще хуже — в туннелях было страшно; об этом им могли бы поведать Ларри с Мусорщиком. Там было темно, как в угольных шахтах, если не считать конусообразного луча света от фары снегохода, потому что с обоих концов туннели были забиты снегом. Возникало такое ощущение, словно их заперли в холодильнике. Ехали они жутко медленно, а выезды из каждого туннеля превращались в упражнения в инженерном искусстве, и Стю очень опасался, что они наткнутся в конце концов на вообще непроходимый выезд, как бы они ни сдвигали, ни поднимали и ни перетаскивали застывшие машины с места на место. Если такое случится, им придется поворачивать назад и возвращаться на региональное шоссе. Они потеряют по меньшей мере неделю. О том, чтобы бросить снегоход, не могло быть и речи; это было равноценно очень болезненному способу самоубийства.
А близость к Боулдеру сводила с ума.
7 января, через два часа после того, как они пробили себе выход из очередного туннеля, Том встал на кузов снегохода и спросил, указывая вперед:
— Что это, Стю?
Стю был усталым, угрюмым и раздражительным. Сны прекратились, но их отсутствие почему-то пугало еще больше.
— Том, сколько раз тебе говорить, чтобы ты не вскакивал во время езды? Ты свалишься вниз головой — прямо в снег, и…
— Ага, но что  там такое? Это похоже на мост. Разве мы когда-нибудь натыкались на речку, а, Стю?
Стю посмотрел, увидел, притормозил и остановился.
— Что это? — тревожно повторил Том.
— Переезд, — пробормотал Стю. — Я… я просто глазам не могу поверить…
— Переезд? Переезд…
Стю повернулся и схватил Тома за плечи.
— Это переезд в Голдене, Том! Там, за ним, 119-е… шоссе 119! Дорога на Боулдер! Мы в двадцати милях от города! Может, даже меньше!
Наконец до Тома дошло. У него отвисла челюсть, и на лице появилось такое комичное выражение, что Стю громко расхохотался и хлопнул его по спине. Теперь ему не могла досадить даже непроходящая тупая боль в ноге.
— Мы и вправду почти дома, Стю?
— Да, да, дааааааа! 
И, обняв друг друга, они пустились в неуклюжий пляс, падая, взметая клубы снежной пыли, обсыпая друг друга снегом. Коджак пораженно уставился на них… а через несколько секунд начал прыгать вместе с ними, лая и виляя хвостом.

Они переночевали в Голдене и на следующий день рано утром двинулись по 119-му к Боулдеру. Ночью они оба плохо спали. Никогда в жизни Стю не охватывало такое острое чувство ожидания… смешанное с его постоянно свербящей тревогой за Фрэн и ребенка.
Через час после полудня снегоход начал трястись и дергаться. Стю выключил мотор и достал запасную канистру с бензином, прикрепленную к внешней стороне маленькой кабинки Коджака.
— О Господи! — воскликнул он, почувствовав ее убийственную легкость.
— В чем дело, Стю?
— Во мне! Во мне  все дело. Я знал, что эта проклятая канистра пуста, и забыл наполнить ее. Наверно, слишком обрадовался. Ну так кто из нас тупица?
— У нас кончился бензин?
Стю отшвырнул пустую канистру прочь.
— Хоть шаром кати. Как же я мог свалять такого дурака?
— Наверно, думал про Фрэнни. Что нам теперь делать, Стю?
— Идти пешком или, во всяком случае, попытаться Тебе понадобится твой спальник. Разделим консервы, засунем их в спальные мешки. Палатки оставим. Прости, Том. Это я во всем виноват.
— Ничего, Стю. Но как же с палатками?
— Наверно, нам лучше бросить их, старина.
В тот день они не добрались до Боулдера; к сумеркам сделали привал, вымотанные от ходьбы по рыхлому снегу, казавшемуся таким легким, но заставлявшему их двигаться буквально ползком. Костер разводить не стали. Под рукой не оказалось хвороста, а все трое слишком вымотались, чтобы откапывать его. Со всех сторон их окружали высокие покатые снежные дюны. Даже после наступления темноты на севере не было видно никакого мерцания, хотя Стю и напряженно всматривался в ту сторону.
Они съели холодный ужин, Том нырнул в свой спальный мешок и мгновенно уснул, даже не пожелав Стю спокойной ночи. Стю жутко устал, и нога ныла невыносимо. «Хорошо, если я не замучил ее окончательно»,  — подумал он.
Но завтра к вечеру они уже будут в Боулдере и улягутся спать на настоящие кровати, пообещал он себе.
Беспокойная мысль пришла ему в голову, когда он заполз в свой спальник. Они доберутся до Боулдера, и Боулдер будет пуст — так же пуст, как Гранд-Джанкшен, Эйвон и Киттредж. Пустые дома, пустые магазины, здания с продавленными от тяжести снега крышами. Улицы, полные сугробов. Ни единого звука, кроме капель тающего снега в короткий период какой-нибудь оттепели — он читал, что в Боулдере бывали случаи, когда посреди зимы температура неожиданно резко поднималась до плюс двадцати. Но все исчезнут, как люди из твоего сна в момент пробуждения. Потому что в мире не осталось никого, кроме Стю Редмана и Тома Каллена.
Это была безумная мысль, но он никак не мог отделаться от нее. Он выполз из своего спального мешка и снова поглядел на север в надежде различить тот слабый отсвет на горизонте, который обычно виден, когда где-то неподалеку раскинулось людское поселение. Он наверняка должен увидеть хоть что-то.  Он попытался вспомнить, сколько людей, по подсчетам Глена, должно было быть в Свободной Зоне к тому времени, когда снег перекроет дороги. Он не мог припомнить цифру. Восемь тысяч? Так он говорил? Восемь тысяч человек — не так уж много; от них не будет много света, даже если они запустили все электричество. Может быть…
«Может быть, ты дашь себе хоть немного поспать и забудешь обо всей этой бредятине. Утро вечера мудренее, и завтра все станет ясно». 
Он улегся, и через несколько минут беспокойного ворочания и вздыхания тяжелая усталость взяла свое. Он заснул. И ему приснилось, что он в Боулдере, что стоит лето и все лужайки пожелтели и пожухли от жары и недостатка воды. Единственный звук издавала незакрытая дверь, болтающаяся туда-сюда на легком ветерке. Они все ушли. Даже Том исчез.
«Фрэнни!» —  позвал он, но в ответ прозвучало лишь завывание ветра и этот скрип двери, медленно качающейся туда-сюда, туда-сюда.

На следующий день к двум часам они одолели еще пять миль, по очереди прокладывая путь. Стю стало казаться, что им придется тащиться еще сутки. Это он замедлял их продвижение вперед. Его нога начала распухать. «Скоро придется ползти»,  — подумал он. Большую часть пути прокладывал Том.
Когда они сделали остановку, чтобы съесть холодный ленч, Стю пришло в голову, что он так никогда и не видел Фрэнни с большим животом. «Может, еще есть шанс, что увижу».  Но на самом деле он на это не надеялся. В него все больше и больше вселялась уверенность, что это случилось без него… будь то к лучшему или к худшему.
Через час после ленча он еще был настолько погружен в собственные мысли, что чуть не наткнулся на остановившегося Тома.
— Какие проблемы? — спросил он, потирая ногу.
— Дорога, — сказал Том, и Стю торопливо обошел его, чтобы взглянуть.
После долгой паузы он произнес:
— Ущипни меня.
Они стояли на верхушке снежного холма около девяти футов высотой. Дальше наст под крутым углом спускался вниз, на расчищенную дорогу, а справа стоял указатель с простой надписью: ГОРОДСКАЯ ЧЕРТА БОУЛДЕРА.
Стю начал смеяться. Он уселся прямо на снег, задрал голову к небу и залился хохотом, невзирая на озадаченный взгляд Тома. Наконец он сумел выговорить:
— Они расчистили дороги. Ты видишь? Мы сделали это, Том! Коджак! Иди сюда!
Стю высыпал остатки собачьих крекеров на снег, и Коджак жадно ел их, пока Стю курил, а Том смотрел на дорогу, вынырнувшую из бесконечных миль нетронутого снега как призрачный мираж.
— Мы снова в Боулдере, — тихо промурлыкал Том. — Мы правда здесь. Г-О-Р-О-Д-С-К-А-Я-Ч-Е-Р-Т-А — это значит Боулдер, в натуре, да.
Стю хлопнул его по плечу и отшвырнул сигарету.
— Пошли, Томми. Давай дотащим наши бренные тела до дома.
Около четырех снова пошел снег. К шести уже стемнело, и черный асфальт шоссе стал призрачно-белым у них под ногами. Стю здорово хромал, ковылял почти на одной ноге. Том один раз спросил, не хочет ли он отдохнуть, но Стю лишь помотал головой в ответ.
К восьми снегопад усилился. Пару раз они сбивались с пути и натыкались на сугробы по бокам дороги, прежде чем вновь находили нужное направление. Под ногами стало совсем скользко. Том падал дважды, а потом, около четверти девятого, Стю упал на больную ногу. Ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не заорать. Том подбежал к нему, чтобы помочь подняться.
— Все в порядке, — сказал Стю и ухитрился встать на ноги.
Двадцать минут спустя молодой, нервно вздрагивающий голос донесся из темноты, пригвоздив их к месту:
— К-кто т-там идет?
Коджак зарычал, и шерсть у него на загривке встала дыбом. Том поперхнулся. И за ровным гулом ветра Стю ясно расслышал звук, от которого его охватил ужас: щелчок оттянутого назад затвора винтовки.
«Часовые. Они выставили часовых. Забавно выйдет — проделать весь этот путь и схлопотать пулю от часового рядом с торговым центром на Тейбл-Меса. И впрямь забавно. Это оценил бы даже Рэндалл Флагг». 
— Стю Редман! — проорал он в темноту. — Это Стю Редман! — Он проглотил застрявший в горле комок. — Кто это там?
«Глупо. Наверняка тот, кого ты не знаешь и…» 
Но голос, прозвучавший сквозь пелену снега, на самом деле показался ему знакомым.
— Стю? Стю Редман? 
— Со мной Том Каллен… Ради Бога, не стреляйте в нас!
— Это что, фокус? — Голос, казалось, рассуждал сам с собой.
— Никаких фокусов! Том, скажи что-нибудь.
— Эй, привет, — послушно сказал Том.
Последовала пауза. Только вьюга завывала вокруг них. Потом часовой (точно, этот голос был  знакомым) крикнул:
— У Стю в старой квартире на стене висела картина. Что на ней было?
Стю отчаянно напряг мозги. Ему мешал все время возвращающийся в его воображение звук передергиваемого затвора винтовки. Он подумал: «Бог ты мой, я стою здесь, среди вьюги, пытаясь вспомнить, какая картина висела в квартире… Он сказал, старой квартире. Фрэн, должно быть, переехала к Люси. Люси еще смеялась над этой картинкой, говорила, что Джон Уэйн ждет тех индейцев как раз там, где их не видно…» 
— Фредерик Ремингтон! — изо всех сил заорал он. — Она называется «Тропа войны»!
— Стю! — заорал в ответ часовой. Черная тень выплыла из пурги, скользя и мотаясь из стороны в сторону на бегу к ним. — Я бы в жизни не поверил…
Потом он очутился перед ними, и Стю увидел, что это Билли Геринджер, который доставил им столько беспокойства своей буйной ездой на тачке прошедшим летом.
— Стю! Том! Бог ты мой, и Коджак с вами: А где Глен Бейтман и Ларри? Где Ральф?
Стю медленно покачал головой.
— Не знаю. Билли, нам надо убраться с холода. Мы страшно замерзли.
— Конечно, супермаркет здесь, в двух шагах. Я сейчас позову Норма Келлогга… Гарри Данбартона… Дика Эллиса… Черт, да я разбужу весь город! Это же здорово! Я просто глазам своим не верю!
— Билли…
Билли, собравшийся бежать в город, повернулся к ним, и Стю, хромая, приблизился к нему.
— Билли, Фрэн собиралась рожать…
Билли застыл на месте. А потом прошептал:
— Ах, черт, я совсем забыл про это.
— Она родила?
— Джордж… Джордж Ричардсон расскажет тебе, Стю. Или Дэн Лейтроп. Он наш новый врач, пришел недели через четыре после того, как вы, ребята, ушли, раньше был по ухо-горло-носу, но сейчас довольно непло…
Стю с силой встряхнул Билли, оборвав его почти бессмысленное лопотание.
— Что случилось? — спросил Том. — С Фрэнни что-то не так?
— Говори, Билли, — сказал Стю. — Пожалуйста.
— Фрэн в порядке, — сказал Билли. — С ней все будет отлично.
— Ты только слышал это?
— Нет, я ее видел. Я и Тони Донахью, мы ходили туда вместе. Принесли Фрэнни цветы из оранжереи. Оранжерея — это затея Тони, он там не только цветы выращивает, но и всякую всячину. Она все еще в больнице только потому, что ей пришлось делать как-его-там… Ну, римские роды…
— Кесарево сечение?
— Ага, точно, потому что ребенок выходил неправильно. Но зато не потеть, не тужиться. Мы пошли проведать ее через три дня после того, как она родила, это было 7 января, когда мы ходили, два дня назад. Мы принесли ей несколько роз. Мы думали ее немножко порадовать, потому что…
— Ребенок умер? — угрюмо спросил Стю.
— Он не умер, — сказал Билли, а потом с огромным трудом выдавил: — Еще нет.
Стю неожиданно почувствовал себя где-то далеко-далеко, словно в каком-то провале. Он услышал смех… и вой волков…
Горестной скороговоркой Билли выпалил:
— Он подцепил грипп. Подцепил Капитана Скорохода. Это конец нам всем, вот что люди говорят. Его принесли к Фрэнни на четвертый день. Мальчик, шесть фунтов девять унций. И поначалу все было в норме, и, наверное, все в Зоне напились. Дик Эллис сказал, что это как все праздники, вместе взятые. А потом на шестой день он… он подцепил это. Да, ребята. — Голос у Билли стал дрожать и сделался глуше. — Он подцепил это, ох, черт, ну и добро пожаловать домой, твою мать,  Стю, как же мне…
Стю нашарил рукой плечо Билли и притянул его к себе поближе.
— Поначалу все говорили, что ему может стать лучше, что у него, может, обычная простуда… или бронхит… а может, круп… но доктора, они сказали, что у новорожденных младенцев почти никогда не бывает такого. У  них что-то вроде природного иммунитета, потому что они такие маленькие. А Джордж и Дэн… они за последний год видели столько этого супергриппа…
— Что им трудно ошибиться, — закончил за него Стю.
— Ага, — прошептал Билли. — Ты верно усек.
— A-а, чтоб тебя, с-сука, — пробормотал Стю. Он отвернулся от Билли и захромал вверх по шоссе.
— Стю, куда ты идешь?
— В больницу, — сказал Стю. — Повидаться со своей женой.

Глава 76

Фрэн лежала с включенной лампой для чтения и не спала. Лампа отбрасывала яркий кружок света на покрывавшую Фрэн чистую белую простыню. В центре кружка обложкой вниз валялся роман Агаты Кристи. Фрэн не спала, но находилась в том дремотном состоянии, когда воспоминания волшебным образом делаются ясными и прозрачными, превращаясь в сны. Она сейчас похоронит своего отца. Что случится потом, не имеет значения, но она заставит себя оправиться от шока настолько, чтобы сделать это. Акт любви. Когда с этим будет покончено, она сможет отрезать себе кусочек пирога с клубникой и ревенем. Кусок будет большим, сочным и очень, очень горьким.
Полчаса назад к ней заходила Марен проверить, все ли в порядке, и Фрэн спросила:
— Питер уже умер? — И даже когда она спрашивала, время, казалось, раздвоилось так, что она не была точно уверена, кого она имела в виду: Питера-младенца или уже давно разложившегося Питера — деда этого младенца.
— Тшшш, с ним все отлично, — сказала Марси, но Фрэн увидела более правдивый ответ в ее глазах. Ребенок, которого она зачала с Джессом Райдером, умирал где-то за четырьмя стеклянными стенами. Может быть, ребенку Люси повезет больше: оба его родителя обладали иммунитетом против Капитана Скорохода. Зона уже вычеркнула ее Питера и теперь обратила свои коллективные чаяния и надежды к тем женщинам, которые забеременели после 1 июля прошлого года. Это было жестоко, но вполне объяснимо.
Ее мысли плавали на каком-то нижнем уровне рассудка, на границе яви и сна, путая картины ее прошлого с образами сердца. Она думала о гостиной своей матери, где времена года сменяли друг друга в ее детстве. Она думала о глазах Стю, о первом взгляде на своего ребенка, Питера Голдсмита-Редмана. Ей снилось, что Стю с ней, в ее палате.
— Фрэн?
Ничего не получилось так, как мечталось. Все надежды лопнули, оказались такими же поддельными, как зверюшки в Диснейленде — просто пуда заводных механизмов, обман, ложное зачатие, ложная беременность…
— Эй, Фрэнни.
Во сне она увидела, что Стю вернулся. Он стоял в дверях ее палаты в огромной меховой парке. Еще один обман. Но она увидела, что у Стю из сна отросла борода. Разве не забавно?
Она начала сомневаться, сон  ли это, когда увидела стоящего позади него Тома Каллена. И… Это что, Коджак  сидит у ног Стю?
Ее рука вдруг метнулась к щеке и яростно ущипнула ее, заставив левый глаз наполниться слезами. Ничего не изменилось.
— Стю? — прошептала она. — О Боже мой, это Стю?
Все его лицо сильно загорело, кроме кожи под глазами, которые, наверное, были прикрыты темными очками. Это не та деталь, которую обычно подмечаешь во сне…
Она снова ущипнула себя.
— Это я, — сказал Стю, входя в палату. — Прекрати щипать себя, родная. — Он так хромал, что едва не спотыкался. — Фрэнни, я вернулся домой.
— Стю! — крикнула она. — Ты настоящий ? Если ты настоящий, подойди сюда!
Тогда он подошел и обнял ее.

Глава 77

Стю сидел в кресле, пододвинутом к койке Фрэн, когда в палату вошли Джордж Ричардсон и Дэн Лейтроп. Фрэн тут же схватила Стю за руку и крепко, почти до боли стиснула ее. Ее лицо прорезали глубокие морщины, и на мгновение Стю увидел, какой она будет в старости; на долю секунды она стала похожа на Матушку Абагейл.
— Стю, — сказал Джордж, — я слышал о вашем возвращении. Это просто чудо. Даже не могу передать, как я рад тебя видеть. И все мы.
Джордж схватил его за руку, потряс ее, а потом познакомил его с Дэном Лейтропом.
Дэн сказал:
— Мы слышали, там был взрыв, в Лас-Вегасе. Вы на самом деле видели его?
— Да.
— Люди полагают тут, что это был ядерный взрыв. Это правда?
— Да.
Джордж кивнул, а потом, казалось, выбросил это из головы и повернулся к Фрэн.
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо. Я рада, что мой муж вернулся. Что с ребенком?
— Вообще-то, — сказал Лейтроп, — мы сюда для этого и пришли.
Фрэн кивнула.
— Мертв?
Джордж и Дэн переглянулись.
— Фрэнни, я хочу, чтобы ты выслушала меня внимательно и постаралась правильно понять то, что я скажу…
Легко, изо всех сил сдерживая истерику, Фрэн выдохнула:
— Если он мертв, просто скажите мне!
— Фрэн, — негромко произнес Стю.
— Питер, кажется, выздоравливает, — мягко сказал Дэн Лейтроп.
На мгновение в палате наступила мертвая тишина. Фрэн с бледным лицом, овал которого четко вырисовывался на фоне темно-каштановых волос, разметавшихся по подушке, взглянула на Дэна так, словно он вдруг начал декламировать какие-то бредовые вирши. Кто-то — или Лори Констабл, или Марси Спрюс — заглянул в палату и прошел дальше. Это мгновение Стю запомнил навсегда.
— Что? — наконец прошептала Фрэн.
— Ты не должна слишком  надеяться.
— Вы сказали… выздоравливает, — выдавила Фрэн. На ее лице застыло выражение ошеломления. До этого момента она не отдавала себе отчета в том, насколько она уже примирилась со смертью ребенка.
Джордж сказал:
— Мы оба с Дэном видели тысячи случаев во время эпидемии, Фрэн… Обрати внимание, я не говорю «лечили», потому что не думаю, что кому-то из нас удалось хоть на йоту или микрон изменить течение болезни даже у одного пациента. Честное заключение, Дэн?
— Да.
Черточка «я-так-хочу», которую Стю впервые заметил у Фрэн тогда, в Нью-Хэмпшире, появилась у нее на лбу.
— Ради Бога, вы можете говорить яснее?
— Я пытаюсь, но я должен соблюдать осторожность, и я буду  ее соблюдать, — сказал Джордж. — Речь идет о жизни твоего сына, и я не дам тебе давить на меня. Я хочу, чтобы ты поняла ход наших мыслей. Итак, каждый тип гриппа — прежнего гриппа — имел свой определенный антиген; поэтому каждые два-три года эпидемии повторялись, несмотря на противогриппозные прививки. Случались всплески гриппа «А», скажем, гонконговского гриппа, и тебе делали прививку от него, а через два года приходил штамм «Б», и ты снова заболевала, если тебе не делали другую прививку.
— Но ты выздоравливала, — вмешался Дэн, — потому что со временем твои организм вырабатывал свои собственные антитела. Твой организм менялся, чтобы справиться с гриппом. В случае с Капитаном Скороходом грипп сам менялся каждый раз, когда твой организм вставал в защитную стойку. С этой точки зрения он больше походил на СПИД, чем на обычные типы гриппа, к которым привыкли наши тела. И, как и СПИД, он преобразовывался из одной формы в другую, пока тело не изнашивалось до конца. В результате наступала неизбежная смерть.
— Тогда почему мы не подхватили его? — спросил Стю.
— Мы не знаем, — сказал Джордж. — И я не думаю, что когда-нибудь узнаем. Единственное, в чем мы уверены, так это в том, что не было случая, чтобы обладающие иммунитетом сначала заболевали, а потом уже справлялись с болезнью; они вообще не заболевали. Что снова приводит нас к Питеру. Дэн?
— Да. Суть Капитана Скорохода в том, что людям могло стать почти  лучше, но никогда не наступало выздоровление. Этот младенец, Питер, заболел через сорок восемь часов после того, как родился. Нет никаких сомнений, что его сразил Капитан Скороход — все симптомы просто классические. Но те темные пятна под нижней челюстью, которые и у Джорджа, и у меня ассоциировались с четвертой и последней стадией супергриппа, — они так и не появились.  С другой стороны, периоды его ремиссии длятся все дольше и дольше.
— Я не понимаю, — сказала сбитая с толку Фрэн. — Что…
— Каждый раз, когда грипп наносит удар, Питер наносит ему ответный, — сказал Джордж. — Техническая возможность рецидива еще остается, но грипп ни разу не дошел до последней, критической фазы. Кажется, он одолевает заразу.
Несколько секунд в палате стояла полная тишина.
Потом Дэн сказал:
— Ты передала половину иммунитета своему ребенку, Фрэн. Он подцепил супергрипп, но мы полагаем теперь, что он обрел способность справиться с ним. По нашим предположениям, у близнецов миссис Уэнтворт было столько же шансов, только обстоятельства сложились против них… и я по-прежнему думаю, что они могли умереть не от самого супергриппа, а от осложнений, вызванных супергриппом. Разница очень маленькая, я знаю, но она может быть решающей.
— А другие женщины, которые забеременели от мужчин без иммунитета? — спросил Стю.
— Мы полагаем, им придется наблюдать, как их младенцы проходят через такую же болезненную борьбу, — сказал Джордж, — и некоторые дети могут умереть: Питер балансировал на грани жизни и смерти и, насколько мы знаем, еще может очутиться по ту сторону. Но очень скоро наступит время, когда все младенцы в Свободной Зоне — во всем мире  — будут зачаты родителями, в равной степени обладающими иммунитетом. И хотя это не очень профессионально — заниматься предсказаниями и догадками, я бы поставил свои бабки на то, что, когда это произойдет, мы выиграем финальный матч. А пока что мы будем очень внимательно наблюдать за Питером.
— И не мы одни, если это может послужить хоть каким-то утешением, — добавил Дэн. — В данный момент Питер в очень большой степени принадлежит всей Свободной Зоне.
— Я хочу, чтобы он жил только потому, что он мой и я люблю его, — прошептала Фрэн и взглянула на Стю. — И еще он — моя связь со старым миром. Он больше похож на Джесса, чем на меня, и я этому рада. Это кажется мне правильным. Ты понимаешь меня, любимый?
Стю кивнул, и странная мысль пришла ему в голову: как бы ему хотелось посидеть с Хэпом, и Нормом Брюеттом, и Виком Полфрн, и попить с ними пивка, и поглядеть, как Вик сворачивает свою вонючую папироску, и рассказать им, что из всего этого вышло. Они всегда называли его Молчуном Стю, говорили: «Старина Стю не скажет „говно“, даже если наберет его полный рот». Но он бы говорил и говорил, пока у них не зазвенело бы в ушах. Говорил бы весь день и всю ночь. Он на ощупь нашел руку Фрэн и стиснул ее, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.
— Нам нужно продолжать обход, — сказал Джордж, вставая, — но мы глаз не будем спускать с Питера, Фрэн. Когда все выяснится, ты тоже узнаешь.
— Когда я смогу покормить его? Если… если он не…
— Через неделю, — сказал Дэн.
— Так долго!
— Это будет долго для всех нас. У нас в Зоне шестьдесят одна беременная женщина, и девять из них зачали до супергриппа. Для них это будет особенно долго. Стю? Был очень рад с вами познакомиться. — Дэн протянул руку, и Стю пожал ее. Тот быстро вышел — занятой человек, у которого полно работы.
Джордж тоже пожал руку Стю и сказал:
— Увидимся завтра, самое позднее — после полудня, мм-м? Ты только скажи Лори, когда тебе будет удобно.
— Зачем?
— Нога, — сказал Джордж. — Здорово болит, да?
— Не очень.
— Стю? — Фрэнни села на кровати. — Что у тебя с ногой?
— Сломана, неправильно срослась, перетружена, — сказал Джордж. — Погано. Но можно исправить.
— Ну… — начал было Стю.
— Никаких «ну»! Дай-ка мне взглянуть, Стюарт! — У нее снова появилась на лбу черточка «я-так-хочу».
— Потом, — сказал Стю.
Джордж встал.
— Договоришься с Лори, хорошо?
— Он придет, — сказала Фрэн.
— Приду, — ухмыльнулся Стю. — Раз начальница велит.
— Очень хорошо, что ты вернулся, — сказал Джордж. Тысяча вопросов, казалось, замерла прямо у него на языке. Он легонько тряхнул головой и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.
— Ну-ка пройдись, а я посмотрю, как ты ходишь, — сказала Фрэнни. Черточка «я-так-хочу» не исчезла с ее лба.
— Эй, Фрэнни…
— Давай-давай, я хочу взглянуть.
Он прошелся по палате — как матрос по раскачивающейся палубе. Когда он обернулся к ней, она плакала.
— Ох, Фрэнни, детка, не надо.
— Я должна выплакаться, — сказала она и закрыла лицо руками.
Он уселся рядом с ней и отвел ее руки от лица.
— Нет. Не должна.
Она взглянула на него широко раскрытыми глазами, из которых еще текли слезы.
— Столько людей умерло… Гарольд, Ник, Сюзан… и… А что с Ларри? Что с Гленом и с Ральфом?
— Я не знаю.
— И что сказать Люси? Она будет здесь через час. Она приходит каждый день, и она сама на четвертом месяце. Стю, когда она спросит тебя…
— Они умерли там, — сказал Стю, скорее самому себе, чем ей. — Так я думаю. Сердцем чую.
— Не говори так, — попросила Фрэн. — Только не при Люси. Если ты так скажешь, у нее сердце разорвется.
— Я думаю, они были жертвой. Бог всегда требует жертв. У него все руки в крови от них. Зачем? Я не могу сказать. Я не очень умный человек. Может, мы сами навлекли это на себя. Что я знаю точно, так это то, что бомба взорвалась там, а не здесь, и на время мы в безопасности. На какое-то время.
— Флагг исчез? На самом деле исчез?
— Я не знаю. Я думаю… нам придется следить, не появится ли он. И со временем кому-то придется найти то место, где выводили вирусы вроде Капитана Скорохода, и забросать его грязью, и посыпать землю солью, и помолиться. Помолиться… за всех нас.

Позже этим же вечером, незадолго до полуночи, Стю катил ее в кресле на колесиках по тихому коридору больницы. Рядом шла Лори Констабл, и Фрэн проследила, чтобы Стю договорился о встрече с врачом на завтра.
— У тебя такой вид, Стю Редман, словно это ты должен сидеть в инвалидном кресле, — сказала Лори.
— Сейчас она меня совсем не беспокоит, — отмахнулся Стю.
Они подошли к огромному стеклянному окну, откуда было видно палату, отделанную в голубых и розовых тонах. Большая подвижная конструкция с детскими люльками свисала с потолка. Была занята лишь одна люлька в первом ряду.
Стю восхищенно уставился на нее.
Карточка перед колыбелькой гласила: ГОЛДСМИТ-РЕДМАН, ПИТЕР, МАЛЬЧИК, ВЕС 6,9, М. ФРЭНСИС ГОЛДСМИТ, КОМ. 209, ОТ. ДЖЕССИ РАЙДЕР (ум.).
Питер плакал.
Его маленькие ручонки сжимались в кулачки. Личико было красным. На головке торчала поразительная полоска черных волосиков. Голубые глазки, казалось, уставились прямо в глаза Стю, словно обвиняя его во всех своих несчастьях.
Лобик прорезала глубокая вертикальная морщинка… черточка «я-так-хочу».
Фрэнни снова заплакала.
— Фрэнни, что случилось?
— Все эти пустые колыбельки, — сказала она, всхлипывая. — Вот что случилось. Он там совсем один. И конечно, он плачет, Стю, он ведь совсем один. Бог ты мой, все эти пустые люльки…
— Ему не придется очень долго быть одному, — сказал Стю и обнял ее за плечи. — И, судя по его виду, он нормально справляется. Как по-твоему, Лори?
Но Лори оставила их одних перед окном в палату младенцев. Морщась от боли в ноге, Стю опустился на колени возле Фрэнни, неуклюже обнял ее, и они с немым изумлением смотрели на Питера, словно этот младенец был первым из всех, родившихся на земле. Через некоторое время Питер заснул, прижав обе ручонки к груди, а они все еще смотрели на него… и изумлялись тому, что он вообще существует.

Глава 78

Первое Мая

Наконец зима осталась позади.
Она тянулась долго, и Стю с его восточнотехасской закваской переносил ее жутко тяжело. Через два дня после его возвращения в Боулдер его ногу заново сломали, выправили кости и упаковали на сей раз в тяжелую гипсовую повязку, которую не снимали до начала апреля. К тому времени повязка стала похожа на какую-то невероятно сложную дорожную карту; казалось, каждый в Свободной Зоне оставил на ней свой автограф, хотя это, конечно, было невозможно. Странники снова начали стекаться в Боулдер после 1 марта, и к тому дню, когда в старом мире заканчивался срок уплаты налогов, Свободная Зона насчитывала около одиннадцати тысяч человек, судя по списку Сэнди Дюшьен, которая теперь возглавляла Бюро переписи из двенадцати сотрудников — контору, владеющую собственным компьютерным терминалом в Первом боулдерском банке.
Сейчас он стоял с Фрэн и Люси Суонн на лужайке для пикников, где-то на середине горы Флагстафф, и смотрел на празднество Первого мая. В нем участвовали все детишки Зоны (и немало взрослых). Главную майскую корзину, украшенную креповыми лентами и наполненную фруктами и игрушками, повесили на Тома Каллена. Эта идея принадлежала Фрэн.
Том поймал Билла Геринджера (несмотря на горделивые утверждения Билла, что он уже слишком взрослый для таких детских игр, он охотно присоединился к играющим), вдвоем они поймали мальчишку Апшоу — или это был Апсон? Стю с трудом мог запомнить их всех. И втроем они выследили Лео Рокуэя, спрятавшегося за скалой Брентнер. Том сам заарканил Лео.
Охота развернулась в западном Боулдере — стайки ребятишек и подростков носились вверх и вниз по все еще почти пустым улочкам, Том завывал, таская свою корзину. И в конце концов они вернулись сюда, где солнце крепко припекало и дул теплый ветерок. Стайка заарканенных ребятишек уже насчитывала сотни две, и они все еще продолжали искать последние полдюжины тех, кого еще не поймали. За игрой они спугнули с десяток оленей, которые никоим образом не желали принимать участие в веселье.
На две мили выше, в Амфитеатре Восходящего Солнца, где Гарольд Лодер когда-то выжидал подходящий момент, чтобы заговорить по радиопередатчику, был устроен грандиозный пикник. К полудню две-три тысячи человек усядутся вместе, посмотрят на восток, в сторону Денвера, и станут есть оленину, крутые яйца, сандвичи с ореховым маслом и джемом и свежеиспеченный пирог на десерт. Это могло быть последним массовым сборищем в Зоне, если только они все не отправятся в Денвер и не соберутся вместе на стадионе, где когда-то играли в футбол «Бронкосы». Сейчас, к 1 мая, тонкий весенний ручеек иммигрантов превратился в бурный стремительный поток. После 15 апреля прибыло еще восемь тысяч человек, и теперь в городе было около девятнадцати тысяч жителей примерно, поскольку Бюро переписи Сэнди не успевало подсчитывать. Редким днем прибывало меньше пяти сотен.
В манежике, который Стю втащил наверх и застелил одеялом, Питер начал громко плакать. Фрэн двинулась к нему, но Люси, которая была на восьмом месяце, опередила ее.
— Я говорила тебе, — сказала Фрэн, — это его подгузники. Я могу определить точно по его реву.
— Я не ослепну, если погляжу, как он описался. — Люси подняла сердито кричащего Питера из манежика и стала нежно покачивать его на солнышке. — Привет, малыш. Что ты там наделал? Не очень много?
Питер кричал.
Люси посадила его на другое одеяло, которое они захватили с собой на смену. Питер, все еще крича, попытался уползти с него. Люси перевернула его и начала стягивать его голубенькие вельветовые штанишки. Питер замахал ножками в воздухе.
— Почему бы вам двоим не прогуляться? — предложила Люси. Она улыбнулась Фрэн, но улыбка эта показалась Стю печальной.
— В самом деле, почему бы нет, — согласилась Фрэн и взяла Стю под руку.
Стю позволил увести себя. Они пересекли шоссе и вошли на мягкое зеленое пастбище, под крутым углом уходящее вверх, к плывущим по ясному голубому небу белым облакам.
— Из-за чего это? — спросил Стю.
— Прости. — Взгляд Фрэн был слишком уж невинным.
— Этот взгляд.
— Какой взгляд?
— Я узнаю этот взгляд сразу, — сказал Стю. — Я могу не знать, что он означает, но когда вижу его, то тут же замечаю.
— Сядь со мной рядом, Стю.
— Вот так, да?
Они уселись и посмотрели на восток, где холмы постепенно переходили в равнины, а равнины таяли в голубой дымке. Где-то там, в этой дымке, была Небраска.
— Это серьезный разговор, Стюарт. И я даже не знаю, как его начать.
— Ну тогда говори, как считаешь нужным, и все, — сказал он и взял ее за руку.
Вместо того чтобы заговорить, Фрэн изменилась в лице. Слеза скатилась у нее по щеке, и рот приоткрылся, дрожа.
— Фрэн…
— Нет, я не стану реветь! — со злостью сказала она, а потом слезы полились ручьем, и, вопреки своим словам, она жутко разревелась. Сбитый с толку, Стю обнял ее за плечи и стал ждать.
Когда худшее, похоже, миновало, он сказал:
— Теперь скажи мне, в чем тут дело?
— Я тоскую по дому, Стю. Я хочу вернуться в Мэн.
За их спинами кричали и весело улюлюкали детишки. Стю взглянул на нее, совершенно ошеломленный. Потом он неуверенно улыбнулся.
— Так вот оно что! А я думал, ты по меньшей мере решила развестись со мной. Не то чтобы мы, как говорится, были зарегистрированы по всей форме…
— Я никуда не поеду без тебя, — сказала она, вытащила салфетку из нагрудного кармашка и вытерла глаза. — Ты что, не знаешь?
— Наверно, знаю.
— Но я хочу вернуться в Мэн. Мне снится он. Тебе никогда не снится Восточный Техас, Стю? Арнетт?
— Нет, — искренно ответил он. — Я могу жить долго-долго и умереть счастливо, даже если никогда больше не увижу Арнетт. Ты хотела бы поехать в Оганкуит, Фрэнни?
— Может быть, со временем. Но не сразу. Я хотела бы поехать в Западный Мэн — он назывался Страной озер. Ты был неподалеку от него, когда мы с Гарольдом встретили тебя в Нью-Хэмпшире. Там есть невероятно красивые места, Стю. Бриджтон… Суиден… Касл-Рок. Я представляю себе, как рыба будет плескаться в озерах. Наверное, со временем мы могли бы устроиться на побережье. Но в этот первый год у меня не хватит сил на это смотреть. Слишком много воспоминаний. Это было бы слишком. Море казалось бы слишком большим. — Она взглянула на свои нервно двигающиеся руки. — Если ты хочешь остаться здесь… помочь им устроиться… Я пойму. Горы тоже очень красивы, но… Просто они не кажутся мне домом.
Он взглянул на восток и открыл для себя, что наконец-то может сформулировать то, что беспокоило его самого с тех пор, как начал таять снег, — желание уехать. Здесь стало слишком много народу; не то чтобы они наступали друг другу на пятки — пока еще по крайней мере нет, — но они начинали действовать ему на нервы. Некоторые «зонщики» (так они стали себя называть) вполне справлялись с этим и даже, казалось, находили в этом свою прелесть. Одним из таких был Джек Джексон, возглавлявший новый комитет Свободной Зоны (теперь разросшийся до девяти человек), другим — Брэд Китчнер. Брэд запустил сотню проектов и задействовал в них всех и каждого, кого только смог. Это была его идея наладить одну из денверских телестанций. С шести вечера до часа ночи теперь транслировались старые фильмы с десятиминутным перерывом для новостей в девять часов.
И человек, который в отсутствие Стю стал начальником полиции, Хью Петрелла, был не из тех, кто пришелся Стю по душе. Сам факт, что Петрелла боролся за эту должность, уже вызывал тревогу у Стю. Это был крутой парень пуританского склада, с лицом, словно высеченным ударами топора. Он имел в своем подчинении семнадцать помощников и на каждом заседании комитета Свободной Зоны требовал увеличить свой штат. Будь здесь Глен, подумал Стю, он сказал бы, что вновь началась нескончаемая американская борьба закона и свободы личности. Петрелла был неплохим человеком, но крутым мужиком, и… Стю полагал, что из Хью с его непоколебимой верой в закон, который являлся для него единственным и окончательным ответом на все вопросы, получится лучший начальник полиции, чем из самого Стю, как бы он ни старался.
— Я знаю, тебе предложили место в комитете, — неуверенно произнесла Фрэн.
— У меня такое чувство, что это было чем-то вроде почетной награды, а у тебя?
Фрэн вздохнула, похоже, с облегчением.
— Ну…
— По-моему, они будут только рады, если я откажусь. Я — последний член старого комитета. А мы были комитетом во времена кризиса. Теперь кризис миновал. Как насчет Питера, Фрэнни?
— Я думаю, к июню он достаточно подрастет для путешествия, — сказала она. — И я хотела бы дождаться, пока Люси родит.
С тех пор как 4 января появился на свет Питер, в Зоне родилось восемнадцать детей. Четверо умерли, остальные были в полном порядке. Очень скоро станут рождаться младенцы от обоих родителей с иммунитетом, и вполне возможно, ребенок Люси станет первым из них. Она должна была родить примерно 14 июня.
— Как ты насчет отъезда 1 июля? — спросил он.
Лицо Фрэн просветлело.
— Ты поедешь! Ты… хочешь?
— Конечно.
— Ты говоришь это не просто, чтобы сделать мне приятное?
— Нет, — сказал он. — Другие тоже будут уезжать. Сначала немногие. Но будут.
Она обвила руками его шею и приникла к нему.
— Может, это будет просто как отпуск, — сказала она. — А может быть… может быть, нам и вправду там понравится. — Она робко взглянула на него. — Может быть, мы захотим там остаться.
— Может быть, — кивнул он. Но он сомневался, что кому-то из них захочется годами сидеть на одном месте.
Он кинул взгляд на Люси и Питера. Люси сидела на одеяле и раскачивала Питера. Он хихикал и старался ухватить ее за нос.
— А ты подумала, что он может заболеть в пути? И ты тоже. Что, если ты опять залетишь?
Она улыбнулась.
— Есть книжки. Мы оба умеем читать. И мы не можем всю жизнь жить в страхе, так ведь?
— Да, пожалуй, что так.
— Книжки и хорошие лекарства. Мы можем научиться пользоваться ими, а те препараты, у которых вышел срок годности… мы можем снова научиться их делать. Если уж говорить о болезнях и смерти… — Она взглянула на огромный луг, по которому остатки шумной ватаги ребятишек взбирались к лужайке для пикника, потные и обдуваемые ветерком. — Это будет и здесь тоже. Вспомни Рича Моффата. — Он кивнул. — А Шерли Хаммет?
— Да. — Шерли умерла в феврале от кровоизлияния в мозг.
Фрэнни взяла его за руки. Ее глаза лучились, и в них светилась решимость.
— Я думаю, мы рискнем и будем жить так, как мы хотим.
— Ладно. По-моему, звучит неплохо. Верно звучит.
— Я люблю тебя, Восточный Техас.
— Взаимно, мэм.
Питер снова расплакался.
— Пойдем посмотрим, что там с наследником, — сказала она, поднимаясь и стряхивая траву с брюк.
— Он попытался ползти и ударился носиком, — сказала Люси, протягивая Питера Фрэн. — Бедняжка.
— Бедняжка, — согласилась Фрэн и посадила Питера к себе на плечо. Он доверчиво прислонился головкой к ее шее, посмотрел на Стю и улыбнулся. Стю улыбнулся в ответ.
— Пищи, малыш, — сказал он, и Питер засмеялся.
Люси перевела взгляд с Фрэн на Стю и снова посмотрела на Фрэн.
— Вы уезжаете, да? Ты уговорила его.
— Кажется, уговорила, — сказал Стю. — Однако мы поболтаемся тут, пока не посмотрим, какой букет ты нам преподнесешь.
— Я очень рада, — сказала Люси.
Издалека послышался звон колокола — сильные музыкальные звуки, торжественно разливавшиеся в воздухе в этот ясный солнечный день.
— Ленч, — сказала Люси, вставая. Она погладила свой громадный живот. — Слышишь, малыш? Мы сейчас поедим. Ох, не толкайся ты, я уже иду.
Стю и Фрэн тоже встали.
— На-ка возьми мальчишку, — сказала Фрэн.
Питер уснул. Они втроем стали взбираться на холм к Амфитеатру Восходящего Солнца.

Сумерки летнего вечера

Они сидели на крыльце, пока солнце клонилось к закату, и смотрели, как Питер с увлечением ползает в пыли по дворику. Стю сидел в кресле с плетеным сиденьем, прогнувшимся от долгого пользования. Слева от него в качалке сидела Фрэн. Во дворике, слева от Питера, на земле плоским пятном в свете уходящего дня лежала тень от шины-качелей, формой напоминающая пирожок.
— Она жила здесь очень долго, да? — тихо спросила Фрэн.
— Долго-долго, — согласно кивнул Стю и указал на Питера. — Он весь вымажется в грязи.
— Тут есть вода. У нее был ручной насос. Нужно только покачать. Все удобства, Стюарт.
Он кивнул и, ничего больше не сказав, зажег свою трубку и глубоко затянулся. Питер обернулся, желая удостовериться, что они по-прежнему здесь.
— Привет, малыш, — помахал ему рукой Стю.
Питер упал. Потом встал на четвереньки и снова начал ползать по кругу. В конце грунтовой дороги, проходящей через поле дикой кукурузы, стоял маленький походный фургончик «виннебаго» с лебедочным устройством спереди. Они старались держаться подальше от главных трасс, но все равно то и дело приходилось пользоваться лебедкой.
— Тебе одиноко? — спросила Фрэн.
— Нет. Может, станет со временем.
— Волнуешься насчет ребенка? — Она погладила свой пока еще совершенно плоский живот.
— Не-а.
— Это отодвинет Питера на второй план.
— Справимся. Вон Люси родила двойню. —  Он улыбнулся небу. — Можешь себе представить?
— Я их видела. Говорят, увидеть значит поверить. Стю, когда, по-твоему, мы будем в Мэне?
Он пожал плечами.
— К концу июля. В любом случае будет еще полно времени, чтобы подготовиться к зиме. Ты волнуешься?
— Не-а, — сказала она, передразнивая его, и встала. — Ты посмотри на него, он же весь грязный. 
— Я же говорил тебе.
Он смотрел, как она спускалась с крыльца и поднимала малыша. Он сидел там, где часто и подолгу сиживала Матушка Абагейл, и думал о той жизни, которая их ожидала. Он считал, что все будет нормально. Со временем им придется вернуться в Боулдер — хотя бы для того, чтобы их дети повстречались со своими сверстниками, подружились, переженились и родили своих детей. Или, быть может, часть Боулдера приедет к ним. Там были люди, очень заинтересовавшиеся их планами, чуть ли не допрашивавшие их… но взгляды их были скорее тоскующими, чем презрительными или сердитыми. Стю и Фрэн были явно не единственными, одержимыми тягой к странствиям. Гарри Данбартон, бывший продавец очков, вел разговоры про Миннесоту. А Марк Зеллман твердил не про что-нибудь, а про Гавайи. Учился летному делу и собирался на Гавайи.
— Марк, ты угробишь себя! — негодующе воскликнула Фрэн, когда услышала об этом.
Марк лишь застенчиво улыбнулся и сказал:
— Послушайте только, кто это говорит, а, Фрэн?
А Стэн Ноготни задумчиво поговаривал об отъезде на юг — возможно, с остановкой в Акапулько на пару лет, а потом — в Перу.
— Я вот что тебе скажу, Стю, — говорил он. — От всех этих людей я стал таким нервным, как одноногий болван, старающийся пнуть кого-то под зад коленкой. Из целой дюжины я от силы могу распознать одно знакомое лицо. Люди запирают свои дома на ночь… не смотри на меня так, это факт.  Слушая меня, в жизни не подумаешь, что я жил в Майами — а я прожил там шестнадцать лет — и каждую ночь запирал дверь на засов. Но… черт бы меня побрал! От этой-то привычки я был рад избавиться. Словом, тут становится как-то слишком тесно. Я частенько подумываю об Акапулько. Если бы мне только удалось убедить Джейн…
Было бы не так уж плохо, размышлял Стю, глядя, как Фрэн качает воду насосом, если бы Свободная Зона и впрямь развалилась. Он не сомневался, что Глен Бейтман согласился бы с этим. Она сделала свое дело, сказал бы Глен. Лучше пускай распадется, прежде чем…
Прежде чем что?
Ну, на последнем заседании комитета Свободной Зоны перед тем, как они с Фрэн уехали, Хью Петрелла потребовал и получил разрешение вооружить своих помощников. В последнюю неделю их пребывания в Боулдере произошел инцидент,  и каждый занял свою позицию. В начале июня пьяный избил одного из помощников Хью и швырнул его в окно из зеркального стекла «Разбитого барабана» — бара на Перл-стрит. Помощнику пришлось наложить больше тридцати швов и сделать переливание крови. Петрелла утверждал, что такого никогда бы не случилось, если бы его подчиненный наставил на пьяного полицейский револьвер. И разгорелся яростный спор. Многие (и Стю был среди них, хотя свое мнение он в большинстве случаев держал при себе) полагали, что, окажись у помощника револьвер, его кровь, конечно, не пролилась бы, зато пьяный был бы наверняка убит.
Что происходит, когда ты раздаешь помощникам револьверы, спрашивал он себя. Какие будут логические последствия? И, казалось, менторский суховатый голос Глена Бейтмана ответил на этот вопрос. Потом ты вооружаешь их стволами помощнее. И сажаешь их за руль полицейских автомобилей. А когда ты обнаруживаешь, что где-нибудь в Чили или в Канаде возникла еще одна Свободная Зона, еще одно сообщество, ты назначаешь Хью Петреллу министром обороны — на всякий случай, и быть может, начинаешь высылать разведотряды, потому что, в конце концов…
«Эти игрушки разбросаны повсюду и лишь ждут, когда кто-нибудь их подберет». 
— Давай уложим его в кроватку, — сказала Фрэн, поднимаясь по ступенькам крыльца.
— Ладно.
— Чего это ты сидишь здесь в таком миноре, а?
— В миноре?
— Безусловно.
Он пальцами раздвинул уголки рта, изображая улыбку.
— Так лучше?
— Намного. Помоги мне уложить его.
— С удовольствием.
Идя за ней в дом Матушки Абагейл, он думал, что было бы лучше, намного лучше, если бы сообщество распалось и люди разбежались кто куда. Отложить создание организованного сообщества на как можно более долгий срок. Именно организованность и создает проблему. Когда клетки начинают концентрироваться и темнеть. Тебе не нужно раздавать легавым оружие, пока легавые помнят всех в лицо… и по именам…
Фрэн зажгла керосиновую лампу, и та засветилась мягким желтым светом. Питер смотрел на них сонными глазами. Он как следует наигрался. Фрэн надела на него ночную рубашонку.
«Все, что любой из нас может приобрести, это время, —  подумал Стю. — Время жизни Питера, жизни его детей и, быть может, жизни моих праправнуков. Может быть, до 2100-го, но никак не дольше. Может, даже еще меньше. Это время, за которое старушка Земля успеет слегка восстановить себя. Отпускной сезон». 
— Что? — спросила она, и он сообразил, что пробормотал это вслух.
— Отпускной сезон, — повторил он.
— Что это значит?
— Все, — сказал он и взял ее за руку.
Глядя на Питера, он подумал: «Может быть, если мы расскажем ему обо всем, что случилось, он расскажет это своим детям. Предупредит их. Детки, дорогие, эти игрушки — смерть. Они несут в себе взрывы, лучевую болезнь и черную чуму, вызывающую удушье. Эти игрушки опасны: дьявол в мозгах человека двигал руками Бога, когда они создавались. Не играйте в эти игрушки, детки, дорогие, пожалуйста, никогда не играйте. Не надо больше. Пожалуйста… пожалуйста, извлеките урок. Пусть этот опустевший мир станет вашей тетрадкой с прописями». 
— Фрэнни, — сказал он и развернул ее к себе, чтобы заглянуть ей в глаза.
— Что, Стюарт?
— Как ты думаешь… Как ты думаешь, люди когда-нибудь чему-нибудь научатся?
Она открыла было рот для ответа, заколебалась и… промолчала. Керосиновая лампа мигала. Ее глаза казались очень голубыми.
— Я не знаю, — наконец выговорила она. Казалось, ей не понравился ее собственный ответ, она попыталась выдавить что-то еще; попыталась как-то пояснить свою первую реакцию и смогла лишь снова повторить: — Я не знаю. 

Круг замыкается

Нам нужно помочь, полагал Поэт.
Эдвард Дорн

Он проснулся на рассвете.
На нем были его сапоги.
Он уселся и огляделся вокруг. Он был на пляже — белом, как кость. Над ним — высоко и далеко — простиралась голубизна безоблачного керамического неба. Под ним бирюзовое море где-то далеко разбивалось о риф, а потом мягко несло свои волны, захлестывая берег и струясь между странными лодками, которые были (каноэ, шлюпки, каноэ)… 
Он знал это, но… откуда?
Он поднялся на ноги и чуть не упал. Он весь дрожал. Ему было плохо. Тяжелое похмелье.
Он повернулся. Зеленые джунгли, казалось, выпрыгнули словно ниоткуда прямо у него на глазах, темные узлы виноградных лоз, широкие листья и буйно распускающиеся цветы, которые были (розовыми, как сосок хористки)… 
Он снова удивился.
Что такое хористка?
Кстати, а что такое сосок?
Ара вскрикнул, увидав его, вслепую полетел прочь, врезался в толстый ствол старого баньяна и рухнул замертво у его подножия с задранными кверху лапками.
(Его на столик усади, ножки кверху задери.) 
Мангуста взглянула на его полыхающее, заросшее щетиной лицо и сдохла от закупорки сосудика в мозгу.
(Сейчас войдет сестричка с ложкой и стаканчиком.) 
Жук, деловито карабкающийся вверх по стволу пальмы, почернел и рассыпался в прах — крошечные голубые электрические искорки на мгновение мелькнули между его усиками-антеннами.
(И станет капать ему сок прямо из карманчика.) 
«Кто я?» 
Он не знал.
«Где я?» 
Какое это имело значение?
Он пошел — вернее, заковылял — к краю зарослей. Голова кружилась от голода. Звук шагов по земле глухо отдавался в ушах, как толчки бешеной крови. Его мозг был пуст, как мозг новорожденного младенца.
Он был на полпути к кромке зелени, когда та раздвинулась и из нее вышли трое мужчин. Потом четверо. Затем их стало шестеро.
Это были ребята с гладкой коричневой кожей.
Они уставились на него.
Он уставился на них.
Кое-что стало возвращаться.
Шестеро превратились в восемь. Восемь стали дюжиной. Все они сжимали в руках копья. Они начали поднимать их с угрозой. Человек со щетиной на лице посмотрел на них. На нем были джинсы и старые стоптанные ковбойские сапоги — больше ничего. Туловище — белое, как брюхо сазана, и жутко исхудавшее.
Копья поднялись высоко вверх. Потом один из коричневых — вожак — стал гортанно выкрикивать одно и то же слово, снова и снова, звучащее как «Йун-на!». 
Ага, кое-что возвращалось.
Точненько.
Прежде всего его имя.
Он улыбнулся.
Эта улыбка была как красное солнце, прорвавшееся через темную тучу. Она обнажила ярко-белые зубы и поразительные сверкающие глаза. Он протянул им свои лишенные линий ладони в универсальном жесте мира.
Перед силой этой улыбки они спасовали. Копья упали на песок; одно копье упало острием вниз и застыло под углом, покачиваясь.
— Вы говорите по-английски?
Они только смотрели.
— Habla espanol? 
Нет, они не говорили по-испански. Они определенно не habla на ё…м espanol.
Что это значит?
Где он?
Ладно, со временем это придет. Рим строился не за один день, как и Акрон, и, кстати, Огайо. И место не имеет никакого значения.
Место, где делаешь остановку, никогда не имеет значения. Лишь бы ты был там… и стоял на ногах.
— Parlez-vous francais?
Никакого ответа. Они уставились на него, завороженные.
Он попробовал заговорить по-немецки, а потом расхохотался над их тупыми овечьими лицами. Один из них принялся беспомощно всхлипывать, как ребенок.
«Они простые ребята. Примитивные, простые, неграмотные. Но я могу использовать их. Да, я могу отлично их использовать». 
Он приблизился к ним, по-прежнему держа открытыми свои выставленные ладони без линий и все еще улыбаясь. Его глаза искрились теплым и безумным весельем.
— Меня зовут Расселл Фарадей, — произнес он тихим ясным голосом. — У меня — своя миссия.
Они уставились на него во все глаза, превратившись в живое воплощение ужаса и восхищения.
— Я пришел вам помочь.
Они начали падать на колени и склонять головы перед ним, и когда его темная, темная тень упала на них, его улыбка стала шире.
— Я пришел научить вас, как стать цивилизованными!
— Йун-на!  — с радостью и ужасом всхлипнул вождь. И когда он стал целовать ноги Расселла Фарадея, темный человек начал смеяться. Он смеялся, и смеялся, и смеялся.
Жизнь — такое колесо, на котором долго не удержится ни один человек.
И все всегда кончается тем, что, описав круг, оно снова возвращается к исходной точке.

Февраль, 1975 — декабрь, 1988